Сергей Старшинов

ФЕРМА

Книга 1

Сеть

Фантастический триллер К читателю

Перед тобой, уважаемый читатель, — трилогия «Ферма». Книга, в которой её автор, Юрий Арамович Авакян, собрал воедино размышления и знания всей своей жизни. Это попытка дать ответ на вопросы — кто мы, откуда пришли, почему устроены именно так, в чём смысл всего этого и какова истинная цена человеческих страданий.

История этой рукописи неотделима от истории её создателя — человека удивительной судьбы и редкой одарённости.

Юрий Арамович Авакян родился 24 сентября 1951 года в Тбилиси. После окончания педагогического института имени Пушкина он, казалось бы, выбрал путь науки — работа старшим научным сотрудником в филиале ВНИИ «Генетика» в Чаренцаване, затем — в лаборатории антропологии Института истории, этнографии и археологии АН Грузии. Он изучал генетические особенности населения западной Грузии, опубликовал ряд научных трудов в академических изданиях. Позже был Сухуми, где он исследовал воздействие препаратов из печени катрана на онкологические заболевания.

В 1977 году он переехал в Москву и поступил на службу в Московский филиал ВНИИХИМПРОЕКТ в должности старшего научного сотрудника.

Но наука постепенно уступала место творчеству, и в 1983 году Юрий Арамович был принят на должность главного художника в МПКиО «Сокольники». Был удостоен золотой медали ВДНХ СССР за выдающийся вклад в оформление территории парка и организацию праздничных мероприятий. За активное участие в подготовке и успешном проведении XII Международного фестиваля молодёжи и студентов в столице получил благодарность от Главного управления культуры Мосгорисполкома.

А параллельно всегда была литература. Его первая повесть «О соколе, летящем поднебесье» была опубликована в 1983 году сначала в журнале «Литературная учёба», и чуть позже — в альманахе «Истоки. Стихи и проза молодых». Уже тогда, с её мистическими нотками, она предвосхитила многие темы «Фермы».

Повесть эта, к слову сказать, была переведена и издана в Болгарии и вызвала широкий отклик у читателей. Ведь в то время описание переселения души человека в сокола было темой довольно смелой несмотря на то, что она затрагивала вечные вопросы жизни и смерти, поиска истины и встречи с необъяснимым.

В 1990 году в издательстве «Молодая гвардия» вышел сборник его повестей «Сын благословенный». Критики отмечали, что в его произведениях реальность переплеталась с «головокружительными, фантастическими событиями». К другим его наиболее известным произведениям относятся повести «Чёрный ангел» и «Золотые пчёлы».

Юрий Арамович много работал с научно-популярной и этнографической литературой. Является соавтором нескольких разделов и автором более 50 иллюстраций к одному из изданий «К краниологии древнего и современного населения Кавказа» Малхаза Григорьевича Абдушелишвили.

И здесь важно сказать ещё об одной грани его дарования. Говорят, что способности — и писательские, и к рисованию, и к музыке — часто проявляются у человека одновременно. Так было и с Юрием Арамовичем. В Тбилиси он получил художественное образование, учился на художника-скульптора. Рисунок был для него таким же естественным языком, как и слово. Почти всё, что он писал, он тут же рисовал.

А ещё у него был абсолютный слух. Он великолепно владел художественным свистом — мог исполнить любое классическое произведение, от оперных арий до симфоний. Этот редкий талант был его неизменным хобби и ещё одним проявлением его одарённости.

В 1991 году под псевдонимом Г.А. Старшинов он опубликовал книгу «НЛО — Загадка столетия». «Авак» на армянском языке – старший, и Юрий Арамович переделал свою фамилию на русский манер. Г.А. – Георгий Арамович, Георгий – церковная форма имени Юрий. Позже он будет публиковаться под псевдонимом Сергей Старшинов – по его мнению имя Сергей хорошо сочеталось с фамилией Старшинов и звучало гармонично.

Потом была работа с материалами криптозоолога Майи Генриховны Быковой, по чьей личной просьбе Юрий Арамович подготовил к печати и издал её книгу «Легенда для взрослых. Размышления о потаённом живом», которая представляет собой научно-художественные этюды, основанные на опыте тридцатилетней работы автора в изучении проблемы снежного человека. Одних знаний, накопленных в этой области Майей Генриховной, было достаточно для написания книги, но главное — ей не однажды удалось увидеть это существо!

А в 1994 году Юрий Арамович при поддержке информационно-издательского центра САМПО издал второй, воссозданный им том поэмы Николая Васильевича Гоголя «Мёртвые души». Эта работа считается примером литературной реконструкции, основанной на изучении стиля и замысла автора, и принесла Юрию Арамовичу наибольшую известность в литературном мире.

Юрий Арамович Авакян осуществил то, что считалось невозможным — он вернул миру утраченный второй том, а затем, следуя изначальному замыслу Гоголя, написал и третий том, завершив трилогию.

После окончания работы над «Мёртвыми душами» через некоторое время Юрий Арамович тяжело заболел. Борьба с болезнью заняла всё его время, но именно тогда, понимая, что оно на исходе, он решил воплотить в жизнь все те идеи и размышления, что зрели годами.

Генетика, биология, вопросы — откуда мы, кто мы, почему на Земле три расы людей, что вообще происходит на этой планете, лекции Дэвида Айка, фильм «Матрица», книги криптозоолога Майи Быковой о загадках Земли — всё постепенно складывалось в единую картину.

Юрий Арамович всегда носил с собой блокнот и ручку. И когда его посещали интересные мысли, он прямо на ходу — в транспорте, за завтраком, обедом или ужином — доставал блокнот и записывал, записывал. Мог проснуться среди ночи и уйти с головой в писательство — он любил работать по ночам.

Так родилась трилогия «Ферма», написанная на одном дыхании, — роман-предупреждение, переворачивающий привычные представления о месте человека в мироздании. Он хотел не просто поделиться мыслями, он мечтал, чтобы эта история была экранизирована. «Это был бы наш ответ их “Матрице”», — говорил Юрий Арамович.

Юрий Арамович закончил работу над книгой в 2006 году. В 2007 году первая часть трилогии была напечатана, но в тот момент его здоровье сильно ухудшилось, и вторая и третья части так и остались в рукописи — издать их уже не получилось... Умер Юрий Арамович 8 февраля 2009 года.

Те, кому довелось прочитать всю трилогию, отмечали необычайную проницательность автора. Слишком многое в этой книге кажется похожим на страшную правду. Эта книга как будто стирает границу между вымыслом и реальностью, предлагает задуматься об очень многих вещах и побуждает искать собственные ответы на вопросы, которые человечество задаёт себе веками. Возможно, кто-то, прочитав её, захочет сам отправиться на поиски истины.

Почему мы публикуем «Ферму» именно сейчас? Есть старая мудрость — всему своё время. Книга, словно живой организм, сама выбирает момент, чтобы начать говорить с читателем. Сегодня, когда мир сотрясают войны и смута, когда зло перестало прятаться, а правда всё чаще кажется страшнее любого вымысла, — видимо, настал её час.

В конце «Фермы» есть слова, которые обретают особый смысл. Герой третьей книги, стоя перед лицом неминуемой гибели, неожиданно осознаёт:

«Нет удела печальнее воплощения… — вдруг, словно бы грустной и в то же время светлой мелодией, возникла у него в мозгу неизвестно откуда пришедшая и еле слышная фраза...»

Но, осознав это, он находит в себе силы для последнего, решительного шага. Он понимает, что даже в самой тёмной бездне есть место для выбора, для подвига, для надежды.

«Так стало быть, и вправду недаром привело меня сюда всевидящее Провидение. Ведь всё в этой жизни неслучайно, и даже то, что я сейчас нахожусь здесь, в этом месте. Именно я!» — подумал он, чувствуя в себе новую, незнакомую доселе спокойную силу, пришедшую к нему вместе с этими внезапными и совершенно неожиданными для него самого мыслями.

Юрий Арамович не просто придумал историю. Будучи человеком хорошо образованным, пытливого ума и исследователем по призванию, он сумел разглядеть то, что многие предпочитают не замечать — или просто не в силах увидеть за привычной картиной мира.

Провидение распорядилось так, чтобы эта книга вышла в свет именно теперь, когда мы больше всего нуждаемся в ответах.

Когда вы будете читать эту трилогию, помните — каждый из вас может увидеть в ней что-то своё. Кто-то воспримет её как фантастику, кто-то — как мистический триллер. А кто-то, возможно, задумается о более глубоких вещах.

Юрий Арамович был не просто писателем. Биолог и генетик по образованию, он много лет занимался наукой. И вопросы, которые волновали его всю жизнь, были фундаментальными.

Многие ведь чувствуют, что всё не так просто на нашей планете. Слишком много загадок и артефактов не вписываются в привычные научные догмы. Слишком многое указывает на то, что официальная картина мира — лишь верхушка айсберга. История человечества хранит больше тайн, чем мы привыкли думать. И, возможно, именно поэтому такие книги, как «Ферма», находят отклик в сердцах читателей — они дают пищу для размышлений там, где официальная наука предпочитает отмалчиваться.

Может быть, действительно пора остановиться и спросить себя — откуда всё это? И почему?

Читайте. Думайте. И делайте свои выводы.

В завершение хочу выразить искреннюю признательность всем, кто помог этой книге увидеть свет.

Особая благодарность моим близким друзьям — Александре и Сергею Брюсовым. Они всегда поддерживали меня, и особенно в самые трудные времена, помогали советом и делом.

Ими был создан сайт https://deadsouls2.ru, посвящённый творчеству Юрия Арамовича, который они на протяжении многих лет поддерживают. Благодаря их труду у людей появилась возможность узнать о втором воссозданном и третьем томе «Мёртвых душ», познакомиться с аудиокнигой, следить за жизнью спектакля. Теперь на этом же сайте доступна для чтения и скачивания трилогия «Ферма».

Отдельная благодарность — первым читателям трилогии, тем, кто познакомился с «Фермой» ещё в рукописном варианте. Их тёплые отзывы и вера в эту книгу придавали мне сил — и уверенность, что книга найдёт своего читателя.

И ещё одна, сердечная благодарность — Юлии Михайловой Якобсон за дизайн обложек — она сумела очень хорошо передать дух книги. Низкий поклон Юрию Арамовичу — за его труд, за его талант, за всё, что он успел создать и оставить нам. Он творил до последнего дня и оставил после себя богатейшее наследие.

Я очень надеюсь, что его голос будет услышан. Что мы смогли донести его до вас, наши читатели.

Светлана Владимировна Авакян, вдова и хранительница наследия Юрия Арамовича 2026 год

Контакты

Все вопросы, связанные с публикацией, приобретением материалов, предложения о сотрудничестве, а также ваши отзывы вы можете направлять по контактам, указанным

на сайте https://deadsouls2.ru

Предисловие

До прихода в психологию почти двадцать лет я проработала в медиа (радио, кино, ТВ) и IT -сфере. И как ни парадоксально, именно IT-сфера оказалась для меня самой щедрой на знакомства с интересными людьми. В их числе представители разных профессий: артисты, врачи, писатели, композиторы, учителя, учёные, психологи, музыканты, архитекторы, художники. Список, если хорошенько покопаться в памяти, можно продолжать до бесконечности.

Благодаря такому богатому окружению я поневоле напитывалась различными знаниями, поскольку разработка сайтов, которой я занималась, — не просто переговоры с клиентом, структура и контент. Для меня это всегда было глубокое погружение в суть проекта — будь то клиника, киностудия или пекарня.

Так в 2006 году я познакомилась со Светланой Авакян. Требовался сайт для производства диетических продуктов. Мы начали работать, подружились. Однажды Светлана пригласила меня к себе, обещала познакомить с супругом, Юрием Арамовичем. Я тогда даже не догадывалась, какой сюрприз меня ждёт. Юрий Арамович сразу расположил к себе — тёплый приём, искренняя заинтересованность собеседником, естественность — всё это создавало ощущение, что ты знаешь его много лет.

С ним можно было часами говорить на самые разные темы — и каждый раз ты выходил из разговора с ощущением, что мир стал чуточку понятнее и одновременно загадочнее. Потрясающая память, глубочайшая эрудиция, невероятная начитанность... он действительно был человеком редкого дарования. Я часто советовалась с ним по разным вопросам, и во многом он был для меня безусловным авторитетом. Но что особенно ценно — в каких-то вещах мы принципиально расходились. И это делало общение ещё более интересным, настоящим, заставляло думать, искать, спорить.

Тогда я узнала, что передо мной — автор второго, воссозданного тома «Мёртвых душ», уже ставшего литературным событием. Но трилогия, как с самого начала задумывал Николай Васильевич Гоголь, оставалась незавершённой. Вдохновлённый откликами читателей и признанием специалистов, Юрий Арамович решился на невероятное — дописать и третий том, следуя изначальному замыслу классика.

Юрий Арамович в то время уже тяжело болел и знал, что времени остаётся немного. Мне довелось быть свидетелем того, с какой самоотдачей он работал. Третий том был закончен в мае 2008 года, за несколько месяцев до его ухода.

«Ферма» же, книга, в которую он вложил все свои знания, сомнения, поиск, уже была написана и я её, конечно же, прочитала. Меня она поразила не столько фантастическим сюжетом, сколько вопросами, которые она оставила после себя. Юрий Арамович писал, не навязывая ответы, а заставляя читателя думать. Юрий Арамович, Светлана и я вместе много обсуждали сюжет, думали, как помочь осуществиться мечте Юрия Арамовича – снять фильм. Но, к великому сожалению, мечта так и осталась мечтой…

После его смерти мы вместе со Светланой приняли решение создать сайт, посвящённый творчеству Юрия Арамовича, чтобы как можно больше людей узнало о существовании полной версии «Мёртвых душ». И теперь на этом же сайте мы публикуем и «Ферму».

«Ферма» — не обычный роман. Это роман-предупреждение, переворачивающий привычные представления о месте человека в мироздании. Книга, которая заставляет задуматься.

Ведь человечество привыкло считать себя венцом эволюции, хозяевами планеты и единственными разумными существами во Вселенной. Но что, если это — лишь иллюзия? Что, если вся наша цивилизация, культура, наука и история — всего лишь тщательно продуманная декорация, за которой скрывается страшная правда?

Действие книги начинается с того, что к частному детективу обращается за помощью перепуганный молодой учёный — единственный выживший из закрытой лаборатории «Палеогенетики». То, что он рассказывает, звучит как бред сумасшедшего. Детектив не верит, но берётся за дело.

И запускается цепь событий, которая приведёт к открытию чудовищной истины.

Трилогия «Ферма» — это эпическое полотно, в котором переплетаются судьбы людей, рискнувших заглянуть за грань дозволенного. Это история о предательстве и героизме, о научном прозрении и искушении властью, о борьбе с силой, превосходящей человеческое понимание. И, наконец, о главном выборе — смириться с участью, уготованной людям теми, кто считает себя хозяевами или бороться за своё истинное предназначение.

Я благодарна судьбе за знакомство с Юрием Арамовичем. И я очень рада, что теперь у этой книги есть возможность найти своего читателя.

Александра Брюсова, психолог

2026 год

ГЛАВА 1

«НИКОГДА НЕ ЗВОНИ В АКАДЕМГОРОДОК»

На город опускался тихий летний вечер, рабочий день уже близился к концу, когда в кабинете у меня вновь возникла Вероника и, притворивши за собой дверь, произнесла, несколько понизив голос:

– Андрей Николаевич, там Вас спрашивает какой–то странный молодой человек, говорит, что Вам якобы звонили по поводу него. Только имейте в виду, по-моему, он немножечко того…, – и она пошевелила своими розовыми, наманикюренными пальчиками у виска.

– Ах, да! Это, должно быть внук, Софьи Петровны. Помнишь, работала в бухгалтерии министерства юстиции такая полная пожилая блондинка? Всё время говорила мне: «Андрюша, Вам непременно нужно жениться», – ответил я.

– Ну откуда мне знать Вашу Софью Петровну? Но в отношении того, что Вам надо жениться, она была совершенно права, – сказала Вероника, глянув на меня с вызывающей улыбкой и вздохнув так, что шёлковая блузка, обтягивающая её весьма незаурядные формы разве что не затрещала по швам.

– Ладно, зови его. Меня предупредили о том, что он может произвести странное впечатление, но я думаю, что мы с ним как-нибудь справимся, – сказал я, с чем Вероника и выскользнула в приёмную.

Из–за закрытой двери раздался её голос, вероятно, это она предлагала позднему посетителю пройти в кабинет, а затем за дверью послышалась какая–то возня, дверная ручка задрожала и задёргалась, и я услыхал довольно высокий голос, как надо думать, принадлежащий тому самому, не вызвавшему у Вероники доверия, молодому человеку:

– Девушка, у Вас, кажется, дверь захлопнулась, невозможно открыть, – несколько раздражённо произнёс молодой голос.

– Да нет же! Дверь тут совершенно ни при чём! Просто Вы дёргаете не в ту сторону! Честное слово, как маленький. Хорошо, что ещё ничего не сломали! – строго проговорила Вероника и, отворив дверь, впустила ко мне посетителя.

Софья Петровна, звонившая мне сегодня с утра по телефону, говорила, что с её внуком приключилась какая–то непонятная и неприятная история, которая может показаться мне невероятной, но, тем не менее, она просила меня отнестись ко всему, что он мне расскажет с полнейшим доверием и не обращать внимания на несколько необычный наряд Лёши (так его звали) и некоторые странности в его поведении. Ещё я узнал от неё, что, несмотря на достаточно юный возраст, Лёша успел уже защитить кандидатскую диссертацию, потому что с детства, как она выразилась, «был необыкновенно одарённым ребёнком», что работает он в какой–то засекреченной лаборатории, вероятно настолько засекреченной, что там и в наше непростое время, когда на науку почему–то не хватает средств, продолжалась некая научная деятельность, и что неприятности его как раз были связаны с той самой необыкновенно засекреченной работой, которой он занимался.

Появившийся на пороге моего кабинета лет двадцати молодой человек, без сомнения выглядел весьма необычно: пиджак от хорошо сшитого дорогого костюма дополняли розового цвета дамские тренировочные брюки с широкими белыми лампасами и дыркой на правом колене. Из–под пиджака глядела майка в сетку, а половину худого и нервного его лица закрывали в массивной оправе очки с толстыми линзами. Он растерянно и явно стесняясь своего вида, замялся у двери, словно бы не решаясь приблизиться к моему столу.

– Если не ошибаюсь, Лёша Михайлов? – спросил я, на что он растерянно кивнул в ответ и послушно уселся в предложенное ему мною кресло.

– Что ж, очень приятно, Лёша! А я Коростылёв Андрей Николаевич. Когда–то служил с Софьей Петровной, как говорится, «по одному ведомству». Сейчас же, как видите, у меня своё агентство – «Коростылёв и партнёры». Занимаюсь всем понемногу – и адвокатской деятельностью, и оперативно–розыскной, и охранной. Так что, давайте– ка, рассказывайте, что там у Вас стряслось, ну а я чем смогу, тем и постараюсь Вам помочь.

– Да, бабушка мне уже говорила, что если кто–нибудь и сумеет меня понять, то это, наверное, только Вы, Андрей Николаевич. Потому–то мы и не стали обращаться в милицию. Вряд ли мне там поверят. Скорее же всего скажут, что я просто сумасшедший, да к тому же ещё и посадят.

– Ну, если потребуется, то мы и в милиции отыщем людей, способных Вас понять, – сказал я, стараясь приободрить странного своего посетителя.

– Боюсь, Андрей Николаевич, что людей, способных по-настоящему понять то, что я хотел бы рассказать Вам, просто не существует, – ответил он.

– Лёша, давайте сделаем так – Вы успокойтесь, соберитесь с мыслями и рассказывайте всё по порядку. Рассказывайте всё, что сочтёте нужным, а там посмотрим. Я просто уверен в том, что скоро мы всё сумеем расставить по своим местам, – сказал я ещё и не подозревая, что уже через несколько мгновений вся прежняя моя жизнь, та – в которой был я главой преуспевающей фирмы, майором в отставке, успевшим ещё мальчишкой пройти мясорубку афганского плена и войны, сумевшим не только уцелеть там, но выжить и в это наше непростое время, вдруг, в одночасье закончится, а вместо неё начнётся какой–то сумрачный, кровавый бред, из которого и мне, и всем тем, кто так или иначе соприкоснётся с ним, придётся выбираться долго и мучительно, не день и не два, не месяц и не год, а не поддающееся измерению количество времени. Потому что там, где окажусь я, столь самонадеянно и неосмотрительно взявшийся за это злополучное дело, не существует ни завтра, ни вчера, ни прошлого, ни будущего. А есть лишь нечто – какое–то напоминающее непрекращающийся ночной кошмар действо, которое невозможно объять обыденным человеческим рассудком, так, чтобы тот не захлебнулся, помутившись от ужаса при виде открывшейся ему страшной реальности.

– Сейчас. Дайте только секундочку – соберусь с мыслями, – сказал Лёша, а затем, взъерошив волосы, наверное, для того, чтобы таким вот образом придать себе больше решительности, спросил: – А, сколько у меня есть для этого времени?

– Да сколько угодно. Пока не расскажете мне всё, что считаете необходимым рассказать, – ответил я, и, нажав на клавишу селектора, сказал:

– Вероника, если у тебя больше нет дел, то можешь быть свободна.

Но тут, неожиданно дверь моего кабинета распахнулась и в её проёме, на фоне тёмной приёмной показалась Вероника. Глядя на сидящего в кресле Лёшу, она заговорила вдруг совершенно незнакомым мне, и каким–то скрипучим, с редкими пощёлкиваниями голосом:

– Тебя предупреждали, кажется, Лёша, чтобы ты держал язык за зубами! А тем более, не смел бы звонить в Академгородок!

Поначалу мне это показалось даже не столько странным, сколь смешным, но увидев реакцию несчастного Лёши на сию плохо поддающуюся объяснению выходку Вероники, на то, как он, сжавшись в комок, закрыл лицо руками, я понял, что ему тут вовсе не до смеха.

– Вероника, что это с тобой? Что за глупые шутки? Какой ещё Академгородок? – спросил я, с недоумением глядя на свою красавицу секретаршу, которая словно бы ни в чём не бывало, переведя взгляд с забившегося в кресло Лёши на меня, сказала обычным своим тоном:

– Ну, так я пойду, Андрей Николаевич? Уже шесть. Бумаги все в порядке…

– Какой Академгородок, Вероника? Я, кажется, у тебя спрашиваю! – сказал я, слегка повысив голос.

– Что, Андрей Николаевич? Не поняла Вас? – вскинула она на меня полные невинности глаза.

– Ты что, шутить со мной вздумала? О каком это Академгородке ты только что говорила? – рассердился я.

– Ничего не понимаю, – сказала Вероника, пожимая плечами, – какой ещё Академгородок.

Но тут зазвонил телефон и я, махнувши рукой, сказал:

– Ладно, иди, завтра с тобой разберусь…

– Ну, наконец–то, дождалась! – ответила с нагловатой улыбкою Вероника и зыркнув в сторону Лёши злыми глазами, так, что тот снова вздрогнул, и с видом человека, готового без промедления спасаться бегством заёрзал в своём кресле, вышла из кабинета.

Когда дверь за Вероникой затворилась и стук её каблучков стих в глубине коридора, я налил Лёше воды в стакан и сказал:

– Давайте–ка, Лёша, выкладывайте всё начистоту. И про этот Академгородок тоже…, – а сам взялся за трубку не перестававшего трезвонить телефона, уже догадываясь, кого я сейчас, скорее всего, услышу.

Как я и думал, это была Татьяна. Голос её скороговоркой затрещал что–то на том конце телефонного провода, а я, чертыхнувшись про себя, стал ждать очередной порции тех замешанных на претензиях и глупых капризах обвинений, из которых, собственно, и состояла наша с ней совместная жизнь в последние полгода.

«Какое счастье, что у меня хватило ума, не жениться на ней в своё время», – подумал я, стараясь даже не вникать в смысл льющихся на меня из трубки потоком слов. Но постепенно поток этот стал иссякать, и она разве что не торжественно возгласила:

– Всё, Коростылёв, хватит с меня такой жизни! Я давно собиралась это тебе сказать, но всё жалела тебя, думала, что ты ещё не безнадёжен, что, может быть, постараешься измениться! Но сейчас уже терпение моё полностью исчерпано, ты опять, скорее всего, нарочно не позвонил Нине Степановне по поводу билетов на премьеру. Ну, так знай, ты получишь то, чего давно заслуживаешь! Я ухожу от тебя к Павлику! Он-то любит меня по–настоящему, а не так как ты!

– Вот и слава Богу! Жаль, что не знаю этого твоего Павлика, но можешь передать ему мои соболезнования, – сказал я.

– Не смешно, а очень даже глупо, – ответила Татьяна и добавила, словно бы ни в чём не бывало: – Да, тут звонила тебе какая-то Софья Петровна, сказала, что якобы не может дозвониться к тебе в офис; хотя я, кстати сказать, сразу дозвонилась. Так вот, она просила тебя передать какому–то Лёше, чтобы он срочно позвонил в Академгородок. Там у них, как будто что-то случилось. Телефон, она сказала, этот Лёша должен знать. Всё прощай, и даст Бог я больше уже никогда не увижу этой твоей наглой рожи! – с чем она и положила трубку.

Стыдно признаться, но в то мгновение я был неподдельно счастлив. Но не успел я вернуться к разговору с не на шутку перепуганным Лёшей, как телефон зазвонил вновь.

«О, Господи, наверное, снова она. Видимо не всё ещё успела сказать», – подумал я, и, извинившись перед молодым человеком, снова взялся за телефон. Но нет, на сей раз то была не Татьяна. Трубка заговорила незнакомым мне мужским голосом со звучащей в нём наглой нервической ноткой:

– Эй, там! Коростылёва мне позови! Мне Коростылёв нужен, слышишь, ты?!

– Коростылёв слушает, – ответил я, не обращая внимания на наглый тон звонившего. Мало ли какого пошиба люд может звонить ко мне в контору, так что ни нахрапом, ни тоном меня не прошибёшь.

– Слушай, ты, Коростылёв, передай тому козлу, что сидит сейчас у тебя в кабинете, чтобы не смел он звонить в Академгородок! Да и сам не звони, если жить хочешь! Понял, мудила?! – раздалось в трубке.

– Хорошо, передам, – ответил я, – а кто это говорит, позволительно ли будет узнать?

– Узнаешь, скоро ты всё узнаешь, если, конечно же, будешь «хорошим мальчиком». А пока что можешь звать меня «Павликом», козёл!

«Господи, и этот тоже «Павлик»! Что–то подозрительно много «Павликов», за какие-то две минуты» – подумал я, и покуда наглый Павлик не успел ещё положить трубку, спросил:

– А можно узнать, откуда это «Павлик» звонит мне? Не стесняйся, «Павлик», выкладывай, всё равно ведь узнаю. Ведь у меня тут все телефоны на «прослушке».

– От тебя и звоню, милый, от тебя. Из твоей прекрасной квартирушечки. Вот и Танька твоя тут рядом со мной лежит. Эй, Танька, давай–ка, хрюкни чего–нибудь Андрею Николаевичу в трубку! Хрюкни, не стесняйся! – произнёс наглый голос и через мгновение в трубке действительно словно бы что–то забулькало и послышалось какое–то глухое хрипение, показавшееся мне до странности знакомым, потому что я не раз слышал подобные страшные звуки во время плена в Афганистане – так хрипит пленник, которому моджахеды только что перерезали горло.

– Татьяна, это ты?! Татьяна, что там у тебя приключилось?! – крикнул я в трубку предчувствуя неладное, но в ответ мне раздавалось одно лишь хриплое бульканье, а затем снова возник прежний наглый голос:

– Ну, всё, она устала с тобой перехрюкиваться. Понял, козёл! – и раздался взрыв идиотического хохота, а затем на том конце провода с грохотом бросили трубку.

– Так, Лёша, сейчас мы с тобой съездим ко мне домой, и ты мне всё расскажешь по дороге в машине, – сказал я, поспешно собираясь, и запирая ящики стола с хранящимися в них многочисленными секретами, за которые многие и многие из нынешних власть предержащих, не скупясь, выложили бы весьма круглые суммы.

– Хорошо, я поеду, Андрей Николаевич. Но только можно было бы машину подогнать поближе к подъезду, чтобы мне сесть в неё сразу же без промедления? – сказал Лёша.

– Нет проблем, подгоню к самому подъезду, – сказал я, переставая уже чему бы то ни было удивляться, но то, о чём я услыхал позже от съёжившегося от страха и готового разве что не забиться под сидение моего «Ауди» Лёши, заставило меня не только изумиться, но признаться ещё и усомниться в его психическом здоровье.

– Вы, Андрей Николаевич, наверное, уже слышали от моей бабушки о том, что я работаю в одной закрытой лаборатории, и что я учёный–биолог, хотя сейчас больше похожу на бродягу, если судить по этому наряду, – говорил Лёша, с опаской поглядывая на идущие с нами в одном потоке машины. – Просто нацепил на себя то, что попало под руку, потому что времени тогда было в обрез… Вы не поверите, Андрей Николаевич, но меня совсем недавно собирались убить, – сказал Лёша и вдруг заплакал, а я, взглянув на его худые, сотрясающиеся в рыданиях плечи, на стриженый светлый затылок понял, что он ещё, в сущности, попавший в какую–то большую беду мальчишка, и что ему и в самом деле очень и очень страшно, и единственное чего ему в эти минуты по–настоящему хотелось бы, так это и впрямь, забиться под сидение моего автомобиля и сидеть там всю дорогу не вылезая.

– Ладно, Лёша, успокойся, – сказал я, – и давай–ка, расскажи мне всё по порядку о том, что там у тебя приключилось, что это там за ерунда с Академгородком, и почему туда нам с тобой нельзя звонить?

– Не знаю, как и начать, – сказал Лёша, утирая слёзы, – потому что всё, что я Вам сейчас попробую рассказать, для непосвящённого очень сильно «попахивает» психиатрической клиникой. Да мне и самому, порой, кажется, что такого просто не может быть. Не должно быть!… Понимаете, я работаю в лаборатории «Палеогенетики», но это название, просто для отвода глаз. На самом деле мы занимались несколько иными проблемами, а сейчас залезли в такие дебри, такое вытащили на свет, что и сами в это не можем поверить. Хотя, что значит «не можем»… ведь один я только и остался в живых, – и он снова заплакал, уткнувши лицо в ладони.

– Вот, отпей глоток, полегчает, – сказал я, протягивая ему фляжку с коньяком, которую достал из «бардачка» и, стукнув зубами о край круглого горлышка, он сделал глоток и, поперхнувшись крепким напитком, закашлялся.

– Так чем же вы там занимались в этой своей лаборатории таким, из–за чего на всех вас кто–то объявил охоту, если, конечно же, это не секрет? – спросил я, глядя перед собой на дорогу.

– Какой уж сейчас может быть секрет, – махнул рукой Лёша.

– Ну, всё же – закрытая лаборатория, наверняка с тебя брали какую–нибудь подписку о неразглашении результатов работы. Так ведь всегда бывает в подобных случаях.

– Все правильно, и подписка была, и закрытая тематика. Только то, что произошло, не имеет прямого отношения к нашей тематике. Это, можно сказать, побочный эффект. Вылезло в процессе работы. Мы и сами не ожидали того, на что наткнулись. А сейчас, если информация о том, до чего нам удалось докопаться, станет широко известна, то уверяю Вас, большая часть человечества попросту лишится рассудка, потому что такое знание о себе невозможно пережить. От него нельзя взять и отмахнуться, как от чего–нибудь, что вроде бы и не имеет к нам прямого отношения, как, к примеру, ядерное оружие. Ну, лежит оно себе где–то на складах, или в шахтах – вот пускай и лежит. Нас это вроде бы как до поры до времени не касается! А здесь, в этом случае, всё совершенно не так. Это ужас, в котором живём все мы, и наши близкие, и родные, и наши дети, совершенно не подозревая о том, что же на самом деле представляет собой эта наша с вами жизнь. Почему, для чего и кем она нам дана. И вот, когда мы наконец–то узнаем эту унизительную и безжалостную правду, то нам разве что и останется только одно – в прорубь с головой, – сказал Лёша, искренне и неподдельно волнуясь.

– Хорошо, Лёша, я вполне допускаю то, что наука может преподнести нам множество сюрпризов. Но, честно говоря, даже и вообразить себе не могу, что же могло тебя так серьёзно расстроить. То, что устраняют членов вашего коллектива меня вообще–то не особенно и удивляет. Такое бывает сплошь и рядом – сделал работу и спасибо тебе, нынче же ты, братец, ненужный свидетель и тебя необходимо убрать. Поэтому, если ты хочешь, чтобы я действительно смог в твоих неприятностях разобраться и по настоящему помочь, то давай–ка, излагай всё поподробнее, а то я и так не особенно силён в этой вашей биологии, а тут ещё какие–то «жуткие» тайны, – сказал я ухмыльнувшись и даже не понимая того, с чем предстояло мне в самом ближайшем будущем соприкоснуться.

– Попробую поподробнее, – сказал Лёша, и, призадумавшись, потёр себе лоб. – Лаборатория наша работала над тем, что можно было бы назвать «генетическим оружием»…

– Первый раз слышу, – сказал я, – хотя назвать меня человеком неинформированным нельзя.

– Да, «генетическим оружием», – ответил Лёша. – Просто чем глубже мы погружались в тематику, тем больше появлялось фактов, которые невозможно было объяснить простыми совпадениями. Причём самое интересное заключается в том, что многие из этих фактов известны практически всем, можно сказать, со школьной скамьи. И вот когда мы попытались объединить их между собой, связать подобием некой теории, а затем уже проверить их экспериментально, то тут всё и началось, все эти жуткие убийства… – и он снова всхлипнул, горестно покачав при этом головой.

– Ты, Лёша, рассказывай, рассказывай, не тяни. А то мы скоро уже приедем, и я, откровенно говоря, боюсь, что нам с тобой будет не до разговоров, – сказал я, стараясь хотя бы так подбодрить своего спутника.

– Видите, Андрей Николаевич, поподробнее не получается. Если же в двух словах, то всех нас тут разводят, словно кроликов на ферме, или же, как свиней в свиноводческом хозяйстве, – отозвался Лёша и выразительно посмотрел на меня.

– Чушь какая–то, что ещё за свиноводческое хозяйство? Честное слово, мне трудно обнаружить связь между свинофермой и генетическим оружием, – усмехнулся я, подумав о том, что может быть парень и вправду немного не в себе.

– Думаете, что я «чокнутый»? – спросил Лёша, словно бы угадав мои мысли, и на его и без того невесёлом лице появилась грустная улыбка. Да, представьте себе, хотя я знаю, что это нелегко так вот сразу уразуметь, но вся наша планета – это гигантский скотный двор, а мы тут просто–напросто – поголовье. Только задумайтесь, сколько уже нас. Подобное воспроизводство немыслимо без постороннего вмешательства. Это я вам как биолог заявляю. Ведь мы самый большой по количеству особей вид млекопитающих на Земле, а это нельзя объяснить ничем, кроме как тем, что называется зоотехникой. Все же остальные разговоры о возросшем уровне жизни и прочей подобной чепухе не выдерживают серьёзной критики. Посмотрите только на страны с высокой численностью населения, и сравните их уровень жизни с той же Европой, и сразу вам многое станет ясным.

– Весёлая картинка! Мы, значит, здесь словно бы свиньи на ферме, а разводит нас, стало быть, Господь Бог? – сказал я, всё ещё считая слова Лёши полнейшей ерундой.

– Да практически так, но, к огромному сожалению, это не Господь Бог. И нам остаётся только надеяться на то, что он спасёт всех нас, – ответил Лёша, и, вздохнув, добавил совершенно уже потерянным тоном. – Вы меня простите, Андрей Николаевич, но мне кажется, что мы с бабушкой несколько ошиблись, когда понадеялись на то, что Вы сумеете отнестись к моему рассказу непредвзято и помочь мне.

– Ты погоди, погоди, Лёша, не спеши с выводами. Дай я разберусь во всём по порядку. Ведь думаю, не забавы ради появился ты сегодня у меня в офисе, а там и посмотрим. Но для этого ты должен будешь рассказать мне всё до конца, несмотря на те подписки, которые давал, договорились? – сказал я, на что Лёша, криво улыбнувшись, отвечал:

– Сейчас уже не получится, потому что мы уже почти что приехали.

– Надо же, оказывается, ты даже знаешь, где я живу? – сказал я, несколь ко удивившись и беря это на заметку.

– Да, ведь бабушка живёт от Вас всего через две улицы, так что нетрудно было догадаться, – ответил Лёша.

– Хорошо, что объяснил, а то я, чуть было не подумал, не экстрасенс ли ты, – сказал я.

– Нет, к сожалению, не экстрасенс, но, тем не менее, с большой долей вероятности могу судить о том, что ждёт Вас сейчас дома, – сказал Лёша, с грустным сочувствием глядя на меня из–за своих толстых очков.

– И всё же, наверное, ты экстрасенс, – попробовал было пошутить я, чувствуя, как внутренности мне словно бы обдало зыбким тревожным холодком. – Пойдёшь со мной или останешься в машине? – спросил я.

– Пойду с Вами, – ответил Лёша, и понуро повесив голову, поплёлся за мной к подъезду.

ГЛАВА 2

ПОБЕГ

У подъезда несли свою неустанную вахту всегдашние старушки, обитающие в любом дворе, каждого российского города в таком количестве, что кажется «имя им легион». Бригада сия, водительствуемая «бабой Галей», при виде меня принялась о чём–то перешёптываться, одновременно пытаясь изобразить на сморщенных своих личиках некое подобие приязненных улыбок, как бы пытаясь этим сказать: «Нет–нет, мы вовсе и не думали говорить о тебе гадости, а этот гниловатый шёпоток – он просто так, сам по себе, и к тебе не имеет совершенно никакого отношения». Поравнявшись с ними, я спросил у них, не видели ли они кого–нибудь подозрительного, кто входил бы в подъезд около часу назад, но они в один голос уверив меня в том, что никого не видели снова, словно по команде, принялись шептаться, как только за нами с Лёшей захлопнулась тяжёлая дверь подъезда. Тревога, охватившая меня ещё в офисе, сейчас сделалась сильнее, постепенно превратившись в уверенность в том, что с бестолковой моей Татьяной и впрямь приключилась какая–то беда. Вот почему я совсем не удивился тому, что, выйдя из лифта, обнаружил дверь в мою квартиру приоткрытой, а сердце моё и без того учащённо бившееся, застрочило тут с удвоенной силой. Вытащив из подплечной кобуры пистолет, я снял его с предохранителя и кивнув на нишу у лифта, шепнул Лёше:

– Подожди меня здесь. Постой вот за этой стеночкой.

На что тот, махнув рукой, отвечал:

– Честно говоря, я думаю, что там давно уже никого нет. Поэтому лучше мне держаться к Вам поближе.

– А не страшно? – спросил я.

– Здесь одному ещё страшнее, – шепнул он мне в ответ.

Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, я отворил её настежь, и, держа пистолет наготове, оглядел пустую прихожую. Весь пол в ней усеян был красными, ведущими из кухни следами, так что создавалось впечатление, будто кто–то, предварительно окунув обувь в ведро с красной краской, не раз и не два прошёлся по прихожей.

– О, Господи, Господи! Снова всё то же самое!… – раздался у меня за спиной еле слышный стон, а затем Лёшу, ухватившегося рукой за дверной косяк стошнило.

Медленно, шаг за шагом, стал я двигаться в сторону кухни, стараясь не ступать на многочисленные цепочки кровавых следов и подойдя к кухонной двери, чья белая поверхность вся была покрыта красным, пятнающим её крапом, легко толкнул её, держа пистолет наготове. Я уже больше не сомневался в том, что мне доведётся увидеть в кухне, но зрелище, открывшееся моим глазам, было во много раз ужаснее и омерзительнее того, что мог я себе вообразить… На полу в большой луже крови лежало обезглавленное тело несчастной Татьяны, а на стоявшем рядом с ним большом кухонном столе располагалось фарфоровое круглое блюдо, с которого таращило на меня пустые красные глазницы женская голова, со слипшимися от крови рыжими волосами. Два захватанных, измазанных стакана с остатками красной жидкости на донышках довершали этот зловещий натюрморт, более походивший на сцену из фильма ужасов, рассказывающего о каких-нибудь пьющих человеческую кровь тварях.

Я сделал ещё пару осмотрительных шагов, стараясь не наследить и не дай Бог, не уничтожить улики, которых здесь должно было быть в избытке, как тут же ощутил такой силы удар, что мне показалось, будто на голову мне обрушился потолок. Ноги у меня подкосились, и я, теряя сознание, повалился на пол, в ту самую лужу крови, в которой уже валялся обезглавленный труп несчастной женщины, которую я, казалось бы, ещё совсем недавно любил.

Не знаю даже, сколько времени провалялся я без сознания, но постепенно ко мне стали возвращаться поначалу скудные и тусклые ощущения. Я почувствовал свой замерзший правый бок, на котором лежал.

«Это, наверное, кровь пропитала рубашку», – появилась в раскалывающейся от боли голове медленная, тягучая мысль. «Какая ещё кровь?», – спросил я у себя и тут же себе ответил: «Ах, да! Ведь я повалился на пол, а там всё было в крови…»

Мысли эти кружили под тёмными сводами черепа и мне казалось, что это кто–то безжалостный льёт из кружки струю кипятка прямо на мой обнажённый, пульсирующий от боли мозг. Затем понемногу, сквозь смеженные мои веки начал пробиваться свет. Я попытался было по возможности шире открыть глаза, но это ни к чему не привело. Лицо моё словно бы превратилось в твёрдую деревянную маску, и я, пытаясь пошевельнуться, застонал.

– Товарищ капитан, кажется, очухался! – услыхал я над собой чей–то голос, зло забаабанивший мне в уши.

– Отлично! Сейчас позвоню в отделение, спрошу, куда его везти – в «обезьянник» или в больницу? – отозвался кто–то второй, находившийся где–то неподалёку, а затем я услышал, как он снял телефонную трубку и принялся набирать номер.

– Товарищ майор, – вновь заговорил этот второй, видимо, дождавшись ответа, – мы уже на месте! Да, прибыли, всё нормально! Один труп – «расчленёнка». Да нет, не весь. Только башку отрезали, а второй ещё дышит. Да, я думаю – сообщник. Не поделили чего–нибудь. Потому что на столе два стакана – видимо кровь пили. Так точно, товарищ майор, я тоже думаю – сатанисты. У этого второго, вся морда кровью измазана. Я вот что хотел спросить – куда его везти? К нам в отделение или в «Склиф»? А то ведь сдохнет по дороге, скажут, что это мы так постарались. Слушаюсь, товарищ майор. Значит, вызываю «скорую» и отправляю с ним Кавардыкова. Есть, товарищ майор! Есть! Так и сделаю, как Вы велите. Есть! – и он положил трубку.

– Слушай, Степан, – проговорил тот же голос, обращаясь к кому–то, кто тоже находился в квартире, – вызывай «скорую», поедешь с ним, и смотри чтобы не сбежал!

– Да куда он такой убежит, – отвечал Степан, – ему уж по всему видать недолго осталось…

– Ладно, ладно! Я пока тут останусь, бригаду с Петровки ждать. Сам понимаешь, здесь криминалисты нужны.

«Так. Значит я подозреваемый, – подумал я, – однако это хорошо, что повезут в «Склифософского», надо и дальше так же лежать не подавая признаков жизни. Если не по дороге, то там уж наверняка найду возможность смотаться. Интересно, кто же это так огрел меня по голове, и куда, кстати, подевался Лёша? Надеюсь, у него было время, для того чтобы успеть сбежать… Что же это они там такого раскопали в своей лаборатории, если даже мне ни за что, ни про что, чуть было не раскроили черепушку? А эти ребята, наверное, простые менты из ПМГ. И как это они решили отправить меня в больницу? Куда проще было бы бросить меня тут подыхать. Это же, конечно, ошибка с их стороны, проявить такую гуманность. А ещё ругают милицию почём зря. Нет, молодцы, хорошие ребята…»

Но скоро в прихожей послышалась какая–то возня, и раздались мужские голоса. Это приехала «скорая». Кто–то, наверное, врач, кого я, конечно же, тоже не видел, потому что так и продолжал лежать без движения, с закрытыми глазами, заглянув в кухню, сказал:

– Мужики, вы бы лучше «труповозку» вызывали. Это, по-моему, уже не наш «клиент».

– Да нет, ещё дышит, – поспешили развеять его сомнения «менты». – Недавно даже застонал, – добавили они для большей убедительности.

– Ну, раз дышит, то давайте, грузите, – сказал невидимый врач и крикнул куда–то сквозь прихожую, вероятно санитарам, топтавшимся на лестничной клетке:

– Эй, ребята, давайте носилки, грузиться будем.

– Только вы как-нибудь поаккуратней, не затопчите тут ничего, – сказал кто–то из ментов.

– Да ладно, капитан, чего ты волнуешься. Первый раз мы что ли? – успокоил его врач.

И я почувствовал, как несколько рук, вцепившись в меня, оторвали моё недвижимое тело от залитого кровью пола и уложили на клеёнчатые тугие носилки стоявшие, как я догадался, тут же в коридоре.

– Документы у него какие–нибудь имеются? – спросил врач.

– Есть – паспорт. Прописан здесь, в этой же квартире. Надо думать «замочил» с кем– то свою сожительницу, а потом не поделили чего–нибудь с подельником. Типичный случай, – ответил капитан, которого я уже стал узнавать по голосу.

– А может, это их обоих кто–то замочил… – попытался было предположить врач, но капитан тут же пресёк эту его робкую попытку:

– Нет, видишь два стакана на столе, из–под крови. Значит, пили двое. Уже после того, как замочили дамочку. А у этого вся рожа в крови, да к тому же, я уверен, что дактилоскопическая экспертиза найдёт на стакане его отпечатки – можешь не сомневаться, – голосом не ведающего сомнений профессионала заявил капитан, а я подумал:

«А что, если и вправду найдут мои отпечатки…», – и признаться, от этой мысли мне не стало легче.

– Да, однако, прямо скажем, шикарная квартирка, – сказал врач, как видно успевший уже осмотреть мои хоромы.

– Не пойму, и чего это только им спокойно не живётся? – сказал капитан.

– С жиру бесятся! – ответил врач.

Но тут санитары подхватили мои носилки, и я, к сожалению, не услышал окончания этой глубокомысленной беседы, тем не менее, понимая то, что если мне когда–нибудь и суждено будет возвратиться под этот кров, то я, скорее всего, не досчитаюсь многих из привычных и дорогих моему сердцу мелочей.

В машине «Скорой помощи», куда задвинули меня вместе с носилками словно бревно, пахло ржавым железом, каким–то грязным тряпьём и блевотиной. Я по– прежнему лежал, стараясь не подавать признаков жизни, и лишь размеренно и тяжело дышал. Голова моя всё ещё отзывалась на каждое биение пульса гулкой болью, но по сравнению с теми, первыми мгновениями, когда ко мне постепенно стало возвращаться сознание, это, можно сказать, уже была не боль. Машина тронулась, скрипя белым металлическим кузовом, и врач вместе с санитаром принялся измерять мне давление.

– Однако не так уж и плохо, как можно было бы ожидать, – сказал он, обращаясь к сопровождавшему меня милиционеру, усевшемуся на каком–то жестяном ящике у меня в ногах. – Сейчас сделаю ему пару уколов, и давление у него нормализуется. Главное, чтобы не было гематомы мозга, но это мы ему уже в «Склифе» сделаем томографию, и там уж будет видно.

– Да хрен с ним, – отозвался милиционер, – подохнет, так одной сволочью будет меньше!

– Ну, наше дело – лечить! А там дальше вы уж сами с ним разбирайтесь, – сказал врач, делая мне укол.

У приёмного покоя «Склифа», как всегда, стояла очередь из нескольких машин. Врач, взяв с собой мой паспорт, пошёл заполнять формуляр о моём сюда поступлении и писать «историю болезни», а милиционер, до того беспокойно ёрзавший на жестяном ящике, сказал, обращаясь к санитару доверительным тоном.

– Слушай, присмотри за ним, пока я схожу «отлить». Кстати, где здесь у вас туалет?

– Иди, иди, без проблем! А «отлить» можешь вон там, – сказал санитар, махнув куда–то в сторону рукой, – спросишь там у мужиков.

Лучшего момента для побега и желать было нечего. Слегка приоткрыв глаза, я увидел санитара, сидевшего между мной, и ведущей вон из машины дверью.

– Где я? – простонал я, делая вид, что только что пришёл в себя.

– Лежи, лежи, не дёргайся. Всё нормально, – ответил санитар.

– Нагнись ко мне поближе, мне надо тебе что–то сказать, – прошептал я, обращаясь к санитару.

– Чего тебе ещё! Сказано лежать, значит – лежать! – надменно «тявкнул» санитар.

– Помираю я! Хочу сказать тебе, где у меня спрятано сто тысяч долларов. А то ведь пропадут, не достанутся никому… – снова зашептал я, чуть ли не замогильным голосом.

– Ну, ладно, так и быть, говори, – снизошёл до меня санитар, заблиставши маслеными глазками и наклоняясь ко мне поближе.

Через несколько секунд этот неудавшийся «искатель сокровищ» уже лежал на моём месте, а я, накинув белый его халат поверх обильно вымазанного засохшей кровью своего одеяния, незаметно выскользнул из машины, и на слабых ещё подкашивающихся ногах побрёл прочь, стараясь как можно скорее выбраться на улицу.

Кое–как добрался я до Садового кольца, где и попытался поймать машину, но водителей, вероятно, смущал мой белый халат, а каждая минута промедления могла бы стоить мне очень и очень дорого. Но всё же есть Бог на небесах: взвизгнули тормоза, и рядом со мной остановился зелёный, изрядно потрёпанный «жигулёнок».

– Куда едем, дарагой? – спросило меня «лицо кавказской национальности», сидящее на водительском месте.

– Пока что поедем прямо, – ответил я, поспешно садясь в машину, и она, сорвавшись с места, покатила в сторону Цветного бульвара.

– А сколка даш зэмлиак за этот «паедим пряма»? – снова спросил меня кавказец– водитель.

– Будешь доволен – не обижу! Знаешь как проехать в Чертаново, на Варшавское шоссе? – спросил я.

– Вах, друг, абижаишь! Я сам живу Варшавская шассе, – сказал водитель.

– Вот и отлично, отвезёшь меня к «Пражскому» метро, там ещё есть такой небольшой колхозный рынок, а за ним почта, знаешь или нет?

– Канэчна знаю. Там исчо сберкасс ест, – ответил водитель, явно гордясь своими познаниями.

– Вот мне как раз туда и надо. Прямо к почте. Если доедем без проблем, получишь пятьсот рублей, – сказал я.

– Даедим, дарагой! Я сразу увидал, что ты хароши чалавэк. Ничиво, что ты такая грязни, – сказал кавказец и наддал газу.

Сейчас мне необходимо было в первую очередь раздобыть хотя бы немного денег, и отлежаться где–нибудь в тихом месте, где меня какое–то время никто не сумел бы достать. Там на почте, в абонентском ящике, в конверте, хранились у меня ключи от моей конспиративной квартиры и тридцать тысяч рублей на случай, как раз вроде этого.

На Садовом кольце в этот час были пробки, и мы ехали довольно медленно, хотя кавказец и делал всё возможное для того, чтобы как можно скорее получить обещанные ему мной пять сотен. Но вот наконец–то я вздохнул с облегчением – мы добрались до нужного мне почтового отделения, и я, попросив водителя подождать меня несколько минут, прошёл на почту к своему абонентскому ящику. Несколько дубликатов ключей от него зашиты были в пояса всех моих брюк, и я, вспоров строчку, вытащил на свет весело и по-заговорщицки блеснувший мне ключик.

Конверт со всем его содержимым был на месте, и ключи от квартиры, и тугая пачка купюр – всё было в полной сохранности. Поэтому, расплатившись с довольным кавказцем, я отпустил его, так как ему вовсе незачем было знать, куда собирался я держать путь далее, а затем, убедившись в том, что за мной никто не следит, поймал у рынка ещё одну машину и уже на ней отправился в Южное Бутово на свою конспиративную квартиру для того, чтобы прийти в себя, отдохнуть и обдумать то, что предстояло мне сделать завтра.

Многоэтажный дом, в котором находилось моё тайное «логово», располагался на самом отшибе этой далёкой московской окраины, рядом с подступающим разве что не к самому подъезду лесом. Здесь было довольно тихо и немноголюдно. Квартира эта, принадлежавшая по документам какой–то древней старушке, безвыездно проживающей где–то в Саратовской области, уже не раз сослужила мне добрую службу, и я, появляющийся в ней крайне редко на правах некоего дальнего родственника, якобы время от времени приглядывающего за этой пустующей площадью, не вызывал у остальных обитателей дома никакого интереса.

Первым делом, войдя в квартиру, я глянул в висевшее в прихожей большое зеркало и понял, почему мне с таким трудом удалось поймать машину. Лицо у меня всё вымазано было уже высохшей и осыпающейся чешуйками кровью, волосы всклокочены, правая брючина также почти вся была в крови, а белый халат, позаимствованный мной у санитара, отнюдь не делал мой вид более привлекательным. Первым делом я проверил свои тайники: и деньги – пятьдесят тысяч долларов, и оружие – два пистолета «Макарова», с большим запасом патронов, всё было на месте, и мне стало заметно спокойнее на душе. И лишь затем, сбросив с себя ужасное своё одеяние, я наполнил ванну водой и с наслаждением погрузил в неё своё измученное тело. На голове у себя ближе к затылку я нащупал здоровенную шишку, а шея и плечи мои болели так, словно бы я несколько часов кряду таскал на них непомерной тяжести груз.

Ванна немного расслабила меня, я надел на себя махровый халат с капюшоном и, пройдя в спальню, как был, в сыром халате повалился на постель. Сон не заставил себя ждать, и я тут же погрузился в него, для того, чтобы уже завтра, на свежую голову, как следует обдумать всё то, что приключилось со мной в эти последние несколько часов летнего не предвещавшего никакой беды вечера.

ГЛАВА 3

В БУНКЕРЕ

Утром я с трудом разлепил глаза, всё тело моё болело и ныло так, как ноет больной зуб, требующий вмешательства дантиста. Притащившись в кухню, я обнаружил, что, к счастью, там ещё оставалось немного растворимого кофе. Поэтому, заварив себе большую кружку, я достал крекеров из своего «сухого пайка», всегда хранившегося в квартире и кое–как позавтракал. Первым делом мне необходимо было обеспечить себя транспортом, связью и новыми документами. В гараже за домом стоял мой старенький «Форд», многие годы служивший мне верой и правдой, в ящике стола лежал запасной «мобильник», который я, недолго думая, поставил заряжаться, там же в столе хранились паспорт и права на машину, на имя Шустова Сергея Ивановича которыми я предусмотрительно и заблаговременно обзавелся.

Покончив с кофе, я оделся как можно неприметнее, захватил с собой оба «ПээМа» с несколькими запасными обоймами и тремя коробками патронов, кейс с деньгами, новые свои документы и отправился на вылазку. «Фордик», застоявшийся в гараже, завёлся не сразу. Он немного покапризничал, покряхтел, как видно не желая покидать привычного места, и лишь затем зафыркал, затарахтел двигателем и нехотя выполз из гаража на улицу. Усевшись за руль, я дал возможность мотору немного прогреться, а затем, поколесив по окрестным дворам, нашёл отдалённую помойку, куда и выбросил, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания, пакет с окровавленной и заскорузлой своей одеждой. Отъехав от дома на весьма приличное расстояние, я достал из кармана «мобильник» и принялся звонить на Петровку, Женьке Сафронову, которого знал ещё по Афгану. К счастью, он оказался на месте.

– Жень, вруби свой мобильник, – сказал я, зная, что в управлении он обычно отключает свой мобильный телефон, – а то я сейчас не могу говорить по-городскому.

– А, это ты, – обрадовался Женька, и сказал: – Давай перезванивай, сейчас врубаю.

Не мешкая набрал я Женькин номер и стал ждать соединения, но недовольно– назидательный женский голос сообщил мне сначала о том, что «абонент временно недоступен», а затем, как видно, смилостивившись, после повторного звонка соединил с Женькой.

– Жень, у меня «подстава», – сказал я без обиняков, – давай подключайся, дело, думаю, не шуточное.

– Неужто даже тебя хотят на «бабки» развести? – усмехнулся Женька.

– Нет, тут что–то другое – покруче, – ответил я и рассказал ему обо всех произошедших со мною вчера событиях, конечно же не упоминая обо всём том, что довелось мне услыхать от словно бы сквозь землю провалившегося Лёши. Потому что Женька это иначе как «шизофренией» бы не назвал.

– Одним словом, Жень, прозондируй там насчёт моего дела, узнай, чего они там наскребли, кому его поручили, да и вообще, что там есть для меня интересного, – сказал я.

– Ладно, не волнуйся. Перезвони мне где–то после обеда, а ещё лучше к концу дня. Всё, Андрюха, будет нормально. Не в первый ведь раз, – постарался он успокоить меня.

– Я то перезвоню, да вот ты мобильник не отключай, – сказал я.

– Хорошо, с пятнадцати тридцати до шестнадцати мобильник будет включён, но учти, это только ради тебя. Ты ведь знаешь, если его не выключать, то он будет звонить круглые сутки, – согласился Женька.

– О Господи! Да заведи себе второй, и не раздавай номер направо и налево, – сказал я.

– Ты забыл, кажется, Андрюша, что я простой «мент», с простой «ментовской» зарплатой, и второй мобильник мне не по карману. Ну, всё, давай, до связи, – сказал он мне и тут же отключился.

Проехав ещё несколько километров и изменив место расположения, я позвонил к себе в офис. Трубку взяла Вероника.

– Агентство «Коростылёв и партнёры» слушает, – пропела она невинным, ангельским голоском.

– Привет, Вероника, это я. Сегодня меня не будет на месте, да и завтра, наверное, тоже. Так что поскучай пока что там одна без меня, – сказал я.

– Я это уже поняла. С утра приезжал Каморин из убойного отдела, сказал, что вчера вечером, после работы Вы зарезали свою Татьяну. Спрашивал, какие у Вас с ней были в последнее время отношения, – сказала Вероника.

«Так, значит дело моё у Каморина. Это, надо сказать, не так уж плохо», – подумал я, а сам спросил у Вероники:

– Ну, и что же ты рассказала Сан Санычу?

– Что я могла рассказать. Сказала, что жили Вы с ней «душа в душу». Хотя, говоря откровенно, Царство ей, конечно, небесное, но, в общем–то, туда ей и дорога. Давно было пора! Но, конечно же, не резать, это как–то неэстетично, а так, подсыпать чего– нибудь в стаканчик – и дело с концом, – мрачно пошутила Вероника.

– Да, человеколюбия тебе не занимать, – сказал я ей, спросив на прощание, – а что там известно по поводу вчерашнего моего посетителя, этого странного Лёши, не давал ли часом о себе знать?

– Ну как же, звонила ваша «весёлая» Софья Петровна, сказала, что вчера внук её прибежал к ней весь окровавленный, с двумя, как она сказала «ножевыми ранениями», но судя по тому, что она никуда его не возила, а просто всё залила зелёнкой, я думаю, что там какая-нибудь ерунда – пара царапин и всё. Просила Вас ей сразу же позвонить, как только Вы появитесь, – доложила Вероника.

– Хорошо, я ей позвоню, как только сумею, – заверил я Веронику и на этом прервал разговор.

Поколесив снова по городу и убедившись, что за мной нет «хвоста», я остановился в каком–то заставленном «ракушками» дворе, и лишь тогда позвонил Софье Петровне. Голос у неё был и испуганный и подавленный в одно время.

– Андрюшенька, как хорошо, что Вы позвонили. Лёшенька вчера прибежал весь в крови, изрезанный, и рассказал мне про весь тот ужас, который приключился с ним и с Вами. Я до сих пор поверить не могу в то, что всё это происходит в действительности. А ведь у него при подобных же обстоятельствах погибли почти что все его коллеги, – тут она, вероятно, прослезилась, потому что в трубке послышались всхлипывания.

– Да, к сожалению, Софья Петровна, пока что ничем хорошим порадовать Вас не могу. Но Вы не отчаивайтесь. Я уверен, что сумею во всём разобраться, тем более что сейчас уже дело это касается ещё и меня. А где сейчас Лёша, случайно не у Вас? Мне нужно было бы с ним переговорить, – сказал я.

– Так, погодите секундочку, сейчас вот только разверну бумажку, – ответила она, понизив голос так, словно бы опасалась, как бы её кто не услышал, а затем зашептала мне адрес, по которому мог я отыскать её внука.

– А что, телефона там нет? – спросил я.

– Нет, Лёша сказал, что там что–то вроде какого–то заброшенного завода. Он сейчас там прячется, но он обещал, что Вы легко догадаетесь, как Вам там его отыскать. Там будто бы есть то ли какой–то знак, то ли метка, по которой Вы его сразу же найдете. Ещё он сказал, что будет Вас там дожидаться двое суток, потому что не знает, что с Вами стряслось, и живы Вы вообще–то или же нет, а потом будет каких-нибудь образом пробираться в Академгородок, – сказала Софья Петровна.

– Хорошо, если же он всё же каких-нибудь образом до Вас дозвонится, то передайте ему, чтобы он сидел там тихо и никуда бы не высовывался. Я прямо сейчас еду к нему.

Судя по адресу, продиктованному мне Софьей Петровной, тот заброшенный завод, что предстояло мне найти, должен был находиться в промзоне Южного округа. Я неплохо знал те места и там действительно нынче хватало недостроенных, заброшенных, растерзанных и обанкроченных предприятий на которых, казалось бы совсем недавно, работали тысячи людей, сейчас уже неизвестно куда подевавшихся. Я снова направил свой «Форд» по направлению к Варшавскому шоссе, невольно удивляясь подобному совпадению, и уже, через какие–то полчаса был на месте.

Внушительное строение, к которому я подъехал, оказалось недостроенным заводским корпусом, прячущимся за бесконечно длинным бетонным забором, огораживавшим поросший бурьяном, вперемешку с полынью и лопухами, двор. Остановив машину у зияющей дыры, так и не ставшей заводской проходной, я принялся оглядываться вокруг, надеясь обнаружить ту подсказку, что должна была, по словам Софьи Петровны, помочь мне в поисках её Лёши. И тут меня словно громом поразило – прямо передо мной, на сером заборе было намалёвано красной масляной краской, с тонкой указующей стрелочкой под ним, слово «Ферма», которое, как я понял, не мог написать никто кроме Лёши. Рискуя пропороть шины о бутылочные осколки, устилающие почти всё пространство заросшего сорными травами двора, я поехал, хрустя попадавшим под колёса стеклом, к большой трансформаторной будке, чей кирпичный остов гнилым зубом торчал у дальнего заводского крыла. На уцелевшей створке железной двери, ржавой от времени и проливных дождей, обильно поливавших её во все эти безжалостные к ней годы, той же красной краской было выведено – «Ферма» и стрелка указывала куда–то вниз в землю.

Поставив машину так, чтобы её не было видно с дороги, я вошёл в будку, надеясь обнаружить там хотя бы какие–то следы пребывания в ней Лёши, но кроме изломанных и полуистлевших деревянных ящиков, да кусков проржавевшего кровельного железа, некогда служившего будке крышей, поначалу ничего не нашёл. Однако, в дальнем углу разделённой на несколько секций будки я увидел в бетонном полу ведущую куда–то в подземелье металлическую крышку люка, помеченную красной масляной буквой «Ф». Не долго думая, я дёрнул за ржавое кольцо на крышке, и та на удивление легко поддалась, обнаружив под собой уходящую в глубину ржавую лестницу, чьё окончание терялось где–то в темноте. Осторожно, стараясь не запачкаться, я стал спускаться вниз, отметивши про себя, что по этой лестнице, вероятно, ходили чаще, чем о том можно было подумать вначале, так как центральная часть ржавых её ступеней выглядела разве что не отполированной до блеска. Предусмотрительно загнав патрон в патронник своего «ПээМа», я продолжил спуск, с удивлением подумав о том, что спустился уже на девять лестничных маршей и, умножив эту цифру на три метра, пришёл к заключению, что сейчас я должен находиться на глубине около тридцати метров под землей.

«К чему простой трансформаторной будке такой глубокий, неизвестно куда уходящий, подвал?», – подумал я.

Но вот лестница наконец–то закончилась и я оказался в кромешной темноте в каком– то напоминающем бетонный мешок пространстве. Засветив зажигалку, я сумел разобрать в её неверном, мерцающем свете бетонные стены, бетонный пол, на котором стоял и узкую, тяжёлого металла дверь из тех, которыми оснащают входы в бомбоубежища. Рядом с дверью на стене я разглядел кнопку небольшого звонка и не раздумывая позвонил, услыхав, как он задребезжал и затренькал где–то в отдалении.

«Интересно, какого же размера там помещение, если звонок еле слышен?», – подумал я и стал дожидаться хотя бы какого-нибудь ответа.

С минуты полторы из–за двери не доносилось ни звука, так что я уже начал было сомневаться в том, правильно ли истолковал знаки, оставленные Лёшей, подумав, что слово «Ферма» могло быть тут простым совпадением.

Но вот наконец я различил за дверью чьи–то осторожные шаги и Лёшин срывающийся от волнения голос произнёс:

– Это Вы, Андрей Николаевич?

– Я, Лёша, я! Еле тебя отыскал, открывай, не бойся, – ответил я бедному, охваченному страхом молодому человеку.

– А Вы действительно один? – снова спроси Лёша, и голос его предательски дрогнул.

– Конечно же, один. С кем же мне быть, – успокоил я его слыша, как за дверью загрохотали, загремели засовы, а затем и сама дверь тяжело со скрипом отворилась, и я оказался в длинном сводчатом коридоре, слабо освещённом прячущимися в металлические сетки лампочками.

Увидев меня, Лёша, как мне показалось, с облегчением вздохнул, и торопливо оглядев лестничную площадку, произнес:

– Пойдемте скорее, Андрей Николаевич, пойдемте.

– Слушай, а что это за подземелье? Похоже на бомбоубежище, – сказал я.

– Это и есть бомбоубежище, – ответил Лёша, – здесь собирались построить завод «почтовый ящик» под нашу тематику, а один из выходов замаскировали в той трансформаторной будке наверху. Тут под нами ещё целых пять этажей и про них, как это не покажется Вам странным, практически никто не знает.

– Как это никто не знает? Ведь кто– то строил все эти этажи?… – удивился я.

– Ну, знали мы в нашей лаборатории, знал ещё кое–кто из прежнего руководства института, вот, пожалуй, и всё. Из прежней администрации уже никого не осталось, а о том, что касается моих коллег, Вы знаете… – ответил Лёша.

– Это что же, в вашу лабораторию вы каждый день добирались таким вот образом? – спросил я.

– Нет, конечно же. Тут через сто метров, по ту сторону шоссе, стоит наш головной институт и можно было бы пройти через главный вход, но тогда ОНИ узнают, что в лаборатории кто–то есть, а тогда уж мне и вправду конец. Итак, меня вчера тоже, чуть было, не прирезали, – сказал Лёша, и задрав майку показал мне длинный порез на животе, больше похожий на глубокую, залитую зелёнкой царапину. – Ещё один такой же на спине, – сказал он, махнув рукой.

– Кто же это такие – «ОНИ», перебившие всю вашу лабораторию, да и до нас с тобой уже почти что добравшиеся? – спросил я, на что Лёша мне ответил:

– Сейчас придём на место, и я Вам всё расскажу. А так, на бегу, или не поверите, или же не поймёте.

Бункер, в который мы попали через несколько минут, по словам Лёши, находился непосредственно под самой лабораторией и сообщался с ней длинным потайным коридором, вход в который был замаскирован под обычный книжный шкаф. Так что сюда вряд ли мог наведаться кто–либо посторонний, чьё присутствие здесь сочли бы нежелательным. Всё помещение бункера состояло из десяти больших комнат со своим автономным освещением, канализацией и водоснабжением, и здесь, судя по всему, при желании можно было бы продержаться довольно долго. Комнаты эти плотно заставлены были разнообразным оборудованием совершенно мне непонятным и незнакомым, так как здесь, по словам Лёши, в последние несколько лет и проводились все основные исследования по их тематике. Новая администрация института не только не догадывалась о существовании этого бункера, но не была до конца и в курсе тех результатов, которых добился коллектив лаборатории. Её интересовал один лишь «чёрный нал», которым она набивала себе карманы, сдавая в аренду институтские площади. После смены прежнего режима на новый было приостановлено не только строительство завода, в подземелье которого мы сейчас находились, но практически прекращено и финансирование работ и самой лаборатории.

– Они сказали, что мы якобы занимаемся чистой наукой и что до практического применения наших исследований ещё далеко, а у страны существуют иные потребности и приоритеты. Одним словом – козлы! Если бы они только знали то, чего мы достигли. Козлы! Козлы! – зло, блеснув из–за толстых линз глазами, выругался Лёша.

– Ладно, ты обещал мне всё рассказать, когда мы дойдём до места. Сейчас мы, думаю, уже на месте, а я как не понимал ничего из того, что вокруг меня творится, так до сих пор ничего понять и не могу, кроме того, что какие–то «козлы» лишили вас финансирования, – сказал я.

– Да, простите, Андрей Николаевич. Я, конечно же, попытаюсь Вам всё объяснить, хотя и знаю, что Вам будет нелегко принять всё, что я Вам сейчас расскажу, на веру.

– А не надо, чтобы я принимал всё на веру. Ты ведь ученый, Лёша. Вот и сделай так, чтобы я убедился в том, что всё это не блеф и не мистификация. И больше от тебя ничего не требуется, – сказал я.

– Хорошо, я постараюсь, – сказал Лёша и призадумался. – Помните, вчера я говорил Вам о том, что мы все, практически всё население Земли, это просто–напросто поголовье, и что нас разводят здесь, словно скот на ферме?

– Ещё бы не запомнить такого, – сказал я. – Даже если это и бред, Лёша, то уверяю тебя, бред весьма запоминающийся.

– Но эти выводы, к которым мы пришли сравнительно недавно, как раз и явились тем самым побочным продуктом наших исследований, о котором я Вам уже говорил. Это крайне важный результат, хотя бы и потому, что он переворачивает с ног на голову весь привычный для нас – людей, порядок вещей, да и вообще весь миропорядок. Всё летит к чёрту – вся антропология, всё эволюционное учение, многие положения современной генетики и, к сожалению, даже религиозные догмы, хотя тут надо признать, что книга «Бытия» прямо говорит о сотворённости всего живого, а самое главное о сотворённости человека.

– Ну хорошо, и какое всё это имеет отношение к отрезанной голове несчастной женщины, которая, да простит меня Господь, не то что не читала книги «Бытия», она вообще ничего кроме модных журналов никогда не читала.

– Я думаю, что этому есть объяснение, – сказал Лёша, – просто так уж сложилось, что Вы оказались удобной фигурой для того, чтобы повесить на Вас всё, что случилось с моими коллегами. Ведь, к сожалению, в этом деле уже не одна отрезанная голова, – сказал Лёша.

– Лёша, Лёша, о чём ты говоришь? Мы с тобой до вчерашнего дня даже не были знакомы, а ты мне хочешь сказать, что кто–то выбрал меня «козлом отпущения» в том преступлении, которое произошло задолго до первой нашей встречи?

– Андрей Николаевич, к сожалению, это, скорее всего, именно так. Дело в том, что ОНИ видят события не так, как мы. Для них время течёт совсем иначе, нежели чем для нас. И то, что произошло для нас с вами вчера, для них уже давно случилось. Для них заглянуть в будущее то же, что для нас заглянуть, например, в соседнюю комнату, а затем снова вернуться назад, но уже зная о том, что произошло в соседнем помещении, – сказал Лёша.

– Извини меня, Лёша, но, откровенно говоря, всё это, по–моему, какая–то заумь. Потому что отрезанным головам обычно отыскиваются совершенно другие объяснения, – сказал я.

– Хорошо, так мы с Вами никогда не продвинемся вперёд, – ответил Лёша, – ведь для того, чтобы Вам стало понятным то, о чём я говорю, мне нужно рассказать Вам всё по порядку.

– Ладно, давай пока что мы с тобой опустим все эти истории про ферму и поголовье и поговорим о том, чем вы всё же занимались в своей лаборатории таким, что кто–то решил перебить вас всех до одного, словно кроликов? Мне ведь действительно необходимо во всём этом разобраться, – сказал я.

– Занимались то мы здесь, как я Вам уже говорил – «генетическим оружием», да только резать всех нас «как кроликов» начали не из–за него, – ответил Лёша, – хотя неудивительно было бы, если и из–за него тоже. Потому что средство, разработанное нами в сотни, если не в тысячи раз дешевле любых других видов оружия массового поражения. На такую страну, как США его потребуется всего около пятидесяти килограммов, для Китая, конечно же, нужна «порция» побольше, но и это тоже не какие–то астрономические цифры – так килограммов сто, от силы – сто двадцать. Причём тут не нужны ракеты, либо какие–то другие сложные средства доставки. Положил его в обычный чемоданчик и поехал себе поездом туда, куда тебе нужно. А через какие–то две недели, или же, в крайнем случае, месяц, с населением «обработанных» территорий начинают происходить странные вещи. Меняется структура их генома, происходит его расщепление и блокирование нужных нам нуклеотидов, и в скором времени человеческий генотип превращается в генотип животного.

– Ну хорошо, а с людьми на этих «обработанных», как ты их назвал, территориях, что же происходит, они что умирают что ли? – спросил я.

– Нет, не умирают, зачем им умирать, ведь это сравнительно гуманное оружие. Эффект, производимый им, рассчитан на то, чтобы служить фактором, способным удержать противника от возможной агрессии, – ответил Лёша.

– Значит, говоришь – «эффект»? И в чём же состоит этот «гуманный» эффект, который способен заставить противника наложить в штаны так, что он даже и помыслить не сможет об агрессии? – спросил я, и мне всё больше начинало казаться, что Лёша попросту морочит мне голову.

– Эффект в том, что подвергшийся трансформации геном провоцирует синтез новых ранее чуждых человеческому организму белков, и за счёт этого возникают так называемые «химерные организмы». Иными словами, человеческая особь постепенно превращается во что–то совсем иное… – говорил Лёша, но я перебил его: – Ты хочешь сказать, что таким образом человека можно вот так просто превратить в животное?

– Ну, начнём с того, что это совсем не просто, да и сама трансформация тоже процесс непростой и довольно неприятный – повышается до критической температура, новый белок провоцирует отторжение тканей так, что кажется, будто организм рассыпается прямо на глазах. Зрелище, должен Вам заметить, отвратительное, но в конечном итоге всё заканчивается полным перерождением организма, вот почему я и говорю, что это оружие относительно гуманное – оно хотя бы в такой форме, но способно большинству индивидов сохранить жизнь.

– Как я понимаю, вы, собственно, здесь и занимались подобными трансформациями и, коли уж ты говоришь мне, что зрелище это довольно отвратительное, то, стало быть, видел подобные опыты не раз. Так ведь? – спросил я.

– Вас интересует, проводились ли опыты на людях? – спросил Лёша и не дожидаясь ответа, сказал: – Да, проводились. Это были пожизненно осуждённые за всякие гнусные и отвратительные преступления. Все они выступили в качестве добровольцев, им, вероятно, казалось, что может быть, хотя бы таким образом они заслужат отпущения страшных своих грехов.

– Ужас да и только, чем вы тут занимались! Может быть это кто–нибудь из их родни решил вам всем отомстить за подобные издевательства, ты не задумывался об этом? – спросил я у Лёши.

– Такое могло бы случиться, но в данном случае я просто знаю, что это не родственники, – ответил мне он.

– Да, замечательная ситуация! И кто же придумал всё то, о чём я сейчас услышал – про все эти трансформации, про «генетическое оружие»? Кто, если можно так выразиться – главный чокнутый в этом дурдоме? – спросил я.

– Наш научный руководитель – Айрапетян Георгий Суренович. Гениальный учёный! Но и его тоже убили на прошлой неделе.

– Значит, говоришь, Айрапетян, – сказал я, – надо же, а ведь говорят, что все неприятности только от одних евреев. И тоже, говоришь, убили беднягу?

– Представьте себе. И тоже, в точности такая же, как и у Вас дома, картина – отрезанная голова и два стакана из–под крови, так будто бы кто–то выпивал и закусывал, после убийства, – сказал Лёша.

– Меня несколько удивляет одно – то, откуда ты знаешь все эти подробности обо всех ��роизошедших в вашей лаборатории убийствах, – сказал я, пристально глядя на Лёшу.

– Про Айрапетяна знаю от его дочери, она сейчас под следствием, потому что на одном из стаканов якобы обнаружили её отпечатки. Я Вас уверяю, Андрей

Николаевич, что у Вас в квартире на стаканах будут отпечатки Ваши – я в этом даже не сомневаюсь. Потому что во всех пяти случаях именно так и происходило. У меня вообще сложилось мнение, что кто–то хочет, чтобы следствие подумало, будто происходящее в нашей лаборатории связано с какими–то кровавыми обрядами. Что тут действует некая секта, связанная с обрядами каннибализма, а несчастные сотрудники нашей лаборатории то ли её члены, то ли жертвы. На роль же главного злодея ОНИ выбрали именно Вас, помяните моё слово, – сказал Лёша и для пущей убедительности кивнул головой.

– Кто это – «ОНИ», и почему именно меня? – спросил я, слегка ухмыльнувшись.

– ОНИ – это ОНИ – наши с вами создатели и хозяева, их ещё называют «пришельцами» и «инопланетянами». Хотя это верно только отчасти. Айрапетян называл их «Десмодами», это название семейства летучих мышей, к которому относятся и наши рукокрылые вампиры. Но и это тоже не точно. Они не имеют к летучим мышам прямого отношения, у них больше общего с насекомыми, хотя и у них есть и крылатые формы. Здесь дело в том, что у НИХ с вампирами сходный способ питания, вот мы для удобства и называли их между собой так, а вернее, для краткости «дэсами». Выбрали же они Вас, Андрей Николаевич, потому что знают про Вас что–то такое, чего пока что Вы и сами о себе не знаете, – сказал Лёша, но тут в подземелье затренькал, задребезжал надтреснутым голоском звонок и Лёша, в мгновение ока побледнев, чуть ли не подскочил со стула, на котором сидел.

– Вы закрывали люк, когда сюда спускались? – спросил он меня.

– Нет, не закрывал, – ответил я, пожав плечами.

– Так! Немедленно собираемся. Десы уже у входа! – сказал Лёша, которого и вправду колотило точно в ознобе.

– Ох ты Господи! Да что это за бред! Какие ещё ОНИ, какие там дэсы, хватит морочить голову мне и себе! – вспылил я, потому что мне, честно говоря, надоела вся эта игра в таинственность.

– Я уверен, что Вы их сейчас увидите и дай то Бог, чтобы это было не последнее, что Вам предстоит увидеть в Вашей жизни! – чуть ли не кричал Лёша, торопливо и судорожно распихивая что–то по карманам пиджака. – Вот, держите эти бумаги, – сказал он, протягивая мне перевязанную стопку общих тетрадей и кипу каких–то распечаток. – Это дневники Айрапетяна и материалы наших исследований. Он единственный из нас, кому удалось побывать на той стороне и вернуться, – сказал Лёша, двигаясь точно в горячке, и мы, не теряя больше ни на что времени, поспешили к выходу.

– У вас есть хотя бы какое–нибудь оружие? – спросил он меня с надеждой.

– Есть, не волнуйся. Пистолет Макарова устроит? – сказал я.

– Тогда взведите курок и держите его наготове, – сказал Лёша, которого всё сильнее била нервная дрожь.

– Так, Лёша, давай–ка прекращай психовать, это совершенно ни к чему. И к тому же в «ПээМе» не нужно взводить курок, – ответил я, начиная сердиться.

– Ладно, я больше не психую, не психую, – словно бы принялся уговаривать себя Лёша, – я лучше возьму с собой вот это, – сказал он, беря в руки увесистый обрезок водопроводной трубы, валявшийся у стены длинного плохо освещённого коридора.

– Отличная вещь, особенно если уметь ею правильно пользоваться, – сказал я шёпотом, потому что мы с Лёшей были уже у тяжёлой железной двери, за которой и находилась лестница, ведущая наверх, к люку.

– Там кто–то есть, – шепнул мне Лёша, – я точно знаю, что там кто–то есть.

И действительно, словно бы в подтверждение его слов из–за двери послышались вдруг дробные, щёлкающие звуки, напоминающие голоса перекликающихся галок, а затем их сменили шуршание, шорохи и скрежет так, словно бы по металлической поверхности двери кто–то неизвестный, принялся водить грубой, наждачной бумагой.

–Это дэс. Сканирует помещение, – шепнул Лёша, – слышите щелчки? Это у них в башке эхолокатор, как у летучих мышей, или дельфинов. Могут видеть и сквозь стены, и в темноте.

– Значит, он сейчас видит нас? – тоже шёпотом спросил я.

– Надеюсь, что нет. Дверь и стены очень толстые. Да, кстати, если будете стрелять, то цельтесь лучше в голову. У них там центральный нервный узел. Если сразу не сдохнет, то уж двигаться не сможет наверняка.

– А ещё куда можно стрелять? Есть у них ещё какие–нибудь уязвимые места? – спросил я, всё ещё не веря в происходящее.

– Есть ещё два нервных узла – один в груди, а другой в районе крестца. Считайте, что у них три мозга. Тот, что в голове, управляет вегетативной нервной системой, всеми движениями и эхолокацией. Второй, в грудном отделе, это эмоциональный центр, а третий в крестце – там у них сознание, мышление, память…, – сказал Лёша.

– Значит, думают они задницей. Стало быть, у нас есть преимущество, – решил пошутить я.

– Хотелось бы надеяться, – вздохнул Лёша.

– Боишься? – спроси я у Лёши.

– Боюсь! – ответил он. И вправду у него зуб на зуб не попадал.

– Ладно, теперь уж бояться поздно. Теперь будем думать, как вылезать из этой ситуации, – попробовал успокоить его я.

– А если не выйдет?.. – дрожа прошептал Лёша.

– Если всё сделаем правильно – выйдет. Ты только делай всё по моей команде. Дверь здесь открывается вовнутрь, поэтому, когда будешь приоткрывать дверь, станешь так, чтобы очутиться между ней и стеной – она тебя прикроет в первые секунды. И не забывай про свою трубу, если сможешь, то дай тому, кто сунется по башке – дело будет, – сказал я, вытаскивая из–за пояса пистолет и занимая позицию на полу, метрах в пяти от двери.

Переложив в боковой карман куртки две запасные обоймы так, чтобы они обе были под рукой, я шёпотом скомандовал:

– Начали! – и Лёша дрожащими руками принялся отворять засовы.

– Только Вы не удивляйтесь ничему, а просто сразу же стреляйте, – прошептал Лёша и понемногу начал приоткрывать тяжёлую дверь, не забывая моих наставлений, и пытаясь укрыться за её металлической поверхностью.

И тут я увидел, как в образовавшуюся узкую щель просунулась чья–то когтистая лапа, покрытая зеленовато–серой, морщинистой кожей, пытаясь расширить образовавшийся проём. Судя по всему тот, кто находился сейчас в тамбуре за дверью, должен был обладать недюжинной силой, потому–что тяжёлая дверь широко распахнулась под его напором и в скудно освещённый коридор ворвалось существо, словно бы явившееся сюда из дурных сновидений, или с картинок в бульварных журналах, на которых изображают ужасных «зелёных человечков». Существо это ростом около полутора метров, всё сплошь покрытое уже упомянутой мною зеленовато–серой кожей, вереща и пощёлкивая, уставилось на меня своими огромными чёрными глазами в которых, словно бы мерцая, вспыхивали красные огоньки и я ощутил, как тело моё начало сводить точно судорогой, а в голове, взявшись будто бы ниоткуда, пронеслись его мысли и чувства, адресованные мне и полные нескрываемого, уничтожающего меня презрения, от которого у меня даже защемило сердце.

Не дожидаясь того, пока всё тело моё оцепенеет от судорог и конвульсий, вызываемых его стрекотанием, я вскинул пистолет и выстрелил несколько раз кряду ему в голову. На бетонные стены коридора словно бы плеснули тягучей бурой жидкостью. Один из его чёрных пылающих ко мне ненавистью и презрением глаз лопнул с отвратительным, чмокающим звуком, и, дёрнув изрешечённой пулями головой, существо, сделав по направлению ко мне пару неверных шагов, обмякло и повалилось на пыльный, бетонный пол. Поднявшись, я подошёл поближе – удостовериться в том, что оно мертво, и чуть было не лишился дара речи. Передо мной, в луже чёрной крови лежал труп моей красавицы Вероники.

ГЛАВА 4

ОБЕД С ФЕЙЕРВЕРКОМ

Не помню, как выбрались мы на поверхность. Благодарение Богу за то, что на той ведущей из подземелья лестницы, на наше счастье, не оказалось больше никого, потому–что от меня в те минуты, скорее всего, было бы мало толку. Я словно бы всё ещё видел лежащее в наплывшей из–под него тёмной луже обнажённое тело Вероники, которое вдруг, прямо у меня на глазах, точно бы стало опадать, как опадает детский воздушный шар, из которого почему–то выпустили воздух. Кожа её вновь приобрела зеленоватый оттенок, вернулись прежние ужасные черты, и всё тело, точно бы сморщившись, покрылось жёлтыми, похожими на гнойники пятнами, из которых полилась на бетонный пол, мешаясь с чёрной кровью зеленовато–жёлтая, пузырящаяся жидкость. Воздух в подвале заполнило ужасающее зловоние и в считанные минуты от тела, лежавшего перед нами на полу, не осталось ничего кроме небольшой смердящей лужи, постепенно превращающейся в чёрное, заскорузлое, похожее на пролившийся гудрон, пятно.

– У Вас, Андрей Николаевич, наверняка есть имплантат, – сказал Лёша, когда мы с ним уже сидели в машине, – поэтому–то она и знала, где Вас искать.

– Не знаю, не знаю, – ответил я, – ведь она могла застать меня и на конспиративной квартире ночью, когда со мной было бы значительно легче справиться.

– Кто их знает, может быть им необходимо было с Вашей помощью найти меня и все эти документы, а в особенности дневники Айрапетяна, – сказал Лёша, кивнув головой в сторону лежавших на заднем сидении бумаг. – Нам очень трудно понять логику их поступков, и почти невозможно их предугадать, ведь у них совершенно иначе устроена психика, она во много раз сложнее нашей, и они несравненно выше нас в интеллектуальном отношении, и вообще находятся в совершенно ином пространственно–временном континууме, нежели мы…

– Что это значит, Лёша? Я понимаю, что ты парень образованный, но иногда всё же «спускайся с неба на землю», – сказал я, всё ещё находясь под впечатлением произошедших только что событий.

– Это значит, что для них не существует, к примеру, временных ограничений. Прошлое и будущее – для них этого просто нет! Как бы Вам это попроще объяснить… Для нас с Вами время это прямая линия, устремлённая из вчерашнего дня в завтрашний, а для них подобной линии не существует. Они живут словно бы в «куске времени», не в отрезке, а именно в «куске». Их время имеет несколько разнонаправленных координат в отличие от нашего, потому–то они и могут двигаться во времени, куда им заблагорассудится, по своему желанию.

– Знаешь, трудновато мне понять то, как это у них подобные фокусы получаются. Честно говоря, всё это не вполне укладывается в моей голове, – сказал я.

– Вот так и получаются, – ответил Лёша, – просто они подобным образом устроенный биологический объект и это свойство их биологического вида. Поэтому, уверяю Вас, в этом нет ничего сверхъестественного. Вот Вы, например, можете ведь представить себе свечку, как она горит, сгорает. А потом попытаться вообразить, якобы, что этот процесс повернулся вспять, что свечка, которая только что сгорела, начинает расти, восковая её палочка удлиняется, потом она якобы вновь достигает прежней длины, огонёк на ней гаснет, и так далее…

– Наверное, смогу, – ответил я.

– А они этот воображаемый для нас процесс могут осуществить в реальности, и не в отношении одной только свечки, а применительно ко всей совокупности произошедших событий, – сказал Лёша.

– Всё равно, Лёша, это какая–то фантастика, – недоверчиво проговорил я.

– Ну вот посмотрите сами, Андрей Николаевич, ведь если Вы вдруг увидите человека, способного одним взмахом руки убить кого–нибудь, поразив его электрическим разрядом, похожим на молнию, или пускай даже на худой конец, просто–напросто зажечь прикосновением пальца электрическую лампочку, то Вы это, безусловно, воспримите как чудо. А человека, сумевшего проделать подобное, будете считать магом, колдуном или волшебником, наделённым некой мистической и сверхъестественной силой. Верно ведь?!

– Скорее всего, что буду, – ответил я.

– Вот видите! А ведь Вас, наверное, не удивляет то, что существует такая рыба – южноамериканский электрический угорь. Который простым напряжением своих мышц создаёт направленный электрический заряд, способный убить и человека, и даже быка. И заметьте, никто не считает подобное чем–то сверхъестественным. По той простой причине, что все знают – эта рыба так устроена. Что она реально существующий биологический объект, обладающий, если вдуматься, фантастическими способностями. Так и они – дэсы, – сказал Лёша, – только вот наша беда в том, что подобных «фантастических» способностей у них огромное число, не в пример нам или какому–то там электрическому угрю.

– Ты бы рассказал поподробнее про эти способности, а то ведь я даже представления не имею, с чем предстоит столкнуться, – сказал я, выбираясь на верном своём «Фордике» к Варшавскому шоссе и направляя его в сторону окружной дороги, чтобы уйти подальше от этого проклятого места.

«Недаром ведь назвали «Чертаново»! Вот и расплодилась чертовщина сверх всякой меры», – подумал я и в сердцах сплюнул.

– Я думаю, что про некоторые Вы, Андрей Николаевич, уже и без меня знаете, – сказал Лёша, – ведь Вы слышали там в подвале её, полные презрения к нам, мысли. Они ведь к нам иначе, как к своему пищевому ресурсу и не относятся. Наверное, и Вы тоже с презрением отнеслись бы к какой–нибудь решившей взбунтоваться морковке или картофелю. Вот только не сумели бы дать им этого почувствовать, по той причине, что телепатические способности в норме не присущи нам, как виду. В наших организмах нет необходимой для этого физиологической структуры, так же, как и для эхолокации и сканирования, а вот у них эти структуры, представьте себе, есть. Так же, как и способность к левитации. Для нас это фантастика, а для них всё просто, они даже не задумываются об этом, как, к примеру, мы не задумываемся о дыхании. Им, для того чтобы взлететь, достаточно изменить момент вращения молекул в тех тканях, из которых состоят их тела, и они могут перемещаться по воздуху без видимых усилий и на большие расстояния. Но самая удивительная из их способностей, это, конечно же, способность к мимикрии, доведённая ими до абсолюта. За счёт моментальных гормональных перестроек они могут произвольно менять не только окраску и цвет своих тканей, как многие из животных, но и их форму, структуру и объём, превращаясь, по существу, в совершенно иной биологический объект. На самом деле они могут превратиться в кого угодно. Вот как, например, сегодня в вашу секретаршу.

– Хорошо, Лёша, а откуда ты знаешь о них такие подробности? Ведь, как я понимаю, особой возможности их изучить тебе не представлялось? Это всё равно что морковке, как ты говоришь, попытаться разобраться в нас, – сказал я.

– Это всё есть в дневниках покойного Георгия Суреновича, – ответил Лёша, – ему удалось о них очень многое узнать, побывать там, как он говорил, «по ту сторону реальности», и каким–то образом уцелеть и вернуться.

– Что же это они его не сожрали? – усмехнувшись, спросил я.

– Знаете, я тоже несколько раз задавал ему подобный вопрос, но только он всё время отшучивался, говорил, что он «солёный армяшка», да к тому же ещё и старик, «вот видимо мясо моё им, – говорил, – не понравилось», – сказал Лёша и словно бы встрепенувшись, добавил: – Слушайте, нам просто необходимо сейчас же сделать Вам где–нибудь томографию или же, по крайней мере, рентген. Имплантат нужно срочно обнаружить и удалить, иначе нам с Вами долго не продержаться. Дэсы отыщут нас в самое короткое время! Есть у Вас на сей счёт какие–нибудь соображения? – спросил Лёша.

– Можно было бы заехать куда–нибудь в платную клинику… Или же нет – у меня есть идея получше, – сказал я и вытащив из кармана мобильник принялся звонить в госпиталь для ветеранов войн.

– Алло! Марк, это ты? – спросил я, когда после непродолжительного молчания в трубке зазвучал мужской голос.

– Да, это я, Марк, – ответил мне Марк тоном своим подчёркивая то, как устал он отвечать на подобные вот бессмысленные вопросы.

– Слушай, Марк Михайлович, это я, Андрей Коростылёв. Мне надо бы заехать к тебе по срочному делу. Там у вас могут по-быстрому сделать мне томографию?

– Две бутылки коньяка, – ответил Марк всё тем же утомлённым голосом, – жду через час, – и положил трубку.

Огромная махина госпиталя располагалась у самой окружной дороги. Ставя свой «Фордик» на госпитальную стоянку, я снова позвонил Марку для того, чтобы он спустился встретить нас в вестибюле. После короткого приветствия Марк сложил на круглом своём животике пухлые волосатые ручки и спросил, подняв на меня сонные глаза:

– Ну, что у нас болит на этот раз?

– Ты что, после дежурства? – спросил я у него вместо ответа, глядя на то, как смачно он зевнул, едва не вывернувши себе при этом челюсть.

– Естественно!.. – ответил Марк и снова спросил: – Так что же у нас болит?

– Ничего не болит. Просто есть подозрение на то, что в моём организме присутствует инородное тело. Не знаю, где оно, в заднице или же в башке, но его нужно срочно обнаружить и «выковырять» из меня, – сказал я Марку, с сомнением глядевшему на мою персону.

– Значит «инородное тело», говоришь? Пить надо меньше, да и закусывать ни чем под руку попадёт, вот в организме и не будет никаких инородных тел. И потом, что это означает – «выковырять из меня»? Надеюсь, у тебя всё в порядке с головой? Как это, выковырять? – сказал Марк, чуть ли не просыпаясь от возмущения.

– Это уж, брат, твоя забота, – сказал я, – только на всё про всё у тебя не более часа.

– Да, с головой явно не всё в порядке, – проговорил Марк, словно бы ни к кому не обращаясь, а затем уставясь в потолок, немного помолчав, изрёк:

– За ковыряние ещё одна бутылка…

Под кожей в районе голени у меня обнаружили нечто металлическое, по форме напоминающее пшеничное, стального цвета зерно, с едва различимыми и непонятными значками, идущими по его периметру.

– Вот, держи на память, – сказал Марк, протягивая мне зажатый в пинцете имплантат.

– Слушай, а нельзя было бы его прямо сейчас спустить в канализацию? – попросил я.

– Как скажешь, мы просто обязаны считаться с капризами заказчика, – ответил Марк и бросил имплантат в стоявшее в процедурной ведро с использованными бинтами, салфетками и прочим больничным мусором.

Было уже около часу дня, когда мы, наконец, покинули госпиталь. На небольшой разрез у голени мне не стали даже накладывать шов, а наложив повязку и закрепив её пластырем, отпустили с Богом.

– Как ты думаешь, Лёша, сколько у нас может быть в запасе времени? – спросил я, когда мы выбрались вновь на кольцевую дорогу.

– Трудно сказать, может быть час, а может быть и неделя, – ответил Лёша.

– Ладно, как бы там ни было, а нам с тобой не мешало бы подкрепиться. Как смотришь на то, чтобы перекусить где–нибудь в приличном месте?

– В приличное место меня вряд ли впустят в таком виде, – ответил Лёша, имея в виду свой наряд.

– Это дело поправимое, – сказал я и завернул к одному из гипермаркетов, стоявших у окружной дороги. – Сейчас мы тебя приоденем и будешь как новенький, усмехнулся я и повёл его вглубь огромного магазина.

Одеть Лёшу оказалось делом простым. Он был совершенно равнодушен к одежде, считая главным её достоинством удобство. Вот почему мы весьма просто подобрали ему довольно сносный костюм, приличную спортивного вида куртку, а когда он, наконец, расчесал и как следует пригладил волосы, то взгляду моему предстал законченный «отличник», или же, как их теперь называют мальчишки в школах – «ботаник», которому для полноты образа не хватало лишь сачка для ловли бабочек, да портфеля с умными книжками.

– Всё, Лёша, теперь можешь не сомневаться – тебя пустят куда угодно, даже в Академию наук, – пошутил я.

– Спасибо, Андрей Николаевич, я отдам Вам деньги при первой же возможности. Возьму у бабушки и отдам, – ответил Лёша, явно испытывая неловкость из–за того, что мне пришлось потратиться на него.

– Ладно, не морочь себе голову, считай это вложением в дело, – сказал я и мы отправились на поиски места, где можно было бы спокойно пообедать.

Вокруг окружной автодороги нынче понастроили множество разнообразных кафе и ресторанчиков. Иные из них выглядят очень привлекательно, да и кормят там прилично, хотя большинство из них начиналось с небольшой деревянной будки, пары дощатых столов, врытых в землю, да большого ржавого мангала, на котором жарились шашлыки. Вот к одному из подобных заведений мы и завернули. От прежней будки сейчас, конечно же, не осталось даже и воспоминаний. Её сменило весьма затейливой архитектуры здание, к которому прилепились автосалон, гостиница для дальнобойщиков с огороженной территорией для их большегрузных автомобилей, и даже небольшая церквушка, в которой, не знаю, был ли свой поп да приход. Но вот то, что тут, в этом ресторане подавали, пожалуй, лучшие на всю Москву шашлыки, я знал наверняка.

– Знаешь что, Лёша, – сказал я, когда мы с ним уже сидели за столом в ожидании заказа, – если подумать, то, что произошло сегодня там, в убежище, даже к лучшему.

– Что же в этом хорошего? – спросил он, подняв на меня удивлённо блеснувшие из–за толстых очков, глаза.

– Ну, хотя бы и то, что ты наконец–то перестал быть для меня основным подозреваемым. Посуди сам, погибает пятеро из твоих коллег, почерк и манера совершения преступления везде одинаковы. О чём это говорит? Это говорит о том, что везде действовал один и тот же преступник или же преступники. Причём косвенная улика, которая указывает на тебя, это то, что все работники лаборатории занимали должности выше твоей. Ты самый молодой из их команды – вот тебе и мотив. Пойдём далее – исследования, которые проводились в лаборатории, позволяли тому, кто сумел бы единолично завладеть ими, сосредоточить в руках своих колоссальную власть. Ведь если правда то, что ты мне недавно рассказал, то при желании такой человек сумел бы диктовать свои условия любому правительству, так что все остальные террористы по сравнению с ним показались бы «детским садом». Вот тебе и ещё один мотив, да ещё какой. Потому–то я почти не сомневался, что это именно ты, а не кто другой, нанёс мне удар по голове там, у меня на кухне. А когда я сегодня увидел, как ты, Лёша, поднял с пола там, в убежище, обрезок трубы, то я уже был убеждён, что труба эта предназначена для меня, а ты и есть виновник всех этих происшествий. Просто до поры, до времени, решил держаться у тебя за спиной, чтобы избежать удара, а потом если что – стрелять на поражение. Так, что, можно сказать, тебя спасла эта тварь, что прикидывалась в подвале Вероникой, – сказал я.

– Спасибо ей, конечно же, большое. Хотя бы что–то хорошее дэсы для меня сделали, – горько усмехнулся Лёша. – Ну, а теперь Вы, я надеюсь, не считаете меня выродком, способным расчленять трупы близких мне людей? – спросил он.

– Теперь больше не считаю. Но согласись, у меня были все основания к тому, чтобы подозревать тебя, да и сейчас ведь практически всё в этой истории ещё остаётся неясным. Я, честно говоря, ещё не могу до конца поверить в то, что видел собственными глазами. В то, например, как молодая и красивая женщина, которую я, казалось бы, прекрасно и давно знаю, прямо у меня на глазах, мало того, что становится чудовищем, но ещё и разлагаясь превращается в кучку засохшего дерьма! – и меня передёрнуло от отвращения. – Кто они такие, Лёша, и откуда взялись на нашу голову? Это что, действительно пришельцы, инопланетяне или просто черти – нечистая сила?… Слушай, а может быть они на самом деле и есть те самые черти, которыми нас всех пугают в «бабушкиных сказках»? А, что скажешь, «профессор»? Может быть это именно так? – спросил я.

– Ну, то, что молодая и красивая женщина превращается в чудовище, это скорее правило, чем исключение, – проговорил Лёша, набивая шашлыком рот, – правда подобные превращения в обычной жизни происходят значительно медленнее чем то, что имело место в бункере, но, тем не менее, они происходят регулярно. Что же касается того, кто такие дэсы, сказать трудно, но Айрапетян говорил, что их уже вполне можно считать обитателями Земли, хотя их колонии и разбросаны по многим планетам. Они присутствуют практически в каждой звёздной системе, где есть обитаемые миры, и надо думать не в одной лишь только нашей галактике. Это гигантское сообщество мегапаразитов, равных которым, наверное, просто не существует во вселенной. Причём мегапаразитов, сумевших создать сложнейшую технократическую цивилизацию. Наша современная наука и техника не идёт с их ни в какое сравнение, что, в общем–то, и не удивительно. Я ведь уже говорил Вам о том, что они значительно превосходят нас в интеллектуальном отношении. И наше настоящее, и наше будущее, да и сами мы, как ни печально осознавать, но всё это целиком принадлежит им – дэсам. А мы все – с нашими жалкими жизнями и судьбами, всего лишь часть их большой «хозяйственной деятельности». Понимаете, мы по их плану должны существовать и развиваться в определённых временных рамках, на отведённом нам дэсами отрезке времени. А когда наступит определённый срок, развитие человечества прекратится, и мы уже никогда не сумеем попасть в своё будущее, хотя и не исчезнем, а просто так и останемся здесь, на этом предназначенном нам временном отрезке, изолированными между определёнными датами своей истории. И для нас уже никогда не наступит завтра, а будет длиться одно лишь нескончаемое сегодня. Это будет та стена, которую мы, как биологический вид, уже ни за что не сумеем преодолеть. Нас словно бы посадят в какой–то непроницаемый для нас «временной мешок», или же, словно поместят на склад для «запасных частей», из которого будут извлекать лишь то количество особей, которое потребуется им для их текущих нужд, что, кстати, дэсы и сейчас уже делают, – сказал Лёша. – Они будут стимулировать наше развитие здесь и сейчас, доводя численность «поголовья» до максимума, не уничтожая человечество, а просто не давая ему возможности преодолевать определённый временной рубеж. Дожило человечество до какой то определённой даты – скажем, до 2050 года и всё – время его закончилось, времени просто не станет, время исчезнет для нас, как измерение, и в будущее отсюда, из этого времени мы сможем попадать только потому, что это они – дэсы будут перетаскивать нас туда. Вот это и будет настоящим концом света. А наше историческое время, которое мы с гордостью считаем временем развития человеческой цивилизации, всего лишь «скотный двор», а точнее – «забор на скотном дворе» созданный ими из непреодолимых для нас границ времени.

– И что, это всё тоже есть в дневниках Айрапетяна? – спросил я, чувствуя, как во мне заворочалась вдруг тяжёлая гнетущая тоска. Я не рассудком, а каким–то не известным мне чувством сумел ощутить то, что всё рассказанное мне сейчас Лёшей – правда. Правда, в которую я все ещё никак не мог поверить, но тем не менее уже сознавал, что она навсегда разделит мою жизнь на «ДО» и «ПОСЛЕ», а как жить дальше с такой правдой я, пока что ещё не знал.

– В дневниках Айрапетяна есть не только это. То, что Вы сейчас услышали, лишь малая толика, крупица того знания, которое изложено в дневниках. Что же Вы думаете, Андрей Николаевич, разве бы дэсы переполошились так, если бы Георгий Суренович и вся работа нашей лаборатории не стали бы для них представлять угрозы. Им просто необходимо было избавиться и ото всех нас и от самих дневников, потому что в них, помимо всего прочего, Айрапетян сделал несколько предположений относительно того, как можно было бы человечеству прервать этот порочный для всех нас круг, избежав участи предназначенных к закланию животных, – сказал Лёша.

– А что же ты, братец, оставил их в машине, если они так важны и для нас, и для них? – спросил я, с искренним удивлением взглянув на Лёшу.

– Ну, мы ведь всё же спрятали их с Вами в багажнике, да и стоянка охраняемая, вот я и подумал… – начал было оправдываться Лёша, – …там ещё и образцы оружия, в железной коробке.

– Ну, ты даёшь! Какого ещё оружия? – спросил я.

– Генетического, конечно же! – ответил мне Лёша так, будто бы это было само собой разумеющимся, возить с собой в багажнике нечто, способное уничтожить половину страны.

– Так! Интересный разговор! – сказал я, вставая из–за стола для того, чтобы взглянуть на свой «Фордик», припаркованный у входа в ресторан, и как оказалось – вовремя.

Рядом с моим видавшим виды драндулетом, проявляя к нему явный и повышенный интерес, крутилась какая–то неприметная личность, облачённая в униформу охранника стоянки. Подозвав к себе официанта, я спросил у него – их ли это работник. На что тот, пожав плечами, отвечал, что не знает наверняка, потому что люди на стоянке меняются часто, а этого он видит в первый раз.

– Лёша, заканчиваем обед! Давай, скорее на выход! – сказал я Лёше, и оставив на столе оплату за недоеденные нами шашлыки, мы поспешили вон из ресторана.

– Так! Ты пока оставайся за дверью и не суйся до поры до времени, – бросил я Лёше, и выйдя из ресторана, поспешной походкой пошёл в направлении «Фордика».

Присев на корточки, «охранник» шарил рукой под автомобилем, явно стараясь что–то прикрепить к его днищу. Неслышно приблизившись к нему, я без особых разговоров, двинул его ногой, угодив прямо в подбородок, и он, не успев даже ахнуть, кулем повалился на землю.

– Лёша! Давай сюда, быстро! – крикнул я, повернувшись к двери ресторана, и Лёша, не мешкая, поспешил ко мне на помощь.

– Так, держи его покрепче, – сказал я, надевая на «охранника» наручники, – давай, грузи эту скотину на заднее сидение.

Заглянув под «Фордик», я увидел валявшийся под ним на земле обмотанный скотчем пакет, с торчащими из него проводками, тот, который мнимый «охранник» так и не успел закрепить на днище. И тут из дверей ресторана появилось несколько здоровенных парней в чёрных костюмах, в которые почему–то принято наряжать «костоломов» из охраны, в большинстве наших, российских заведений.

– Эй, мужики, что это у вас тут произошло? – спросил один из них, что был, как видно за главного, приближаясь ко мне вразвалочку и придавая своей и без того не отличающейся избытком интеллекта физиономии ещё более самоуверенное и наглое выражение.

– Уголовный розыск, – отвечал я коротко, показывая «липовое» удостоверение, которое помогало мне в общении с подобного сорта людьми, позволяя избегать ненужных объяснений и бесед. – Попытка минирования автомобиля вашим сотрудником. Взрывное устройство, приблизительно весом около двухсот граммов тротила лежит под моей машиной. Он не успел его закрепить, – сказал я.

– Да это не наш парень. Первый раз его вижу! – сказал детина в чёрном костюме, с которого тут же слетела вся его напускная спесь.

– Ну, тогда я его забираю в управление. Мы там с ним разберёмся, а вы вызвали бы пока что взрывотехников, не приведи Господь, рванёт так, что все стёкла повышибает, да и машинам на вашей стоянке тоже несладко придётся, – сказал я, и мы, погрузив «охранника» в машину, поспешили прочь от этого места, потому что и вправду могло «рвануть» каждую минуту.

– Ну и что будем с ним делать? – спросил я, кивнув на всё ещё валявшегося сзади «охранника», когда мы отъехали от ресторана на приличное расстояние. Кожа его уже стала приобретать довольно заметный серовато–зелёный оттенок и я, если бы не знал истинной тому причины, вполне мог бы подумать, что это последствия дурноты и обморока в котором он всё ещё находился.

– Сам не знаю, – отвечал Лёша, – я вот о чём думаю, откуда они могли так быстро узнать, где мы с Вами находимся? Вы возили когда–нибудь свою Веронику на этой машине?

– Возил как–то раз, когда ставил свою «Ауди» в ремонт, – сказал я.

– Значит, в машине Вашей установлен маячок. Другого вывода быть не может. Нам надо срочно от неё избавляться! – встревожился Лёша.

– Можно было бы бросить её в лесу, но сейчас практически вся Окружная огорожена и в лес так запросто, как раньше, с неё не попадёшь, – сказал я задумчиво.

– Но мы ведь с Вами сейчас в районе Ясенева – правильно? Ведь можно проехать в лес через Ясенево, – посоветовал Лёша.

– Ну что ж, «академик», отличная мысль, – сказал я, и резко уйдя по боковой дороге вправо мы въехали в прилегающие к Битцевскому лесопарку городские кварталы.

Лежавший до сего времени без движения «охранник» стал мало–помалу подавать признаки жизни.

– Здорово это Вы его! – по-мальчишески восхитился Лёша, глядя на «охранника», который придя в себя замотал головой, уже почти что совершенно позеленевшей за время, пока он не мог контролировать себя, но всё же ещё сохраняющей человеческие черты. С плачущей интонацией в голосе он спросил:

– Куда это вы меня везёте, мужики? Чего я вам сделал? Взяли, избили меня. Да ещё эти наручники… – заныл он, вероятно явно рассчитывая на наше скудоумие.

– Заткнись, скотина, мы прекрасно знаем, кто ты. Так что не вешай нам «лапшу на уши». Хотя, может быть, ты не знаешь, что такое лапша, вы там, наверное, у себя её не жрёте, ублюдки? – сказал я, и передавая Лёше один из своих «ПэМов», велел ему: – Вот, держи его на мушке! Если дёрнется, стреляй прямо в башку, в этот его сраный нервный узел.

– Да вы чего, охренели что ли, мужики? Чего я вам сделал? Ни за что ни про что привязались, честное слово! Чего вам от меня надо? Отпустили бы меня и дело с концом. У меня ведь дома двое ребятишек малых меня дожидаются. Не меня, так их пожалейте, – скулил «охранник».

– Да неужто только двое? Ай–яй–яй! Надо же! И наверное, тоже зелёненькие, как лягушечки? Вот, наверное, красавчики – все в своего папочку? – сказал я и добавил уже несколько другим тоном. – Сказано тебе, скотина, заткнуться, значит – заткнись.

– Какие ещё лягушечки, какие ещё лягушечки! Вы что, мужики, с ума, что ли посходили? – разве что не рыдал «охранник». – Выпустите меня из машины, я требую! – закричал он сквозь слёзы и повысив голос.

– Сейчас отпустим, – ответил я, свернув с дороги и трясясь по кочкам поехал, руля между деревьями, стараясь загнать машину куда–нибудь поглубже в лес, где было бы меньше шансов напороться на кого–нибудь из гуляющих по лесу жителей этого микрорайона.

– Ну что, Лёша, думаю просто подстрелить его будет не интересно. Давай–ка, запрём его в автомобиле и изжарим, как на сковородке. Я думаю, что мы увидим с тобой много забавного. Поглядим, как помогут ему все эти его необыкновенные способности выбраться из машины наружу, как ты на это смотришь? – сказал я, следя за реакцией «охранника» на мои слова. А реакция не заставила себя ждать.

– Слушайте вы, вонючие свиньи, вы думаете вам это даром пройдёт? – уже знакомым мне скрипучим голосом заговорил охранник. – Двое ополоумевших идиотов. Вы даже не представляете себе, во что ввязались, и что ждёт и вас, и всё ваше свинское племя. А сейчас вы оба сдохнете! Вы, посмевшие вообразить, что можете разговаривать со мной подобным образом!

И тут он заскрипел и застрекотал ещё громче, странно, на манер ящерицы, высматривающей добычу, поводя зелёной своей головой. Стрекочущий скрип, раздававшийся из его глотки, дополнили звонкие пощёлкивания, вначале редкие, а затем всё более и более частые. Я снова, как и тогда в подземелье стал ощущать, как тело моё всё сильнее сводит судорогой, а потом раздался громкий одиночный

щелчок и нас с Лёшей затрясло от сильного электрического разряда. Превозмогая слабость и боль, я воспользовался небольшой паузой, возникшей между этими убийственными щелчками, и распахнув дверь вывалился из машины наружу. Когда я поднялся на ноги, «охранник» уже стряхивал с себя наручники. Его запястья и кисти рук непомерно вытянувшись стали настолько тонкими, что он без труда сумел вынуть их из браслетов. Не дожидаясь того, что могло бы последовать далее, я вытащил из кармана пистолет и всадил три пули подряд в его огромный, нависающий над чёрными, полными чёрной же ненависти глазами, лоб. Скрип и стрекотание, издаваемые необычным нашим пассажиром тут же оборвались, и он повалился на сидение, где с ним тут же начали происходить уже виденные мною в бункере превращения. Я вытащил из машины находящегося без сознания Лёшу и уложив его на траву стал приводить в чувство. Через минуту другую он приоткрыл глаза и спросил:

– Где он, куда делся? Сбежал?...

– Медленно, но верно превращается в кучку дерьма! – пошутил я, глядя на побледневшего Лёшу, попытавшегося улыбнуться мне в ответ.

– Ладно, хватит валяться, – сказал я, – отдохнул и хватит, – а затем, подойдя к своему обречённому «Фордику» достал из багажника связку бумаг, кейс с деньгами и какую– то жестяную, обмотанную скотчем коробку, в которой, как я понял по словам Лёши, хранилось то оружие – страшнее которого не существовало нынче ничего на белом свете.

– Это оно?! – спросил я, протягивая ему коробку.

– Оно! – ответил он утвердительно.

– На, держи! Спрячь получше, – сказал я, протягивая ему коробку, а затем, покопавшись в багажнике, отыскал в нём какую–то промасленную ветошь и изорвав её на длинные полосы связал их между собой, превратив в некое подобие импровизированного фитиля. Один конец его я пропихнул в бензобак несчастного своего «Форда», а второй поджёг зажигалкой. Со всех ног бросились мы с Лёшей прочь от послужившего мне верой и правдой автомобиля, и едва отбежали на безопасное расстояние, как позади раздался сильный взрыв и у меня над головой просвистел колпак, сорвавшийся с автомобильного колеса. Шмякнувшись что есть силы о берёзу, он сорвал с неё большой кусок коры и отскочил в траву в нескольких метрах от нас.

– Всё, надо поскорее выбираться отсюда, – сказал я Лёше, и мы с ним побрели к дороге.

На мою конспиративную квартиру возвращаться не было смысла, потому что она без сомнения уже была «засвечена». И в который уж раз поблагодарив мысленно Бога за то, что он надоумил меня забрать сегодня с собою все деньги и оружие, хранившиеся в квартире, я подумал: «Ладно, не беда, вернусь туда, когда всё закончится». Но какой–то голос, прозвучавший вдруг в моей голове, произнёс задумчиво и печально: «А закончится ли это когда–нибудь?». И непереносимая грусть словно бы плеснула мне в сердце горькой волной.

– Ничего, ничего! У нас нет времени на то, чтобы раскисать. Мы с тобой остались и без «колёс», и без крыши над головой, так что нам есть чем сейчас заняться, – сказал я, стараясь подбодрить Лёшу, да и самого себя.

На часах было уже три и можно было попытаться позвонить на Петровку Женьке Сафронову, узнать, удалось ли ему выведать что–либо на мой счёт у Каморина, а дальше уже пытаться действовать по обстоятельствам. Я набрал номер его мобильника и выругался – он, конечно же, как всегда, был отключён. Городской его номер тоже отвечал долгими безнадёжными гудками, словно бы насмехаясь надо мной.

«Ладно, так и быть, позвоню немного попозже. Может он где–нибудь на совещании», – попытался успокоить я себя, тем более что мы с Лёшей как раз выбрались из леса на дорогу.

ГЛАВА 5

ВРЕМЕННОЕ ПРИСТАНИЩЕ

Над лесом стоял столб чёрного дыма. Это догорал мой старенький многострадальный автомобиль, многие годы служивший мне верой и правдой. Глядя на дым, уходящий в голубое, по-летнему яркое небо, я ощутил некое чувство, похожее на угрызение совести, вызванное, наверное, тем, что я так просто и без колебаний предал его сожжению.

– Какие будут соображения, Андрей Николаевич? – спросил у меня Лёша, тоже поглядывая в сторону дыма.

– Соображения будут простые, – ответил я, – вначале решим наши самые насущные на данный момент проблемы, а затем позаботимся об остальном. Для нас сейчас важнее всего это – крыша над головой и автомобиль, – сказал я, – есть у тебя на сей счет какие–нибудь идеи?

– Машины у меня нет, а на квартиру к себе я возвращаться боюсь. Меня там и так уже чуть было не прирезали. Разве что к бабушке? – предложил он.

– Нет, это совсем не годится! Не хватало нам ещё и Софью Петровну в это дело втягивать. Думаю, что она и без того не в безопасности, да к тому же, не стоит решать нам свои проблемы за счёт пожилой женщины. Паспорт у тебя с собой? – спросил я.

– С собой, – ответил Лёша.

– Ну, вот и хорошо! Считай, полдела уже сделано, – сказал ему я и подмигнул.

Немного «поголосовав» у дороги, мы остановили машину, и я назвал адрес одной из контор, в которой и в самом деле занимались недвижимостью, а не обманом доверчивых провинциалов. Хотя движение и было оживлённым, всё же минут через сорок пять мы прибыли на место, и как оказалось, как раз вовремя – обед в конторе только что закончился и нас встретила весьма и весьма полная молодая женщина– менеджер с осеняющей её лицо довольной улыбкой, которая, как я догадывался, имела отношение не к нашему появлению, а скорее к тому сытному обеду, что мирно переваривал сейчас её желудок.

– Милости просим, милости просим! Проходите, присаживайтесь, – заголосила радостно толстуха так, словно бы вдруг, наконец, увидала долгожданных и любимых родственников, а не наши с Лёшей физиономии. – Чем можем быть вам полезны? Вы хотели бы сдать площадь или снять? – спросила она, вытаскивая из стола кипу бумаг, которую тут же стала раскладывать перед собою в одной лишь ей известной последовательности, а затем, включивши для вящей убедительности компьютер и сбросив с монитора вылезший на экран «Преферанс», воззрилась на нас прозрачными, навыкате, глазами.

– Нам нужна квартира, где–нибудь в тихом районе, так, чтобы там были все удобства, ну, и какая-нибудь мебелишка, – сказал я.

– Очень хорошо! – сказала толстуха, а потом затараторила резким и противным голосом, каким обычно выкликают торговки на южных рынках своих клиентов, расхваливая скороговоркой свой товар. – Так! Район, телефон, этажность, удалённость от метро, тип дома, инфраструктура? – тараторила она, ей вероятно казалось, что ведя с клиентами беседу подобным образом она демонстрирует им так свой высочайший профессионализм.

– Без разницы, – ответил я, – только бы это был не откровенный «бомжатник».

– Есть такая квартира, – сказала она, сделав вид, что на минуту задумалась. – Это как раз то, что вам нужно. В Кузьминках, две комнаты. Хозяйка – старушка, бывшая учительница. Правда, это «хрущёвка», пятый этаж, но очень, очень приличная. Телевизор, мебель, телефон, даже ковры, – сказала она и, посмотрев на меня, часто часто замигала глазками, как бы подчёркивая этим свою необыкновенную искренность.

– Ну что, Лёша, как ты насчёт пятого этажа? Отстреляемся, если что? – спросил я улыбнувшись.

– Отстреляемся! Патронов бы хватило, – отвечал Лёша мне в тон.

– Ох, мужчины! Вы такие шутники, – сказала толстуха. – Ну так что, будете смотреть квартиру или нет?

– Можно и посмотреть, но только у нас одно условие – заселяемся сегодня же, – сказал я.

– Да ради Бога! Тоже мне условие. Сейчас подпишем договор, заплатите задаток и поезжайте с нашим курьером, заселяйтесь себе на здоровье. Я сейчас бабуле позвоню, скажу, чтобы она вас ждала.

– А оплату Вам или «бабуле»? – спросил я у неё.

– Так, мужчина, повторяю! Заплатите задаток мне, сейчас. Если въезжаете в квартиру – оплату за месяц проживания, конечно же за вычетом задатка, передаёте курьеру. Остальные

расчёты с бабулей. Она сама знает, что там дальше, – сказала толстуха, несколько удивлённая моей несообразительностью.

Итак, с квартирой вопрос у нас разрешился довольно просто. Мы поехали в Кузьминки и без проволочек вселились на предложенную нам толстухой площадь. И квартира, и «бабуля» вполне нас устроили. Правда, хозяйку несколько смутило отсутствие у нас вещей, но мы успокоили её, заверив в том, что вещи свои перевезём попозже, расплатились с ней и с курьером, и, получив ключ от входной двери, распрощались с хозяйкой до следующего месяца.

– Так, Лёша, сейчас мы с тобой должны будем сделать несколько неотложных дел. Во– первых: сменить личинку у замка на двери, во–вторых: купить тебе мобильный с каких-нибудь приличным тарифом для того, чтобы ты никогда не подходил бы вот к этому аппарату, – сказал я, для пущей верности выдирая из розетки шнур стоявшего на тумбочке красного с треснувшим корпусом телефона, – и главное, решить нашу проблему с транспортом. Но сначала мне необходимо кое–куда дозвониться, – сказал я, и достав из кармана мобильник, снова позвонил на Петровку Сафронову. На этот раз он, к счастью, оказался на месте.

– Слушай, прости старик! – сказал он. – Вызывали на ковёр. Но по твоему делу я, что мог, разузнал. Оно у Каморина Сан Саныча, ты ведь тоже его неплохо знаешь. Он отличный мужик. Рассказал мне что мог. Говорит, что подобный случай у него за последнюю неделю уже шестой. Все их объединили в одно производство и передали ему. Твои отпечатки там везде, что, в общем то и не удивительно, ведь это твоя квартира. Плохо только то, что их обнаружили и на рукоятке кухонного ножа, которым…, ну это самое…, ты понимаешь, и на одном стакане из–под крови. Каморин говорит, понятно, что их насажали, когда ты без памяти лежал. Дешёвый приёмчик. Но самое интересное, что есть там ещё несколько довольно странных отпечатков, которые кто–то словно бы пытался затереть и уничтожить, а главное, что отпечатки эти вроде бы и не человеческие. Каморин даже спросил меня, не держал ли ты дома большую обезьяну, я, конечно, сказал, что – нет. Но самое интересное с этими отпечатками в том, что они в ограниченном количестве, но попадаются во всех из шести случаев. Что это такое пока непонятно, но будут разбираться, – закончил Женька свой отчёт и сказал: – Сан Саныч, кстати, очень просил тебе передать, чтобы ты нашёл время и позвонил ему. Он говорит, что тебе совершенно нечего опасаться, он знает, что ты ни в чём не виноват, и готов встретиться с тобой, где тебе только будет удобно. Просил также тебе сказать, что он очень интересуется проблемами «палеогенетики», в которых ты, по его мнению, неплохо разбираешься, и может быть, вы сумеете быть друг другу очень полезны. Я, конечно же, не понял, что он имел в виду. Но ты, мне кажется – поймёшь.

– Жень, спасибо тебе огромное! Я теперь твой должник до гробовой доски! – сказал я.

– Да ладно тебе! Как-нибудь пивка попьём и будем квиты, – сказал Женька. – А ты, смотри, не пропадай. Если будет что-нибудь серьёзное, сразу звони.

– Ладно, куда, я денусь? Сразу же позвоню, – ответил я.

«Итак, стало быть, Каморин тоже знает что–то про работы, которые велись в лаборатории Айрапетяна. Иначе зачем ему было упоминать в разговоре с Женькой о «палеогенетике». Может быть, мне и вправду позвонить ему?», – подумал я.

– Слушай, Лёша, скажи, пожалуйста, а кто, какое ведомство курировало ваши работы, или, может быть, в последнее время это была одна лишь самодеятельность, которую вы вели в бункере? – спросил я у растянувшегося на диване Леши.

– Когда в институте сменилось руководство, то Айрапетян сразу же перевёл всю работу в бункер. Он был просто уверен, что в администрации есть дэсы. Георгий Суренович говорил, что заместитель директора по науке Сметанин – дэс, действительно он премерзкий тип, как и его ближайший дружок, завхоз Ильяшенко. Эти двое совали нос во всё, что ни происходило в институте. Вот поэтому мы и просидели последнюю пару лет в бункере.

– Хорошо, пусть так, но директор института, даже по своему статусу, должен знать обо всём, что происходит в институте. Он получает отчёты обо всех проводящихся в его организации работах, и сам потом отчитывается о них перед вышестоящими инстанциями. Институту ведь необходимо финансирование…

– В годовых отчётах для администрации мы писали всякую ерунду, а информацией в отношении подлинной работы, которой мы занимались, Айрапетян делился очень дозированно. Был какой–то канал, по которому она поступала наверх, но и то, я уверен, там тоже, наверняка, знали не всё. Что же касается директора, то он просто – дурак. Деревенская рожа. Работал руководителем отдела здравоохранения в С–кой области. Десять лет складывал зарплату всех медработников в свой карман, а потом решил заделаться столичным жителем. Ему по-быстрому состряпали какое–то липовое звание, он подмазал кого надо то ли в Академии, то ли в Департаменте по Науке и очутился у нас. Но на самом деле всем в институте заправляла эта парочка – Сметанин и Ильяшенко. Хорошо, что никто из них ничего не знал о бункере. Он даже не обозначен ни на одном из институтских планов. Мы все при приёме на работу давали подписку о неразглашении информации по тематике работ лаборатории, её структуре, и месторасположении, как там было сказано, «резервных объектов», имелся в виду как раз наш бункер. Так что об истинном положении вещей знал крайне ограниченный круг лиц.

– Ну а из прежнего руководства кто–то ведь знал о том, чем на самом деле занималась ваша лаборатория? – спросил я.

– Конечно, прежний директор был в курсе наших работ. С ним Айрапетян работал напрямую, но он погиб в автокатастрофе, при довольно странных обстоятельствах, кстати, тоже два года назад. Думаю, что наши результаты поступали куда–то в ФСБ, но точнее сказать не могу. Об этом наверняка знал только Айрапетян.

– Понимаешь, какое тут дело, – сказал я, – мне только что выдали довольно интересную информацию в отношении всех этих шести убийств. Оказывается, что эти твари нет–нет, а оставляют после себя кое–какие следы. Каждый раз на месте преступления находили несколько странных отпечатков. Так что и они не безупречны, и они допускают ошибки, а стало быть, с ними можно бороться.

– Да никто и не говорит, что они безупречны, просто у них по сравнению с нами имеется целый ряд физиологических преимуществ, но и их можно загнать в угол, хотя они и намного умнее нас, – ответил Лёша.

– И намного умнее? – спросил я.

– Приблизительно настолько, насколько человек умнее обезьяны, – ответил Лёша.

– Ну, тогда это не беда! – усмехнулся я. – Мне столько в жизни попадалось дураков, по сравнению с которыми любая обезьяна выглядела гением, что и не счесть.

– Вы знаете, Андрей Николаевич, мне тоже, – сказал Лёша, и мы с ним рассмеялись, наверное, впервые за последние сутки.

Новую личинку для замка мы приобрели недалеко от метро – в киоске, торговавшем всякими хозяйственными мелочами. Так же легко решился и вопрос с мобильным телефоном, который мы, недолго думая, купили в первом же попавшемся нам салоне сотовой связи.

– Звони скорее Софье Петровне! Она наверняка уже извелась вся там по тебе. Так что не мучай свою бабушку, прояви ответственность и сознательность, свойственные взрослому человеку! – пошутил я, и протянул Лёше его новенький мобильник.

Конечно же я угадал. Софья Петровна была уже сама не своя. Вероятно, во время разговора она плакала в трубку, потому что Лёша виноватым голосом повторял одно и тоже.

– Ладно, ба! Не плачь, ты слышишь, ба! Да всё будет нормально, всё скоро закончится, успокойся, бабуль! – говорил Лёша, и у него у самого наворачивались слёзы на глаза. – Ладно, ладно, я всё понял, не нервничай понапрасну, я тебе скоро снова перезвоню… А ты сходи в церковь, поставь свечку и всё будет хорошо… Точно тебе говорю. Вот увидишь… Хорошо, в Академгородок я обязательно позвоню. Да! Всё, целую тебя, – сказал он на прощание и спрятал трубку.

– Знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем? Заедем в одно местечко, навестим хороших людей. Там, кстати, может быть решим вопрос в отношении колёс, да и вообще тебе интересно будет с ними познакомиться, – сказал я и мы, поймав машину, направились в сторону Сокольников, где в глухом уголке за парком, на одном из Лучевых просеков приютилась неприметная мастерская. На фанерной вывеске, приколоченной к высокому забору, от руки было намалевано косыми буквами – «Ремонт карбюраторов. Электрика». Вот там–то и обретались те самые «хорошие люди», с которыми пообещал я познакомить Лёшу.

Дорогой он рассказал мне, что ему снова звонили из Академгородка и просили срочно с ними связаться.

– Бабушка говорит, что у них там вроде бы произошло что–то из ряду вон выходящее, а они не могут ни до кого из нашей лаборатории дозвониться, – сказал Лёша.

– Что ж, не мудрено, – сказал я и спросил: – Скажи, а у тебя есть телефоны этих твоих Сметанина и Ильяшенко? Я думаю, нам надо будет обязательно с ними встретиться.

– Телефоны этих двух мерзавцев я помню наизусть, – ответил Лёша мрачнея.

– Ну вот и отлично. Скоро мы ими воспользуемся. А ты пока что не вешай носа, «академик», всё утрясется, всё будет нормально, – успокоил я его.

На город уже опускались сумерки, когда подъехали мы, наконец, к крашенным зелёной краской металлическим воротам и на наш долгий, настойчивый гудок, залаял хрипло и забился на цепи огромный кавказец Султан, размером разве что не с небольшого медведя. Кто–то, подойдя на лай собаки к воротам, глянул в квадратный смотровой глазок, и я, выйдя из машины, крикнул:

– Эй! Степаныч, открывай! Что ты точно неродной какой!

– Да я думал это кто чужой, а это свои, – отвечал Степаныч, отворяя ворота и пряча улыбку в седой, окладистой своей бороде, обрамлявшей румяное, точно бы налитое здоровьем лицо.

– Свои, свои! – сказал я, отпуская машину. – Вот привёз к тебе хорошего парня познакомиться. Ты не смотри, что он «ботаник», он ничего – многим может дать прикурить.

– Ну, заходите, коли так. А чего это ты Андрюха сегодня не на своей, сломалась что ли? – спросил Степаныч впуская нас во двор.

– Нет, не сломалась, там кое–что похлеще, потом расскажу. А ты что, сегодня один трудишься? – спросил я.

– Да нет! Пашка сейчас придёт. Послал его в магазин, сам знаешь за чем. А то, видишь ли, закуски навалом, да вся в горле застревает – запить нечем, – усмехнулся Степаныч.

Увидев и узнав меня Султан, до того рвавшийся с цепи, принялся, радостно повизгивая, вилять пушистым своим хвостом, и по щенячьи припадая к земле всем видом давал понять то, как он по мне соскучился, и что я, наверное, мог бы наведываться сюда почаще.

– Ну что, Султашка, узнал своего «крёстного»? Если бы не он, то тебя тут не было. Это он тебя притащил – «заразу», – сказал Степаныч, похлопывая пса по мощной и широкой, как гладильная доска, спине.

Я подошёл к нему поближе и Султан, подскочив на задние лапы, обнял меня передними и принялся вылизывать мне уши и лицо. Весу в нём было, наверное, не меньше восьмидесяти килограммов, так что я едва не повалился наземь от подобных проявлений преданности и любви.

– Ладно. Хорош, хорош! Дай людям в дом пройти, – проворчал Степаныч, оттаскивая от меня радостно вилявшего хвостом пса.

– Ну, проходите, чего стали, – сказал он, пропуская нас в двери длинного каменного барака, где у него была и мастерская, и кабинет, и много ещё всякого интересного.

– Да, забыл, господа, вас друг дружке представить, это вот – Лёша, молодой, но уже подающий надежды учёный, а это – Виктор Степаныч. Он, Лёша, совсем не дедушка Мороз на пенсии, как можно было бы подумать, глядя на него, а бывший командир нашей полковой разведки. Нынче вот, сплёл свою паутину здесь в Сокольниках. Прикидывается простым добропорядочным гражданином, чьи интересы якобы далее вышедших из строя карбюраторов не распространяются. Но стоит мне только назвать ему полностью твои имя и фамилию, то он тут же выложит о тебе такое, чего ты и сам, оказывается, не знаешь.

– Да ежели его зовут Лёшей, да приехал он вместе с тобою, да ты к тому же без машины, вроде как в бегах, а про тебя я уже всё знаю, потому что уже сегодня с утра мне всё, что надо «разведка донесла», то это, как я смекаю, не кто иной, как Михайлов Алексей Михайлович, из Айрапетяновской лаборатории, – сказал, усмехнувшись Степаныч.

– Значит, слыхал уже, что со мной приключилось? – спросил я, присаживаясь к покрытому цветастой клеёнкой столу.

– Слыхал, – ответил Степаныч, – не знаю пока ещё кто это, но явно, что не ты.

– А я, вот представь себе, знаю даже кто это, но доказать пока что не могу, да и тебе если расскажу, то и ты мне вряд ли поверишь, – сказал я.

– Ну почему, я мужичок сметливый, да и ты меня покуда что ещё не обманывал, – усмехнулся Степаныч.

– А ты что там стал, сынок? – сказал Степаныч, обращаясь к замявшемуся у порога Лёше. – Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. Небось в последние то дни несладко пришлось…

– Это он, Степаныч, не может пока что ещё в себя прийти, после твоих фокусов, – сказал я и добавил, обращаясь к Леше: – Вот так вот, «академик». А ты говоришь, что кто–то там превосходит нас своими способностями, и что у нас якобы не достаёт каких–то физиологических механизмов. Вот, погляди на Степаныча, ну чем не телепат. И в отношении левитации ты сейчас тоже убедишься… Вот придёт Паша, его внучек – ростом за два метра, а кулаки – словно чайники. Так у каждого, кого Паша касается своим кулачком, тут же появляется способность к левитации, эдак метра два свободного полёта обеспечено, – сказал я, стараясь развеселить Лёшу.

– Завидую Вам, Андрей Николаевич, я и без того страдаю отсутствием чувства юмора, а сейчас, заставь меня даже под дулом пистолета, не сумею пошутить, – грустно улыбнулся Лёша.

– Ну, сынок, под дулом пистолета обычно бывает не до шуток. Вы знаете что, пока посидите спокойно и ничего не трогайте, а я вас сейчас покормлю. Тем более, что скоро уже и Пашка придёт, – сказал заботливый Степаныч.

– Вот это будет весьма кстати, – ответил я, – потому что нам даже пообедать как следует не дали. Выдрали, можно сказать, кусок шашлыка прямо изо рта.

– Шашлыков не обещаю, а сыты будете, – сказал Степаныч, и пройдя в комнатёнку, служившую ему кухней, застучал какими–то банками и склянками, заскрипел дверцами кухонных шкафчиков, бормоча что–то при этом в свою седую бороду. А потом в кухне что–то зашипело, зашкворчало и нас достигли волны аромата, который присущ только яичнице, изжаренной с добрым шматком настоящего деревенского сала.

– Степаныч, чую – готовишь деликатесы! – крикнул я в направлении кухни.

– А то! – отозвался Степаныч, чья седая голова мелькнула в проёме двери. – Диетическая, можно сказать, пища. Для тех, кто боится похудеть!

Не знаю от чего, может причиной тому была усталость, и нервная, и физическая, что накопилась за время произошедших с нами событий, но только Лёша как–то прямо на глазах расклеился, раскис, в этой пусть и простоватой, но спокойной и уютной атмосфере. Уткнув лицо в ладони, он засопел, зашмыгал носом и явно держась из последних сил старался не разрыдаться.

– Стало быть так, Алексей Михайлович! Ты мне это дело кончай! Давай договоримся, что не будем себя понапрасну терзать, так как нервы нам с тобой ещё пригодятся. Иначе, Лёша, и вправду можно сойти с ума! – сказал я, кладя ему руку на плечо.

– Иногда, Андрей Николаевич, мне кажется, что я и так давно уже сошёл с ума. У меня такое чувство, будто всё внутри меня перевернулось, что я это вроде бы уже и не я. И часто кажется, что стоит сделать ещё хотя бы один шаг, как вдруг случится что–то страшное, то ли земля разверзнется под ногами, то ли разорвёт меня на части. Ведь всё это время я живу только одним ожиданием, что и мне тоже вот–вот отрежут голову, – сказал Лёша, и на глазах его блеснули слёзы.

– Пойми, тебе сейчас надо будет немного потерпеть. У нас с тобой просто нет другого выхода. Если мы не станем жить, расходуя силы сообразно каждому конкретному моменту времени, то тогда нам действительно не хватит наших сил. Вот тогда–то мы и вправду проиграем! Тебе сейчас хорошо, ты в безопасности у друзей. На плите жарится прекрасная закуска. Чего тебе ещё… – говорил я.

– Да, а сейчас ещё и Пашка придёт из магазина! – вмешался Степаныч, который слышал, старый пройдоха, всё, о чём мы тут говорили. – Попьёшь водочки, расслабишься, и всё у нас с тобой будет хорошо. Даже не сомневайся, сынок. Плюнь ты на всяких там уродов. Запомни такое правило: «На каждого подлеца – довольно два яйца!». Понял? Это основное правило жизни для настоящего мужика.

– Здорово! – усмехнулся Лёша. – Надо бы действительно запомнить, если хочу я стать настоящим мужиком.

– Ну вот видишь, ты уже улыбаешься, стало быть, не всё потерянно, – сказал Степаныч, но тут из магазина вернулся Пашка и в комнате как будто впрямь стало меньше места.

– Привет Пашка! Всё растёшь? – спросил я у смущённо улыбающегося гиганта.

– Растёт, растёт, – ответил за него Степаныч, – ему бы ещё ума только набраться, совсем хорошо было бы.

– Здрасьте, дядя Андрей, а где Ваша «Ауди», Вы чего, остались без «тачки»? – спросил он озабоченно.

– Да так, сломалось кое–что, – ответил я.

– Ну вот привезли бы к нам, мы бы её с дедом в миг бы починили. Да, деда? – сказал Пашка, глянувши на Степаныча, словно бы ища поддержки.

– Вот я и говорю – мозгов совсем нет! В голове одни машины. Книжку вообще никакую не заставишь почитать, – проворчал Степаныч тепло, посмотрев на богатыря внука.

– Да ладно, деда. Чего тебе ещё надо? В институте я отучился, диплом почти что с отличием получил. А тебе всё мало, – усмехнулся Пашка.

– Институт он, видите ли, закончил, слышишь, Андрюха, – с деланным возмущением сказал Степаныч. – Он, видите ли, закончил институт! А спроси–ка его – какой? Автодорожный! Потому что в голове, как я уже сказал – одни машины!

– Ну, это у меня дурная наследственность, – сказал Пашка, разводя руками, – тут все претензии только к тебе.

– Кстати, Андрюха, тебе ведь сейчас нужна будет путная «тачка»… – начал с подходцем Степаныч.

– И ты хочешь сказать, что у тебя на заднем дворе что–то именно такое «путное» и стоит, то, что ты покуда ещё никому не успел всучить? – сказал я с усмешкой, которая вероятно немного задела Степаныча.

– Да, стоит! Дай Бог, чтобы у всех так стояло! – задиристо проговорил он. – О нём, можно сказать, проявляют заботу, а он ещё изгаляется. Не хочешь – не надо! Можешь кататься на чём угодно, хоть на трёхколесном велосипеде, я больше и слова не скажу.

– Ладно тебе обижаться, – сказал я примирительно, – ну что там у тебя ещё за сокровище?

– Ну, так вот, – начал он, чуть ли не заговорщицким тоном. – Помнишь того банкира, которого отравили каким–то порошком? После него осталась «Волга». Досталась она его водиле…

– Ох, Господи, я-то думал, что у тебя там какой–нибудь «Феррари» или «Ламборджини», – сказал я, махнув рукой.

– Ты меня сперва послушай, послушай, а потом будешь руками махать. Помнишь Серёгу обнинского, что работал в «почтовом ящике»? – спросил он у меня.

– Ну, помню, – ответил я.

– Так вот, Серёга собственными руками всю эту якобы «Волгу» по винтику для того банкира и собрал. А сколько он и чего туда напихал из того, что сумел спереть из своего института, то лишь ему, да одному Богу известно. Я думаю, что у неё электроника покруче, чем у «Шаттла». К тому же, она вся бронированная, стёкла пуленепробиваемые–«хамелеон»: нажал кнопочку они тёмные, отключил – они снова светлые. Движок от семёрки BMW, форсированный, в полном снаряжении даёт двести восемьдесят. Подвеска мерседесовская. Пассивная безопасность как у «Вольво». Коробка «Типтроник» – хочешь катаешься в автоматическом режиме, хочешь в обычном. Меняющийся клиренс – по грязи идёт, как танк. Дисплеев только целых три – бортовой компьютер, радар, космогайд и ещё всякие прибамбасы. Так что смотри, это, конечно, не твоя «Ауди», но тоже кое–что, – сказал Степаныч раскладывая яичницу по тарелкам.

– Хорошо, пошли поглядим, – согласился я с доводами Степаныча.

– Сперва поедим, выпьем по рюмочке, чтобы кому плохо, тому бы полегчало, а кому хорошо, тому ещё лучше бы стало! Вот тогда и пойдём, поглядим, – отвечал Степаныч, разливая водку по стаканам.

На заднем дворе в сарае, куда мы прошли после окончания «трапезы», стояла тридцать первая «Волга» какого–то необыкновенного, нежно–оливкового цвета, придававшего ей праздничный, нарядный вид. Степаныч, усевшись за руль, включил зажигание и под покрытым оливковым металликом капотом ожил и басовито запел мотор, одно лишь солидное гудение которого сразу же вызывало к нему уважение.

– Какой голосина, а, слышишь, какой голосина? – с восторгом проговорил Степаныч, и переключив коробку на «драйв», выкатил машину из сарая, и та, чиркнув по гравию на литых магниевых дисках колёсами, стала посреди двора. Я залез вовнутрь и уселся рядом со Степанычем на обтянутое обстроченной кожей сидение. Салон сиял великолепием – дерево, кожа и хром, и даже баранка руля была выточена из виргинского каштана. Приборный щиток украшали три цветных дисплея, и каждая мелочь в салоне, каждая, казалось бы, самая малозначительная кнопка, либо рукоятка, были изготовлены заново с особым тщанием и отличались каким–то добротным шиком.

– Ну, что скажешь? – спросил Степаныч торжествуя.

– Что ж, всё по-взрослому, – ответил я, – а как она на ходу?

– Зверь! Мало кому уступит не трассе. Да ты сам посуди – до сотни за семь с половиной секунд. Да ещё и в броне. Где ты такое видывал? – сказал Степаныч.

– И что за неё спрашивают? – поинтересовался я. – Проще, небось, купить «Мерседес»?

– Да просят сущие копейки – пять штук «зелёных». Водиле на ней ездить дорого. Считает, что жрёт она слишком много, держать ему её негде, вот он и решил избавиться. Я тебе по старой дружбе скажу – бери и даже не задумывайся. Потому что всегда сможешь сбросить её как минимум вдвое дороже. Ведь сам понимаешь – стопроцентный эксклюзив.

– Ну а как с оформлением? Мне ведь некогда возиться с бумажками, а «колёса» нужны сегодня, – спросил я.

– Чего ты волнуешься. Она и будет у тебя сегодня. Ты же меня знаешь, – сказал Степаныч, и протянув мне ключи, добавил: – Пошли, сейчас будут тебе твои документы.

ГЛАВА 6

ЧЕГО НЕ ЗНАЛ ЧАРЛЬЗ ДАРВИН

Когда после осмотра машины мы вернулись в мастерскую, Степаныч вывалил на стол из какой–то коробки кучу различных печатей, бланков и формуляров.

– Так, сейчас сделаем тебе на неё доверенность и тачка твоя. Так, где же этот штампик? Ага, вот он, дорогой… – бормотал он себе в бороду, возясь с бумажками. – Доверенность на чьё имя делаем? – спросил он, подняв на меня глаза.

– На Шустова Сергея Ивановича, – ответил я.

– Ну да, как же это я мог позабыть, – усмехнувшись подмигнул мне он.

– Слушай, Степаныч, а меня не «тормознут» с этой твоей доверенностью? – спросил я.

– Ну, других пока что не «тормознули», – резонно возразил Степаныч, – да и ты с какой нынче «ксивой» ходишь? То–то же! А тут какая–то паршивая доверенность!

Получив на руки состряпанные Степанычем бумаги, я отдал ему требуемую сумму и сказал:

– Вообще–то, откровенно говоря, я приехал к тебе не машины покупать, а поговорить о деле.

– Ну, давай поговорим, – сказал Степаныч, – всё сделаем, чего нужно.

– Для начала мне нужны данные на неких Сметанина и Ильяшенко. Мог бы Пашка покопаться в своих базах данных? – спросил я.

– Без проблем, – ответил Степаныч, – пошли в «детскую».

И мы прошли в Пашкину комнату, которую Степаныч называл «детской». Несколько цветных мониторов встретили нас своим мерцанием. А по комнате, отличавшейся от прочих помещений мастерской, идеальным порядком разливалось лёгкое гудение, исходившее от трёх системных блоков прятавшихся под столами.

– Обитель компьютерного гения, – сказал я.

– Да, которого не заставишь лишний раз книжку прочесть, – снова заворчал Степаныч.

– Дядя Андрей, кого Вам надо вычислить? – спросил Пашка, подсаживаясь к одному из мониторов и входя в какую–то программу.

– Лёша, как там зовут этого твоего Сметанина, со вторым его дружком? – спросил я у Лёши.

– Сметанин Пётр Николаевич, заместитель директора по науке, и Ильяшенко Александр Иванович – заместитель по общим вопросам, – ответил Лёша, подвигаясь поближе к сидящему за компьютером Пашке.

– Знавал я нескольких Ильяшенок, – сказал Степаныч, пока Пашка щёлкал клавиатурой, – были там и Александры, и даже двое Ивановичей. Этот твой с какого примерно года? – спросил он пристально вглядывавшегося в экран Лёшу.

– Да лет сорока, сорока пяти будет, а точнее не знаю, – ответил Лёша, не отрывая взгляда от монитора.

– Точно! Можешь, Пашка, и не искать. Это – «Саня Жмеринский». Ещё одна кличка – «Санька Конь». Три ходки в зону. Два вооруженных нападения, грабёж и ещё кое–что по мелочам.

– Ты, деда, как всегда прав! Ильяшенко Александр Иванович, 1959 года рождения. Так… Правильно…Грабёж, ещё один грабёж, нападение на сберегательную кассу в 1992 году, и, между прочим, последняя четвёртая ходка – за изнасилование. Так что, деда, ты этого, стало быть, не знал… – проговорил Пашка, продолжая стучать по клавишам.

– Ну, внучек, всего то ведь и не упомнишь. Да к тому же «растут» ведь люди, – усмехнулся Степаныч.

– Растут, растут, – согласился Пашка, продолжая колдовать с компьютером. – Ага, вот оно! В зоне этого «Коня» «опустили». Тем более что пострадавшая была сестрой его подельника.

– Странно, что только «опустили». За сестру подельника должны были «замочить», – со знанием дела сказал Степаныч. – Кстати, в подельниках у него ходил Косых Виктор Петрович – «Витька Косарь». Неужто это он с его сестрой?…

–Так, Косаря берём на заметку, – сказал я, – он ещё нам пригодится. Кто знает, что там может приключиться, если сведём мы вместе двух старых приятелей. Кстати, где он сейчас?

Пашка снова застучал по клавиатуре и сказал:

– Полгода назад освободился и вышел из колонии строгого режима. Сейчас живёт в Туле, числится бригадиром в автосервисе.

– Значит, «крышует» автосервис, – уточнил Степаныч. – А интересно, знает он, где нынче обитает его «закадычный» дружок?

– Не знает, так мы подскажем. Есть там у него, какие–нибудь телефоны? – спросил я у Пашки.

– Целых три штуки. Один домашний и два служебных, – ответил Пашка.

– Хорошо! А теперь давай ищи Сметанина Петра Николаевича, – сказал я Пашке.

– Есть, конечно, несколько Сметаниных, но всё это не та публика, чтобы перелицеваться в зам. директора, пускай даже и в наше время, – отозвался Степаныч.

– На вашего Сметанина данных нет, – повернулся ко мне Пашка.

– Ну вот видишь, что я говорил, – удовлетворённо буркнул Степаныч.

– Войди в общую базу. Посмотри кто он вообще и откуда? Где родился, учился, женился. Состав семьи, привычки и всё такое. Ну, ты понимаешь, – сказал я Пашке.

– Понимаю, понимаю… Сейчас сделаем, – ответил Пашка и, перейдя ко второму монитору снова принялся колдовать над клавиатурой.

Через некоторое время он повернул ко мне своё несколько обескураженное лицо и сказал:

– Ёлки–палки, и здесь пусто!

– Как же это? Что, его не существует вовсе? – усмехнулся я. – Поищи в закрытых базах.

– Этот Сметанин у вас, случайно, не засекреченный специалист? – спросил я у Лёши, хотя и без того знал, каков будет ответ.

– Побойтесь Бога, Андрей Николаевич! – рассмеялся Лёша.

– Признаться, я так и думал, – сказал я.

– Нет его нигде! – сообщил Пашка, облазивший к тому времени все свои базы данных. – Других Сметаниных навалом, а этого вот, конкретного – Петра Николаевича, нигде нет. Так, будто до работы в институте его и не существовало вовсе. Не родился, не учился, не женился.

– Что же, Лёша, видимо ваш старик Айрапетян был прав в отношении него, – сказал я.

– Выходит, что так, – согласился, Лёша.

– Ну, вы ребята хотя бы намекните по поводу чего это прав был ваш академик – Царство ему Небесное, чтобы мы не стояли тут и не чувствовали себя полными болванами, – сказал Степаныч возмущённо.

– Как же тебе это объяснишь, Степаныч, если не веришь ты ни в Бога, ни в чёрта лысого. А тут, можно сказать, одна чертовщина, да и только, – сказал я.

– Обижаешь ты меня, Андрюха. Я ведь хоть в семинариях и не учился, да зато повидал всякого на своём веку, ты даже и представить себе не можешь, как часто я со всякими «чертями» дело имел. Что же до Бога вашего – ну не люблю я на эту тему антимонии разводить, по мне, что есть он, что нету его – всё равно. Только какое отношение это имеет к тому, что считал там какой–то покойный академик, не пойму? – сказал Степаныч и даже как будто немного рассердился.

– Ладно, не принимай близко к сердцу. Я и не думал тебя обидеть. В отношении же Айрапетяна я и сам пока что ещё не всё пойму, хотя пару раз уже пришлось повидать такое, что не приведи Господь… – сказал я.

– Если хочешь, то я могу и сам тебе и про Айрапетяна, и про всю его прекрасную лабораторию много чего порассказать. А ну–ка, внучек, где там у нас с тобой эта лаборатория «Палеогенетики»? Давай–ка мне её сюда, – сказал он, обращаясь к Пашке и тот послушно снова полез в свои программы.

– Так! – принялся Пашка читать с монитора, – «Айрапетян Георгий Суренович! 1929 года рождения. Место рождения город Тифлис Грузинская ССР. Национальность – армянин. Академик. Действительный член Российской Академии Наук. Доктор наук – цитогенетик...», так, это не интересно, это тоже, сказал Пашка. – Ага, это пошли научные статьи…, звания…, надо же, почётный академик пяти зарубежных академий – вот тебе и «хачик»!… Так, вот оно – «С 1988 года возглавляет лабораторию «Палеогенетики», созданную в том же году ещё решением правительства Союза ССР. Все работы лаборатории ведутся под грифом «совершенно секретно». Результаты работ лаборатории направляются непосредственно в межведомственную комиссию, созданную на базе Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ранее КГБ СССР), Главного Разведывательного управления Министерства обороны Российской Федерации и Службы безопасности Министерства внутренних дел Российской Федерации. Непосредственный контроль над деятельностью комиссии осуществляет лично Президент Российской Федерации»… Это то, что касается организационной стороны дела, – сказал Пашка, – а теперь посмотрим, чем они там занимаются.

– Занимались… – вздохнул Лёша.

– Ну ладно, занимались, – согласился Пашка. – Так так так! Что же мы здесь видим? Ага! Очень интересно! – и он принялся читать вновь, скользя глазами по экрану. – «По данным независимых источников, исследования лаборатории были направлены на создание нового вида оружия массового поражения. В отличие от всех известных видов вооружений, таких как ядерное, химическое и бактериологическое – средство, созданное коллективом названной лаборатории, отличается прямым деструктивным воздействием непосредственно на человеческий генотип, вызывая трансформации как на генном, так и в целом, на соматическом уровне. Механизм воздействия средства, созданного в лаборатории «Палеогенетики» под руководством действительного члена РАН, доктора наук Айрапетяна Г.С., заключается в замене в поражённом организме части человеческого генома неким искусственно созданным генным образованием, блокирующим синтез определённого вида белков и приводящем к утрате организмом свойств, присущих человеку как биологическому виду, а в конечном результате к полной депопуляции подвергшихся воздействию средства, территорий.»… Ни фига себе! Это ты там такой хернёй занимался? – спросил он, обращаясь к Лёше, на что тот лишь пожал плечами.

– Вот, деда, а ты говоришь мне – «книжки читай»! Видишь, до чего довели книжки в общем–то неплохого молодого человека, – кивнул он головой в сторону Лёши, – это же надо до такого додуматься – «утрате организмом свойств, присущих человеку, как биологическому виду». Надо же, даже блевать потянуло…

– Это не совсем так, – попытался было оправдаться Лёша. – То, что Вы сейчас прочли, имеет отношение к ранней фазе нашего исследования. А потом, когда появились первые результаты и перед нами открылась вся та глубина проблем, о существовании которых мы и не подозревали – мы пошли другим путём и вот к чему это нас привело…

– Вот ты бы, сынок, и рассказал нам обо всём, обстоятельно и с толком, – сказал Степаныч, – потому что по поводу этого вашего оружия мы кое–что уже поняли, а вот что это за такие проблемы, из–за которых вам с Андрюхой кто–то готов чуть ли не глотки перегрызть, мы пока что ещё себе не уяснили. Так что давай, не спеша, докладывай, у нас впереди ещё почти что целая ночь. И я думаю скумекаем мы, как вам с Андрюхой из этого дерьма выползти, в которое вы вляпались «пойдя другим путём».

– Слушай, а ведь и впрямь уж ночь на дворе! – сказал я. – А нам ведь отсюда ещё целый час до Кузьминок «пилить».

– Никуда вам отсюда «пилить» не надо. Остаётесь у нас и дело с концом! Вон, места на всех хватит, – сказал Степаныч, – да к тому же ты выпивши, не дай Бог, остановят тебя. Ни к чему им лишний раз под нос твои документы совать.

– Но ты ведь обещал, что доверенность «железная» и что я могу с ней кататься, сколько захочу, – сказал я, желая слегка поддеть Степаныча.

– Ну, мало ли что может быть. Ведь и на «старуху бывает проруха». Так что незачем, как говорится, искушать судьбу, – отвечал Степаныч.

– Действительно, дядя Андрей, я тоже считаю, что вам незачем торопиться. Заезжаете раз в год по обещанию, и сразу же назад… – вступил в разговор Пашка.

– Слыхал – «устами младенца, глаголет истина»! – сказал Степаныч одобрительно, снизу вверх глянув на «младенца». – Так что забудь насчёт своих Кузьминок.

– Может быть действительно останемся, – робко вставил Лёша, – здесь и вправду как– то спокойнее.

– Вот и оставайся, сынок, к нам сюда никакая сволочь не сунется, а если вдруг и надумает, то уж сумеем так встретить, что вовек не забудет, – сказал Степаныч, похлопав Лёшу по плечу. – Но только с тебя причитается – должен будешь рассказать, как оно всё на самом деле есть, а иначе, сам понимаешь… Как там у вас учёных говорят – «неверные посылки приводят к неверным результатам.» То–то же!

– Я готов рассказать всё о чём только сам знаю, вот только как начинаю об этом рассказывать, то обязательно тут же что-нибудь случается и всё заканчивается стрельбой. Такое впечатление, что кто–то не желает, чтобы я и рта раскрыл, и чтобы та загадка, которую на свою голову разгадал Айрапетян, стала бы кому–нибудь в конце концов известной, – сказал Лёша.

– Ну, по поводу стрельбы ты не беспокойся, сюда и мышка не проскочит незамеченной, – усмехнулся Степаныч, и повернувшись к Пашке, сказал: – Давай–ка, внучек, включи «периметр».

– Сейчас включу, – ответил Пашка, и раздвинул дверцы стенного шкафа, за которыми оказался настоящий пульт наблюдения, состоявший из семи экранов. Телекамеры, переключающиеся с обычного режима на режим ночного видения создавали панорамный обзор всего двора, а при нарушении его периметра каким–либо объектом чуть крупнее собаки, автоматически включалось освещение, заливавшее весь двор ярким светом.

– У нас тут, сынок, тоже всё по науке – по военной науке! – сказал Степаныч, показывая Лёше стальные с прорезями ставни, закреплённые с внутренней стороны окон и способные уберечь обитателей сего строения от всяческих нежелательных контактов. – Так что пусть только сунется кто – враз получит в лоб девять граммов.

– А кстати, есть у тебя что-нибудь из серьёзного арсенала? А то у меня кроме ПээМа ничего нет, – спросил я у Степаныча.

– Да сыщется что-нибудь, не отпущу вас с пустыми руками, – ответил Степаныч, усаживаясь в видавшее виды потёртое кресло и приготовившись слушать Лёшу. – Ну, давай начинай, не тушуйся, сынок, – сказал он, махнувши рукою словно дирижёр.

Лёша немного помолчал, так, словно бы раздумывая с чего ему лучше начать, а затем, взъерошив себе волосы, что вполне вероятно помогало ему сосредоточиться, сказал:

– Любое гениальное открытие или выдающееся научное достижение чаще всего возникает из кажущихся на первый взгляд очень простыми, общеизвестных фактов, о которых знает, как правило, любой школьник.

– Точнее, любой «ботаник», – хохотнул Пашка, тут же получивши за это подзатыльник от деда.

– Ну, пускай любой «ботаник», – согласился Лёша, – не в том суть. Главное здесь то, что если кому–то вдруг удаётся связать воедино эти общеизвестные факты, до этого казавшиеся всем простыми совпадениями, не имеющими друг к другу никакого отношения, то получается совершенно неожиданный результат. Что, собственно, и произошло с нами, когда работы в лаборатории уже близились к завершению. Дело в том, что в биологической науке таких не случайных совпадений больше, чем где бы то ни было. Просто так построена вся система обучения, что современные биологи получают, к сожалению, очень однобокое образование, их не учат мыслить критически и поэтому они, в большинстве своём, не видят закономерности в этих совпадениях и просто «кричащих» противоречий, которые лежат в основании фундаментальных теорий, формирующих мировоззрение современных людей…

– Это не «Марксизм–Ленинизм», часом ли? – усмехнулся Степаныч.

– Тоже мне, артисты! Дедушка от внука недалеко ушёл, – сказал я. – Дайте же парню рассказать. Он и так мучается чтобы вам, дурням, всё понятнее объяснить, а вам всё «хаханьки»!

– Что ж, Андрюша, «как известно от осинки, не родятся апельсинки», – сказал Степаныч. – А ты продолжай, продолжай, сынок, не обращай внимания на старого дурака, это я так, не по злобе… – подбодрил он Лёшу.

– Хорошо, попробую продолжать, – обречённо вздохнул Лёша. – Это, к сожалению, Виктор Степанович, не «Марксизм–Ленинизм», а современная теория эволюции, с её постулатом о всесилии естественного отбора как движущей силе эволюции. Такое впечатление, что современные последователи Дарвина просто не видят того вопиющего факта, что хвалёный естественный отбор не в силах заставить ни один живой организм на земле совершить эволюционный скачок. Другими словами, невозможно представить себе ситуацию, когда под влиянием естественного отбора одна группа живых организмов трансформировалась бы в другую. То есть никогда ни одна собака, как бы нам этого не хотелось бы, не превратиться в, скажем, кошку или лошадь…

– Ну почему же, – заёрзал на стуле Пашка, – наш Султашка совсем как лошадь, а жрёт как слон!

– Я понимаю, Паша, что тебе наверняка скучно слушать всё то, о чём я сейчас говорю, но уверяю тебя – это очень важно, – сказал Лёша, не сменяя ровного тона, но по всему видно было, что ему уже стало надоедать Пашкино ёрничанье.

– Ладно, пацаны, вы только не подеритесь, – примирительно сказал Степаныч, – а ты, сынок, не обращай на него внимания. Ведь одно слово – «сила есть ума не надо»!

– В общем, когда пытаешься современным эволюционистам указать хотя бы на этот противоречивый факт, они начинают бормотать что–то о мутациях. В которых ровным счётом ничего не смыслят или совсем не желают обсуждать эти вопросы, потому что это их просто не устраивает, так как и они сами и их теории становятся вдруг никому не нужными. Ведь что ужасно в этой ситуации – всё на самом деле обстоит совершенно не так, как принято считать благодаря тому же Дарвину и его последователям. А ужасно это потому, что на самом деле – ужасно! И вот Айрапетяну, а вместе с ним и всем нам, работавшим в этой лаборатории, удалось узнать всю эту ужасную правду, и от той картины мироздания, которую придумало для себя человечество, она не оставила и камня на камне.

– Слушай, сынок, а ты постарался бы рассказывать всё это и впрямь как-нибудь попроще. А то ей Богу, такое впечатление, что сидишь на каком–нибудь симпозиуме, – сказал Степаныч, и словно бы извиняясь добавил, – только ты не обижайся на меня старика.

– Ладно, постараюсь попроще, – согласился Лёша. – Я не знаю, слышали вы или нет про расшифровку человеческого генома?...

– А как же, конечно слыхали, – кивнув головой для солидности, сказал Степаныч.

– Так вот, с самого начала стало понятно, что с геномом человека что–то обстоит не так, как того ожидали. Когда он наконец был расшифрован, то выяснилось, что в его развитии нет никакой последовательности, а есть один, общий для всех живых организмов, «базовый геном», и как дополнение к нему, маленькая щепотка генов, благодаря которой и различаются все живые существа на Земле. Оказалось, что генотип человека отличается от генотипа дождевого червя всего на каких–то пять процентов, а наиболее обескураживающим сюрпризом явилось то, что самым близким к человеку по составу нуклеотидов существом оказались не человекообразные обезьяны, а гигантский муравьед.

– Во как! – Сказал Степаныч. – Вот живёшь себе, живёшь, а так и не знаешь, кто там к тебе оказывается в родню набивается. Всегда был уверен, что произошёл от обезьяны, радовался, можно сказать сему факту, а тут на тебе – муравьед! Хорошо ещё, что не какой–нибудь там завалященький – а гигантский!

– Вы, Виктор Степанович, можете не огорчаться по поводу муравьеда. Человек действительно произошёл от обезьяны, но совсем не так, как принято было считать до сих пор, – сказал Лёша.

– Ну, слава Богу, ну обрадовал, а то я, честное слово, уж и не знал что думать… – рассмеялся Степаныч, а потом сказал. – Смешной, ей Богу, ты малый…

– Одним словом, когда это стало известно, то Айрапетян высказал предположение, которое и нам, сотрудникам лаборатории, поначалу показалось непонятным, о том, что гены и хромосомы не являются определяющим фактором наследственности, что это всего лишь одна из частей механизма наследования признаков, большая часть которого пока нам не известна, и вполне вероятно вообще лежит за пределами нашего восприятия. Что геном, это просто лишь некий механический набор молекул служащий для запуска программы развития в нужном направлении, а затем уже поэтапно включаются новые «контролирующие программы». И что программы эти могут лежать и вне организма, используя его лишь как субстрат, или же как средство для своей реализации. Таким образом получалось, что главное здесь программа, а организм – нечто вторичное, существующее внутри неё и для неё.

– Реакционное, утопическое и антинаучное воззрение, – усмехаясь, проговорил Степаныч.

– Лёша, Степаныч ведь предупреждал, что не любит разговоров о Господе Боге, – сказал я, – а ты явно клонишь в эту сторону.

– Да ни к чему я не клоню. Всё это, к сожалению, не имеет прямого отношения к нам как к биологическому виду. Хотя человек, более чем кто–либо на этой планете, искусственно созданное существо, – отозвался Лёша. – Просто, когда наконец–то мы увидели, какой трансформации могут подвергать себя дэсы, то поняли, насколько прав был Георгий Суренович. Ведь ОНИ способны перестраивать даже свою физиологическую структуру самым радикальным образом. Превращаясь, по сути дела, в совершенно иной биологический объект, и всё это за счёт одного лишь волевого усилия или же усилия мысли, – сказал Лёша.

– Так, давай–ка, не спеши, сынок! Кого это вы увидели, и кто такие эти «дэсы»? – спросил Степаныч насторожась.

– Это «пришельцы», Степаныч, или «инопланетяне». Зови, как хочешь! Лёша вот называет их «дэсами». Но это, наверное, дело вкуса или привычки. Мне лично плевать, как их там надо правильно называть. Я вот сегодня «замочил» парочку, и ещё «замочу», если потребуется, – сказал я, глянув на вдруг почему–то помрачневшего Степаныча.

– Так так так! Кого это ты сегодня «замочил»? Давай, выкладывай, но только не морочь мне голову, а то она и так уже кругом идёт от всей этой болтовни… – сказал Степаныч, глядя на меня в упор.

– Их, стало быть, и замочил – двух дэсов. Один из них прикидывался моей Вероникой, а другого мы застукали на стоянке. Хотел заминировать мой автомобиль, – ответил я, ещё не понимая произошедшей в Степаныче перемены. – Да не переживай ты так. Это были не люди. Точно тебе говорю. Хотя и вижу, что ты мне не веришь. Думаешь, наверное, что я чокнулся из–за этих последних событий, вот и «мочу» всех без разбора.

– Нет, я-то как раз тебе верю, – сказал Степаныч, – и совсем не думаю, что ты чокнулся. Просто не надо было тебе этого делать, Коростылёв! Что скажешь, внучек? – глянув на внука, спросил он у Пашки.

– Да, Коростылёв! А ведь я предупреждал тебя, сука, чтобы ты не лез в это дело, – заговорил вдруг Пашка каким–то чужим голосом. Голосом хамившего мне вчера вечером по телефону и перерезавшего Татьяне горло негодяя. Он встал во весь свой гигантский рост и тряхнув плечами двинулся ко мне.

– Так значит это ты и есть тот самый поганый «Павлик»? – спросил я, глядя в уже начавшие изменяться его черты.

– Ну что, допрыгался, Коростылёв, а ведь тебя предупреждали! – скрипя и пощёлкивая заговорил Степаныч, вставая с потёртого кресла и подвигаясь ко мне вслед за «внуком». – Говорили тебе, мудила, чтобы был ты «хорошим мальчиком» и вёл себя как полагается? Отдавай лучше сам дневники Айрапетяна, Коростылёв, если хочешь умереть лёгкой смертью, а иначе горько пожалеешь, что вообще на свет появился. Отдавай эти сраные дневники, слышишь, сука! – взвизгнул он, и в его, прямо у меня на глазах, ставших вдруг когтистыми позеленевших лапах, блеснуло остро отточенное лезвие большого ножа.

«Видать и впрямь – допрыгался», – подумал я, глядя на то, как «Павлик» подойдя, заносит надо мною свою могучую руку с зажатым в ней топором. Я инстинктивно сжался в ожидании неминуемого удара понимая, что уже не успею выхватить пистолет из–под плеча, как тут в комнате раздалось два сухих, хлёстких щелчка. Это «ботаник» Лёша уложил их обоих двумя выстрелами из «ПээМа», который, благодарение Богу, я сообразил дать ему накануне несколькими часами раньше.

ГЛАВА 7

НОЧНОЙ ВИЗИТ

На полу пузырились исходя зловонием две большие лужи совсем недавно ещё бывшие Степанычем и Пашкой.

– Скажи мне Лёша, а почему они так быстро разлагаются? – спросил я, морщась и постепенно приходя в себя.

– Необычайно ускоренный обмен веществ. Я думаю, это связано со свойством их тканей менять структуру и облик практически мгновенно. Представьте только на минуту, какие гормональные бури должны бушевать в их организмах.

– Хорошо, не пойму только почему и Султан реагировал на них как на своих, не рычал, не лаял? – сказал я, и тут у меня мелькнула страшная догадка.

Подойдя к окну, я увидел валявшуюся у забора цепь, ту, на которой совсем недавно сидел Султан и в ту же секунду что–то метнулось за окном, стекло со звоном разлетелось вдребезги и в комнату сквозь узкое оконце стало протискиваясь рваться существо, местами покрытое ещё серой клочковатой шерстью, сквозь которую глядела зелёная, как у игуаны, морщинистая кожа. Ощерив пока ещё полную острых собачьих зубов пасть, оно тянуло ко мне узловатые, жилистые лапы с крючковатыми когтями на концах длинных и тонких пальцев и что–то угрожающе шипело, глядя на меня большими чёрными глазами, в которых, словно бы пульсируя, вспыхивали злые, красные огоньки.

Недолго думая, я схватил со стола пустую бутылку из–под водки и с размаха опустил её на круглую зелёную макушку, на которой тут же появилась глубокая вмятина, так, будто голова эта была вылеплена из воска или же пластилина. Существо обмякло и его туловище, наполовину уже пролезшее в оконце, повисло свесив когтистые лапы до пола.

– Видите, Андрей Николаевич, он ещё дышит. Может быть, втащим его сюда в комнату и постараемся связать? – предложил Лёша.

– А он не очухается? – спросил я, глядя на то, как вмятина на зелёной голове медленно исчезает, словно бы разглаживаясь изнутри.

– Может быть и очухается, – ответил Лёша, – значит, придётся дать ему снова бутылкой по голове.

Мы втащили обмякшее тело в комнату и усадив его в кресло примотали к тому несколькими мотками липкой ленты, валявшейся тут же на одном из верстаков. Выдернув кабель, идущий из распределительного щитка к небольшому сверлильному станку, я закрепил его оголённые концы на зелёных, примотанных к креслу лодыжках дэса так, чтобы можно было в любую минуту, включив рубильник, успокоить нашего пленника, вздумай он предпринять попытки к освобождению или же просто повести себя агрессивно.

– Я пока что поищу в доме, а ты, если что, врубай электричество или в крайнем случае, если оно его не возьмёт – стреляй ему прямо между глаз. У тебя там ещё целых шесть патронов, – сказал я Лёше.

– А сколько здесь вольт? – спросил он, кивнув на толстый чёрный кабель.

– Триста восемьдесят… – ответил я коротко.

– Тогда возьмёт! – сказал Лёша удовлетворённо, с чем я и отправился обыскивать мастерскую.

Тела настоящих Степаныча и Пашки я нашёл очень скоро. Оба они полуобглоданные и обескровленные с перерезанными глотками лежали в дальнем крыле мастерской в подсобке, где хранились старые покрышки, вышедшие из строя детали автомобилей и прочий никому не нужный хлам. Окоченевший труп огромного пса валялся тут же среди изломанных, проржавевших железяк не тронутый дэсмодами, вероятно собачье племя, в отличие от нас, не входило в круг гастрономических пристрастий дэсов – они были им не по вкусу.

В подсобке стоял отвратительный запах разложения и гудящей тучей роились чёрные мухи, которых, несмотря на поздний уже час, здесь всё равно было в избытке. В небольшом чулане за подсобкой, где у Степаныча хранилось оружие, я взял два помповых ружья с несколькими коробками патронов к ним пистолет Стечкина в деревянной кобуре и «Сайгу» с очень хорошей оптикой, которую установил на неё когда–то сам Степаныч.

Когда я вернулся в комнату дэс уже полностью пришёл в себя и ощерившись глядя на Лёшу пытался ослабить путы, прочно удерживавшие его в кресле.

– Чего ты смотришь на него? Ждёшь, пока он вырвется? – спросил я и недолго думая, включил рубильник.

Остатки шерсти на нём, не успевшие ещё исчезнуть, встали дыбом и дэса затрясло. Он издал пронзительный визг, более походящий на свист и в комнате запахло палёным.

– Что ж, придётся немного помучить «собачку», – сказал я, а затем, отключив ток и глядя в его чёрные, пылающие ненавистью глаза, произнёс:

– Эй ты, ублюдок! Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать мне на них. Понял меня или нет? – спросил я.

Но ответа не последовало, он всё так же продолжал злобно таращиться на меня.

– Понял или нет, тебя спрашивают? – повторил я, и вновь не дождавшись от него ответа опустил рубильник. Комната опять огласилась его свистящим визгом и дав ему почувствовать серьёзность моих намерений, я снова отключил электричество.

– Ну что, будешь отвечать? – спросил я, делая вид, что подношу руку к выключателю и увидев, что я готов снова подвергнуть его экзекуции, дэс дёрнул головой и заскрипел.

– Я не знаю ничего из того, что могло бы тебя заинтересовать. Я простой сетевой техник, занимаюсь только обслуживанием Сети и больше ничего. Мне не положено знать ничего другого. Если освободишь меня, то я могу промаркировать вас и обе ваши линии моим бракиратором крови. Подумай об этом, у меня есть такие возможности. А для тебя это гарантия, что твоя линия навсегда будет исключена из Сети, – продолжал скрипеть он и голос его звучал словно бы не только у меня в ушах, но и под сводами черепа, а потом он вдруг защёлкал и заверещал мелкой, звонкой трелью.

– Сканирует Вас, хочет покопаться в Ваших мыслях и воспоминаниях. Имейте это в виду, – тревожным шёпотом произнёс Лёша.

– Не думаю, – ответил я, начиная ощущать знакомое уже покалывание и онемение в конечностях, – скорее всего собирается парализовать нас с тобой и как-нибудь улизнуть, – и я вновь тут же врубил электричество.

Громкий визг, раздавшийся в мастерской, снова резанул по ушам, но покалывания и онемение встревожившие меня сразу же прекратились.

– Ну что, гад, сейчас я сам тебя «промаркирую» вот из этого «блокиратора». Полностью и навсегда «заблокирую» твои поганые мозги, – сказал я, приставив к выпуклому его лбу помповое ружье и дэсмод замигал часто и по–птичьи каким–то своим третьим серым веком.

Затем внешность его вдруг стала быстро меняться. Черты расплылись и исказившись поползли словно живые. Кожные покровы его начали светлеть, зелёная голова покрылась седыми волосами, и он глянул на меня полными слёз глазами моей три года назад умершей матери.

– Сынок, сынок, – заговорил дэс её голосом потянувшись всем телом в мою сторону, – за что ты со мной так, сынок? Отпусти меня, развяжи мне хотя бы руки, Андрюшенька. Очень больно рукам, сыночек!…

– Послушай ты, урод. Вы там у себя и вправду считаете нас совершенными идиотами, годными только на бифштексы? – сказал я.

– О чём ты говоришь, Андрюшенька. Подумай, только, о чём ты говоришь… – проговорила мнимая моя мать и разрыдалась.

– Видали, Андрей Николаевич, какой высочайший уровень мимикрии, – сказал Лёша, – а можно я у него тоже что–то спрошу?

– Валяй, спрашивай, – сказал я, садясь на стул и освобождая ему место рядом с дэсмодом.

– Скажи мне. Каким образом вы там у себя узнали о работах в нашей лаборатории? – спросил Лёша наклоняясь над дэсмодом. – Кто рассказал вам о ней и об Айрапетяне?

– Деточка, я не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь. Помоги мне, деточка. Ведь я больная, старая женщина. Я не вынесу таких издевательств. Вразуми моего сыночка, деточка, вразуми!.. – проливал слёзы дэсмод, настолько убедительные, что у меня на мгновение даже защемило под сердцем.

– Хорошо, пусть будет по–вашему. Но вот если вы мне расскажете, как и что удалось узнать вам о наших работах, то я тогда постараюсь уговорить вашего сына, действительно отпустить вас. Простите, но не знаю Вашего имени отчества, – вежливо, словно бы включаясь в предложенную дэсом игру, проговорил Лёша.

– Клавдия Степановна, – без запинки отвечал дэс, снова заливаясь слезами. – Сынок, сыночек, Андрюшенька! Спаси меня, спаси! Прости если я чем–то тебя когда–нибудь обидела. Может быть, это из–за той пощёчины, которую я дала тебе тогда во время твоего дня рождения в присутствии твоих гостей?! Но ведь это было так давно, тебе ведь исполнилось тогда всего двенадцать лет, а я всю жизнь корила себя за тот поступок. Клянусь тебе, Андрюшенька, клянусь! Прости сыночек, родной, прости. За это ведь не казнят свою мать такой жестокой казнью. Развяжи меня, Андрюшенька, развяжи, не убивай меня! Ты ведь знаешь, что у меня больное сердце, и я больше не вынесу подобной пытки, не вынесу! Я буду ноги тебе целовать, ноги целовать!.. – рыдала мнимая Клавдия Степановна и весь вид её был так жалок и беспомощен, что и у меня невольно навернулись слёзы на глаза. Я вспомнил тот злополучный день рождения и в сердце мне снова через столько лет словно бы плеснуло обидой и стыдом. Я безотчётно протянул руку к креслу, собираясь ослабить путы на нём и глядя в дорогие, полные всепрощения и любви глаза моей матери…

– Стоп, стоп, стоп, стоп! – закричал Лёша, и отпихнув мою руку опустил рубильник.

Комнату огласил женский крик, тело моей матери затряслось, седые волосы казалось вот–вот начнут дымиться, а глаза всё так же с любовью продолжали глядеть на меня с искажённого мукой и страданиями родного лица.

– Прекрати сейчас же, гадёныш! – крикнул я, бросаясь к Лёше и стараясь выключить рубильник.

– Андрей Николаевич, Андрей Николаевич! Опомнитесь! Это ведь дэсмод, дэсмод! Это вовсе не ваша мать! – кричал Лёша, тряся меня за плечи, но я, не слушая его вовсе рвал что было сил на себя чёрный кабель.

Но тут, на счастье, у Деса не хватило сил и слух мой резануло прежним, отвратительным визгом. Это продолжалось всего одно мгновение, но и его оказалось достаточно для того, чтобы я, опомнившись, пришёл в себя. Усевшись на стул, стоявший напротив кресла с бьющимся в нём дэсом я стал равнодушно смотреть на его мучения.

– У неё нос был немного другой, – сказал, обращаясь к Лёше, – а так, в остальном, довольно похоже. Молодчина – постарался…

– Они ещё и не такое могут, – ответил Лёша. – Посудите сами, сколько лет проработала у Вас Вероника, а Вы так ничего и не заподозрили.

– Полтора или два года, – сказал я. – Одного только понять не могу – почему всё же я оказался в сфере их внимания? Ведь Вероника совсем не случайно оказалась у меня. Ты как думаешь, напарник?

– Вот сейчас мы это как раз и постараемся выяснить, – проговорил Лёша, глядя на то, как теряющий силы дэс постепенно зеленея приобретает обычный свой вид.

Когда последние черты моей матери исчезли из его облика, я выключил рубильник и глядя на тяжело дышащего дэса, сказал:

– Если ты перестанешь валять дурака и будешь отвечать на все мои вопросы, то я больше не стану включать ток. Понял, ты меня или нет?

– Понял, – переводя дыхание, еле слышно скрипнул он, задёргавши при этом серо– зелёной своей головой так, словно бы утвердительно кивал мне в ответ.

– Хорошо. Мы тебя уже спрашивали – откуда вы могли узнать о работах лаборатории Айрапетяна? – спросил я, глядя прямо в чёрные глаза дэса. – Отвечай, урод!

– Я говорил тебе, я просто сетевой техник, мне не положено это знать. Меня послали сюда, чтобы я подобрал замену. В трёх линиях – изменения в составе глобулинов. Качество страдает, – проскрипел он и снова заморгал по–птичьи. Отпусти меня, я могу промаркировать тебя бракиратором. Это даст тебе преимущество. Твоя линия исключается из реестра навсегда, и тебе автоматически закрывается доступ в Сеть. Даже если случайно попадёшь в группу селекции, сенсоры отбракуют тебя.

– Ответь, а что, в задачи сетевого техника входит сидя на цепи изображать из себя собаку? Разве таким образом ведут подбор замены для Сети? Я просто уверен, что ты врёшь! – сказал я и снова протянул руку к рубильнику.

– Нет, нет, только не включай! Я тут ни при чём. Это те двое из контрразведки заставили меня. Они оба были из «Службы контроля над поголовьем». Следили здесь за развитием ситуации. Их служба недавно пресекла утечку информации и выявила вас с Айрапетяном, вы оба мешаете нам – можете дестабилизировать ситуацию. Особенно ты. Ты можешь навредить нам гораздо серьёзнее, чем Айрапетян. Поэтому необходимо было срочно выявить вас обоих и нейтрализовать, – проскрипел дэс, встревоженно поглядывая на рубильник.

– Значит, ты всё же знаешь об Айрапетяне и его работах, – сказал я, – несмотря на то, что ты якобы «простой сетевой техник».

– Я услышал об этом от них, а сам я больше ничего не знаю. Наверное, там у Айрапетяна работал кто–нибудь, кого пообещали промаркировать. Это ты не понимаешь, какое для тебя счастье – выбраковка. Ведь даже те, кто знает о нас и служит нам, не всегда её получают, – сказал дэс.

– И многие служат вам? – спросил я.

– Многие… Члены ваших правительств, президенты стран… Многие. Это мы для вас придумали «политику». Так легче вами управлять. Мы только регулируем вашу деятельность и численность, а остальное кое–как вы делаете сами руками своих политиков. Они знают, что выбраковка — это гарантия для них и для их детей. Что если их промаркируют, то они уже никогда не попадут в Сеть и в обмен на это они готовы на всё. Поэтому вся информация о нас засекречена. Хотя нас каждый день засекают ваши военные и видят многие из поголовья, – скрипя, прострекотал дэс.

– Ты имеешь в виду информацию об НЛО? – спросил я.

– НЛО, НЛО… – согласно задёргал, закивал он своей головой.

– Хорошо, если я для вас опаснее Айрапетяна, то почему его вы устранили первым, а я до сих пор ещё жив? – спросил я у дэса.

– Время ликвидации выбирает «Служба контроля». Они знают, когда это лучше сделать для того, чтобы избежать ненужных для нас осложнений и не нарушать причинно–следственных связей. Даже замена в Сети производится совместно с ними. А для тебя это время, наверное, ещё не наступило… – проскрипел дэс, но я прервал его.

– Судя по всему, уже наступило, да вот только я оказался вам не по зубам, – сказал я, кивнув головой на две заскорузлые бурые лужи на полу. Но дэс ничего мне не ответил, а только лишь замигал серым веком.

– Зачем вам было убивать моих друзей, что сделали вам Степаныч с Пашкой, они что, тоже могли нарушить ваши планы? – спросил я.

– Не знаю. Я их не трогал. Я не употребляю в пищу твёрдые ткани ваших тел. Мой желудок их не переваривает. Мясо едят только в «Службе контроля». Их специально готовят к этому ещё на эмбриональном этапе развития. У них особенный режим питания и роста.

– Как у общественных насекомых, в частности у пчёл или муравьев, – шепнул мне Лёша. Там тоже от рациона питания зависит, кем станет та или иная особь – рабочим, солдатом или маткой.

– Понятно, – кивнул я ему в ответ, – вот бы разворошить этот муравейник.

– У тебя ничего не получится, – сказал дэс, услыхав мои слова. – Ты даже не знаешь того, с чем столкнулся и никогда не узнаешь. Потому что людей для вашего правительства подбирают в контрразведке. Вся информация о нас заблокирована. К тому же у вас ограниченные возможности по сравнению с нами. У ваших скудных органов чувств очень низкая разрешающая способность. Они позволяют вам кое–как ориентироваться и существовать в реальности, но вы не видите целостной картины мира. Не видите даже того, что творится у вас под самым носом, – и дэс принялся издавать странные похожие на щёлкающий кашель звуки.

– Это он смеётся над нами, – сказал Лёша.

– Отлично! Сейчас он развеселится у меня ещё сильнее, – сказал я и включил рубильник. Дэса снова затрясло и изо рта у него потекла зелёная тягучая жидкость.

– Вы его так и на самом деле убьёте, – встревожился Лёша.

– Туда ему и дорога! Тоже мне «невинное создание». Ему, видите ли, «просто надо было подобрать замену для Сети»!.. – и отключив ток я пнул ногой пускающего пузыри и повисшего на кресле без чувств дэса.

– Слышишь ты, скотина! Даю тебе пять секунд на то, чтобы ты прекратил разыгрывать комедию, а если ты и впрямь подыхаешь, то я сейчас же прекращу твои мучения, – сказал я, приставив холодный воронёный ствол дробовика к его уродливой, безжизненно повисшей голове.

И странным образом, но дэсу тут же стало значительно лучше. Прекратив исходить зелёной слюной, он поднял на меня свои чёрные глаза и спросил:

– Чего тебе надо от меня? Я всё равно не знаю больше ничего… Если желаешь, то я промаркирую тебя и твоего друга, я уже говорил тебе, что это всё, что я могу для тебя сделать, – проскрипел он и снова заскулил. – Отпустите меня! Я про вас никому не расскажу. Никто не узнает, что это вы убили тех двоих из контрразведки!

– Вот видишь, ты снова хочешь нас обмануть. Как же ваша контрразведка не узнает о том, кто убил этих двух уродов, если они способны контролировать время. Вернутся они сюда в этот вечер и всё им сразу же станет понятно. А я-то почти что уже тебе поверил. Хотел тебя отпустить, думал, что ты неплохой малый. Ну, подумаешь – простой сетевой техник, собирался подобрать замену для Сети – что в этом плохого. Ведь он ни в чём не виноват, даже мяса не ест. Просто это работа у него такая. А ты взял и попытался меня обмануть, – сказал я с усмешкой, снова берясь за рукоятку рубильника.

– Не включай, пожалуйста, не включай! Я не хотел обманывать тебя, просто я не подумал об этом. Ты прав. Такое возможно. Контрразведка, конечно, будет расследовать факт их гибели, – с отчаянием глядя на мою поднесённую к рубильнику руку, стрекотал дэс.

– Как же я могу теперь поверить в то, что ты действительно нас промаркируешь на выбраковку. Ведь может быть, у тебя и бракиратора никакого с собой нет, а ты так просто тянешь время, надеясь как-нибудь освободиться, – сказал я.

– Бракиратор в том шкафу, можете убедиться, – проскрипел дэс, кивнув в сторону стоявшего в углу обшарпанного шкафа.

– Ну–ка погляди! – сказал я Лёше, стараясь не выпускать из поля зрения дэса, чтобы ему не вздумалось бы выкинуть какой–нибудь из своих «фокусов», пока мы с Лёшей будем заниматься бракиратором.

– Интересная штука, – услыхал я у себя за спиной голос Лёши уже успевшего слазить в шкаф и вытащившего из него какой–то прибор, напоминающий увесистый золотой, размером с обувную коробку параллелепипед, с круглым сквозным отверстием посередине. В центре на верхней его грани расположен был чёрный, словно сделанный из отполированного агата куб, по всей поверхности бракиратора разбросаны были многочисленные разноцветные кнопки, а под ними виднелись какие–то чёрные значки, видимо служившие надписями.

– Как им пользоваться? – спросил я, когда Лёша поставил бракиратор на верстак рядом с креслом, в котором находился пленённый дэс.

– Сами не сумеете. Для этого нужен сетевой техник, или хотя бы оператор, – ответил дэс.

– Ты давай рассказывай, а мы уже там посмотрим – сумеем или нет, – сказал я, стараясь рассмотреть прибор получше и передавая Лёше дробовик для того, чтобы он следил за дэсом.

При ближайшем рассмотрении становилось видно, что прямоугольные грани бракиратора состоят из множества плотно пригнанных друг к другу сочленений, чьи замысловатые, еле заметные швы, точно паутиной опутывали всю поверхность прибора тончайшим рисунком. По всей вероятности, он мог менять свои геометрию и форму при введении в него определённой программы. На верхней его грани рядом с чёрным блестящим кубом располагалась большая чёрного же цвета кнопка, указав на которую я спросил у дэса:

– Если я нажму на неё, то бракиратор изменит свою форму – правильно?

– Изменит, – ответил дэс, – но это только первая фаза маркировки. Чёрная кнопка только активирует бракиратор. После его активации нужно просунуть конечность в отверстие, и он определит параметры вашей крови, вашу линию и её местоположение в Сети, а затем передаст в сетевой центр информацию об отбраковке, или же наоборот, запросит данные о необходимости замены на участке. Но для всего этого нужен оператор, который знает, как обработать и послать такую информацию.

– Хорошо, а каким образом мне отключить бракиратор, если мне потребуется вдруг прервать его активизацию? – спросил я.

– Этого нельзя делать, – ответил дэсмод, – он сразу же выйдет из строя. Надо дождаться конца активации и нажать черную кнопку ещё раз.

– Знаешь мы как сделаем? Если ты действительно хочешь, чтобы мы тебя отпустили, то сейчас я попробую активировать твой бракиратор, а затем ты нам не спеша расскажешь о том, как проделать все остальные манипуляции по маркировке. Согласен? – спросил я у дэса, поднося руку к рубильнику.

– Согласен… – ответил дэс, вновь задёргавши зелёной своей головой. – Я совсем не желаю причинить вам зло. Только не надо больше включать это… – застрекотал он, кивнув головой в направлении рубильника.

– Это зависит только от тебя, – сказал я, – и от того, будешь ты сотрудничать с нами или нет.

Положив бракиратор на стол, я нажал на чёрную кнопку и внутри прибора что–то еле слышно щёлкнуло, грани его пришли в движение, и он стал раскрываться, словно детская игрушка трансформер, с каждой секундой увеличиваясь в размерах и выбрасывая из себя всё новые и новые, до сей поры прятавшиеся где–то у него внутри, детали. Скоро увеличившись разве что не вдвое, он стал представлять собой ажурную, сплетённую из тонких золотых пластин конструкцию, вершину которой венчал чёрный агатовый куб, засветившийся вдруг изнутри тёплым изумрудно– зелёным светом, а сам, развернувшийся в высоту и ширину, прибор начал издавать мелодичные пульсирующие сигналы, похожие на лёгкий прерывистый звон небольшого серебряного колокольчика.

– И сколько времени это будет продолжаться? – спросил я у сидящего в кресле дэса.

– Для вас это составит пятнадцать линейных стадий развивающейся в трёх измерениях реальности, которые ты называешь – минутами, – ответил дэс, слегка призадумавшись.

– Да, мудрёно, – сказал я, – а сколько же это составляет у вас, чему у вас равны наши пятнадцать минут?

– Ты не поймёшь. А я не смогу объяснить, – проскрипел дэс.

– Почему же, давай попробуем. Может быть, получится? – предложил я.

– Ты сумеешь объяснить слепому, что такое белый цвет так, чтобы он действительно понял это? – скрипя, спросил меня дэс.

– Наверное, нет, – ответил я.

– И я тоже не смогу тебе ничего рассказать о нашей реальности, это просто не доступно твоему пониманию. Потому что ты и не создан для такого понимания. У каждого из нас своё предназначение. У вас своё, у моей расы своё. И никто ничего не сможет с этим поделать. Таков порядок вещей в мире, который мы создали для вас, – скрипя, прострекотал дэсмод.

– Однако, ты философ, – сказал я, – но мне что–то не по душе твоя философия. И я не собираюсь считаться с ней. Это мой мир, в независимости от того создали вы его для нас или нет, и я уверяю тебя, что мы будем жить в нём так, как это нужно нам, а не каким–то вонючим упырям, вроде уродов из твоей расы. И это случится раньше, чем ты думаешь. Да вы там у себя прекрасно знаете об этом. Иначе вы не засуетились бы так, не устраивали бы охоту за Айрапетяном и его лабораторией. И ваша

контрразведка не стремилась бы любой ценой раздобыть его дневники. Просто вы знаете, что время ваше на исходе, вот и торопитесь из последних сил, – сказал я и сам почувствовал, что, как говорится, «толкнул речугу».

Но вероятно дело тут было в напряжении последних дней и в том, что разум мой никак не мог примириться с той полной безысходности картиной, которая всё шире разворачивалась передо мной.

В ответ мне снова прозвучал схожий со щёлкающим квакающим кашлем смех дэса.

– Это совсем не так, – проскрипел он, – нам нечего опасаться. То, что происходит с лабораторией Айрапетяна, а скоро произойдёт и с тобой, это обычная работа, которую ведёт «Служба контроля». Запомни – у нас всегда будет преимущество! Мы знаем всё о том, что вы называете «будущим», а для вас подобное знание недоступно. Но я могу рассказать тебе, что ждёт всех вас. Если тебе это интересно, – сказал дэс и снова рассмеялся своим отвратительным кашляющим смехом.

– А я могу снова включить вот это, – сказал я, показав ему на рубильник. – И если ты будешь вести себя не так, как от тебя требуется, то предсказать твоё будущее не составит труда никому. Понял меня?! – спросил я, повысив голос, и дэсмод, сжавшись в кресле, мелко и часто закивал зелёной уродливой головой в знак полного со мной согласия.

Тем временем бракиратор прекратил трансформацию и излучающий свет куб на его вершине стал медленно вращаться вокруг своей оси. Из него вырвался вдруг мерцающий, голубовато–зелёный луч света и ударил прямо в потолок. Вероятно, это был ощутимый удар, потому что с потолка полетела и закружилась в воздухе пылью побелка вместе с мелкими частицами штукатурки. Вращение куба всё усиливалось, свет, исходящий из него, становился всё ярче и ярче и казалось, что он вот–вот пробьёт брешь над нашими головами, потому что штукатурка уже не переставая сыпалась вниз, отслаиваясь от потолочных перекрытий большими, разлетающимися по сторонам кусками. Снаружи что–то загрохотало так, будто кто–то принялся ходить по крытой железом кровле, топая по ней обутыми в тяжёлые сапоги ногами, а потом я увидел, как за окном с огромной скоростью пролетел сорванный с крыши лист железа и грохоча свалился у забора. В потолке образовалось большое круглое отверстие, сквозь которое в комнату ворвался сноп иссиня–белого света и всё вокруг стало трястись, вибрировать и валиться на пол. Я слишком поздно понял, что происходит и попытался было снова включить рубильник, но электричества в сети уже не было. В разрушающейся прямо на глазах комнате погасли все светильники и один лишь яркий сноп света, врывавшийся в помещение прямо с небес, освещал слепящим светом все происходившие в мастерской события, принимавшие уже по– настоящему нешуточный оборот. Стены мастерской, которым тоже словно бы передалась вибрация, заполнявшая всё пространство комнаты, стали крениться, раздался оглушительный треск и по ним пошли многочисленные трещины, из которых будто бы брызнуло розовой кирпичной пылью. Схватив оружие, мы с Лёшей опрометью бросились вон из комнаты, стремясь как можно скорее выбраться на улицу. У нас за спиной раздавался треск рассыпающейся кирпичной кладки и щёлкающий, похожий на кашель смех дэсмода, которого словно бы втягивало сквозь полуразрушенную кровлю вверх по горящему непереносимо белым светом, рвущемуся в комнату с небес, лучу.

Во дворе, куда мы еле успели выскочить, нас обдало жаром словно бы опалившим все наши внутренности, а над тучей пыли, поднявшейся над почти полностью разрушенным строением, мы увидели зависший переливающийся всеми цветами радуги НЛО. Белый луч света трепещущей яркой колонной вырывался из его днища, упираясь в ещё несколько мгновений назад бывшие мастерской руины, а внутри луча медленно, как во сне, вращаясь вокруг своей оси, поднимался сумевший перехитрить нас дэсмод вместе с тем видавшим виды, потёртым с кое–где уже полопавшейся обивкой креслом, к которому мы с Лёшей сумели прикрутить его на совесть.

Не теряя времени, мы бросились прочь от этого разрушенного строения. Вокруг стояла уже глубокая летняя ночь, напоённая запахами уснувшей земли, цветущих трав и кустарников, доносившихся из Сокольнического парка, запахом тёплого не успевшего ещё остыть асфальта дороги, по которой мы бежали, спасая свои шкуры и зная, что поймать здесь машину в этот поздний час было практически невозможно. Мы снова остались без средства передвижения, так как воспользоваться новым своим приобретением я не мог, да и не стал бы этого делать прекрасно понимая то, что стоявшая на заднем дворе банкирская «Волга» не что иное, как ловушка, подстроенная мне контрразведкой дэсмодов. Поэтому мы и решили, пройдя сквозь парк добраться до станции метро, а там уж попытаться остановить автомобиль с тем, чтобы добраться до Кузьминок.

В этом отдалённом уголке парка стояла разве что не кромешная темнота слегка разбавленная редкими, прячущимися за густыми кронами деревьев фонарями, чей свет с трудом пробивался сквозь обильную, чёрную в ночи листву. Тот, кто хотя бы пару раз бывал в Сокольническом парке знает, что все дороги в нём ведут к его украшенной большим фонтаном центральной площади, так что в нём очень непросто заблудиться. Поэтому мы, стараясь не сворачивать с прямой уходящей вдаль аллеи, бежали словно солдаты с полной боевой выкладкой, выполняющие марш–бросок, по направлению к главному входу в парк чувствуя, как по нашим спинам колотят увесистые приклады дробовиков, захваченных нами в мастерской.

Внезапно порыв жаркого ветра пронёсся над спящими ночными деревьями и их безмолвные до сей поры кроны вдруг заволновались, зашелестели листвой, будто желая предупредить нас о грозящей нам опасности. Оглянувшись через плечо, я увидел медленно летящий над самыми верхушками деревьев НЛО, вероятно тот же самый, что несколькими минутами ранее разрушил мастерскую, погребя под её обломками изуродованные останки несчастных Степаныча и Пашки. Полёт его был практически бесшумен и лишь гудение, напоминающее гудение большого трансформатора, мешавшееся с шелестом разбуженной листвы, предупреждали о его приближении. Лучом прожектора он обшаривал заросли деревьев и кустарника под собою, то зависая над какой–нибудь группой деревьев и снижаясь почти до земли, то снова взмывая вверх и продолжая медленно двигаться вперёд, всё ближе и ближе подбираясь к тому месту, где находились мы с Лёшей. Со всех ног бросились мы вперёд и не разбирая дороги, петляя между деревьями, прокладывая себе путь прямиком сквозь густые, больно хлещущие нас по лицам кусты, выскочили неожиданно для себя к большому трёхэтажному строению с тёмными, погруженными в сон окнами. Подбежав ко входу в него, мы принялись барабанить в запертые двери и скоро где–то там за дверью послышались шаркающие шаги и старческий голос произнес:

– Кого это там ещё принесло?! Чего стучите? Чего надо?!

– Открывай, дед! Уголовный розыск, – сказал я. – Нужна твоя помощь!

– Знаю я вас! Ишь чего выдумали – «уголовный розыск»! Сейчас откроешь вам и всё вынесете. Вон на прошлой неделе «Шахматную школу» обокрали. Может и ваша работа! – проворчали из–за двери. – Так что лучше ступайте подобру–поздорову, покуда я милицию не вызвал.

– Да вызывай милицию ты на здоровье, – сказал я, – только будь человеком, отопри на минуту. А то и нам и тебе не сладко придётся.

Дверь слегка приоткрылась и сквозь образовавшуюся щель замигал заспанный с красными прожилками глаз.

– Покажь бумагу, что ты и впрямь из «УГРО», – сказал прячущийся за дверью дед и снова замигал.

– На, гляди! – сказал я, – поднеся к двери своё поддельное, не раз выручавшее меня удостоверение, после чего воцарилось секундное молчание, а затем изнутри на двери звякнула цепочка, и дверь отворилась.

– Ну заходите, коли так, – сказал ночной сторож и впрямь оказавшийся дедом, с заросшим седою щетиной лицом и круглой блестящей лысиной во всю голову. – А чего случилось? Вы чего, с охоты что ли, мужики? – спросил он, кивнув на наши ружья.

– С охоты, с охоты! Вон, погляди на нашу «охоту», – ответил я и подведя его к окошку указал на висящее над деревьями НЛО, всё так же продолжавшее шарить вырывающимся из него лучом по земле.

– А, талерка! – сказал дед совершенно не удивившись. – Они здесь почитай кажную неделю шныряють. Вон о прошлом месяце одна уселася там, за бассейном. Я пошёл поглядеть, да и запустил в её камнем, а она мине как шлёпнеть чем–то. Ну я повалился на землю. Лежу, а ни рукой, ни ногой не пошевельну, к тому ж и язык отнялси. А тут подходить ко мне обезян зелёный, в скафандире и ну давай мине в ухи

и руки иголкими тыкать. А я и крикнуть не могу, так мине всего скрутило. Потыкал значится, и говорит – «Што дед, радуйси, не нужон ты, стало быть, в сетке, кровя в тибе поганныя». Я ничего не понял про сетку, но только смекнул, что видать обезьян тот – из цирка, дрессированный.

– Конечно же из цирка! Откуда же ему ещё взяться, – согласился я, глядя на то, как «тарелка», подобравшись к нашему убежищу вплотную застыла прямо напротив входа и снова стала переливаться всеми цветами радуги.

И тут я словно бы услыхал голос, явственно и чётко прозвучавший у меня в мозгу. Видимо и с Лёшей произошло что–то похожее, потому что он повернул ко мне своё потное, перемазанное пылью лицо и спросил:

– Слышите, Андрей Николаевич, или нет?

– Кажется, слышу, – ответил я, слушая как голос, звучащий в моей голове, настойчиво приказывает нам с Лёшей выйти из служившего нам укрытием здания.

– Мужики, а оне, кажись, вас кличут, эти обезяне! – удивлённо сообщил нам дед. – Слышь, чего удумали, говорят, что убьють, ежели не выйдете…

– Да слышим, слышим! А ты, дед, говоришь – «дрессированные», – сказал я, и обратясь к Лёше спросил: – Ну, что делать будем, «академик»?

– Отстреливаться! – односложно ответил Лёша, поправляя очки на переносице.

– А оне страсть как не любють, когда милиция или скажем пожарники приезжають. Сразу же – юрк и только их и видели. Вот в том годе, ещё до перестройки, когда школа бальных танцев сгорела, то оне всё кружили над ней, кружили, а потом, как пожарная стала подъезжать, то враз и сгинули, ровно их и не было тута, – сказал сторож.

– Ну, на то она и милиция! Её не то, что твои «обезяне», её, можно сказать всё боятся, – сказал я.

– Слушайте, Андрей Николаевич, а это – идея. Давайте и вправду вызовем милицию, пожарную команду, скорую помощь… Кого ещё там можно вызвать, – сказал Лёша, явно оживившись от этой, вдруг пришедшей ему в голову мысли.

– Ещё можно вызвать бюро ритуальных услуг, – ответил я, – будет как раз кстати.

– Нет, правда! Они наверняка сразу же смоются! Испугаются огласки. Не захотят попадаться на глаза, – продолжал настаивать Лёша, которому эта идея показалась очень привлекательной.

– Что же, давай, валяй – вон телефон, – сказал я, указав ему на стоящий на небольшом столике у двери аппарат и Лёша, недолго думая, подошёл к нему и принялся накручивать диск.

– Ну, раз Лёша взялся звонить по телефону, то вам не поздоровится, – подойдя к окну и глядя на зависшую неподалеку тарелку, сказал я, – вот приедет сейчас наша доблестная милиция, она вам покажет, где раки зимуют. Будете знать, как «тыкать иголкими в ухи» бедному старичку!…

И странное дело, но только после этих произнесённых мной про себя слов голоса, до этого непрестанно бубнившие угрозы в моей голове, исчезли и НЛО полыхнув на прощание целым шквалом цветов и оттенков, вдруг исчез так, будто его здесь и не было вовсе всего какую–то секунду назад.

– Сработало! – сказал Лёша с воодушевлением. – Сработало, Андрей Николаевич!

– Сработать то сработало, да вот только приедет сейчас действительно милиция и хороши мы с тобой будем со всем этим нашими арсеналом, – сказал я, поправляя ременные лямки на плече, – так что давай двигаться дальше, пока не поздно.

– А я ещё никуда и не дозвонился, в одну только «Скорую помощь». И в «пожарке» и в милиции включался автоответчик – просил дождаться ответа оператора. Да и в «скорой» мне ответили, что могут подъехать только ко входу в парк, так как въезд сюда для автотранспорта в это время закрыт, – сказал Лёша.

– Ну, тогда ладно. Можно немного передохнуть, – вздохнул я, садясь на стоявшую в коридоре длинную скамью. А Лёша тем временем подойдя к сторожу стал о чём–то оживлённо его расспрашивать.

– Слышите, Андрей Николаевич, у деда то, оказывается пониженное содержание гемоглобина в крови. Может быть, поэтому дэсы ему и сказали – что в нём «кровя поганые»? Может быть, в этом есть какой–нибудь смысл и это сможет всем нам в будущем пригодиться, – сказал Лёша с надеждой взглянув на меня.

– Кто знает, – ответил я, – но, во всяком случае, по какой–то причине он ведь их не устроил. Стало быть, надо как следует проверить его кровь. Выяснить точно, какие отклонения в ней могут действительно быть нам на руку, а там уже посмотрим, что делать.

– Ну что дед, приютишь нас до утра, а то ведь и впрямь убьют эти «обезьяне»? – спросил я у сторожа.

– Да оставайтися, чиго уж сичас, – великодушно разрешил дед и мы остались коротать с ним ночь до утра.

В пять часов, когда небо уже всерьёз начало светлеть, я растолкал прикорнувшего на стуле Лёшу и он, протирая глаза спросил:

– Что? Опять что-нибудь случилось?

– Нет, на этот раз, слава Богу, пока всё спокойно, – ответил я, – просто нам с тобой пора выбираться. На дворе уже почти рассвело.

Я попросил деда найти для нас какой–нибудь мешок, в который мы могли бы спрятать наши дробовики с «Сайгой» так, чтобы они не попались бы на глаза тем, кому не следует. И когда мешок был найден мы завернули в него наше оружие и дав сторожу денег на водку отправились восвояси. На этот раз нам, можно сказать, повезло. Мы никого не встретили по пути к главному входу, никому словно бы не было никакого дела до нас. Видимо потому, что и сторожа парка, и наряды милиции те, что должны были охранять его ночной покой, в этот ранний утренний час ещё мирно спали по своим укромным тёплым углам. На наше счастье нам удалось довольно скоро поймать машину и та, шелестя шинами по остывшему за ночь асфальту, помчала нас по пустынным улицам ещё только готовящегося к пробуждению города.

ГЛАВА 8

ПОЕЗДКА В АКАДЕМГОРОДОК

Промчавшись по полупустым улицам, мы в какие–то двадцать минут добрались до Кузьминок и отпустили машину, не доезжая квартала до того дома, в котором располагалась снятая нами вчера квартира. Слежки за нами не было, лишь отдельные наши сограждане, спешащие в столь ранний час на работу, попадались нам на пути. С предосторожностями, опасаясь подвоха, поднялись мы по лестнице на наш пятый этаж и отомкнув замок проникли в квартиру. По счастью никто не поджидал нас в подъезде, не караулил на лестнице, да и в квартире стояла та особая тишина, что присуща съёмному жилью какое–то время простоявшему без постояльцев. Тишина эта располагала к покою и поэтому меня неудержимо стало клонить ко сну, вероятно сказывалась ещё и почти бессонная, полная напряжения ночь. Но я нашёл в себе силы для того, чтобы «супротив всех правил» и не опасаясь неудовольствия хозяйки сменить личинку замка и лишь затем, не раздеваясь, рухнул в кровать.

Проспал я часа два – без сновидений, так, будто закрыл глаза только на мгновение, а когда открыл их, то оказалось, что мгновения эти непостижимым образом обратились в часы. Лёша тоже спал на стоявшем у противоположной стены диване в обнимку с одним из позаимствованных нами в погибшей мастерской дробовиков. Глядя на него, я подумал о том, как изменился он за время, прошедшее с нашей первой с ним встречи. Это был уже не тот насмерть перепуганный мальчишка, готовый испугаться даже собственной тени, а молодой человек, вполне способный постоять за себя и если понадобится – дать отпор любому противнику.

«Вот и послал Бог напарника! Погоди, ты его ещё и не узнаешь через какую–нибудь пару месяцев», – подумал я и улыбнулся, вспомнив то, как лихо уложил он обоих дэсов там в мастерской, чем, по существу, спас мне жизнь в самый последний момент, когда гибель моя казалась уже и мне самому неотвратимой. После съеденной нами вчера в мастерской яичницы, приготовленной изображавшим Степаныча дэсом, прошло уже двенадцать часов, а я с тех пор не держал во рту ещё и маковой росинки. В холодильнике, еле слышно урчавшем на кухне своим компрессором, конечно же было пусто и поэтому разбудив Лёшу я велел ему ждать меня, а сам поспешил на поливаемую дождём улицу в магазин, который был тут же через дорогу. Закупив всё для немудреного завтрака я, несмотря на дождь, отошёл от дома на приличное расстояние и достав из кармана мобильный телефон набрал номер Каморина. Мне казалось, что настало время поговорить с Сан Санычем начистоту. Я не знал, насколько продвинулся он в расследовании всех шести убийств, среди которых было и моё дело, но у меня уже хватало материала, которым я вполне мог бы с ним поделиться. Тем более что он, как мне казалось, недаром в разговоре с Женькой Сафроновым заговорил о лаборатории «Палеогенетики». Наверняка давая мне таким образом понять то, что ему известно многое по этому делу, может быть и гораздо больше, чем мог я себе вообразить. После недолгих гудков на том конце сняли трубку.

– Каморин у телефона, – глуховатым своим голосом проговорил Сан Саныч.

– Доброе утро, Сан Саныч! Это я тебя беспокою, Коростылёв Андрей, – сказал я. – Мне Сафронов передал твою просьбу связаться с тобой. Вот я и звоню.

– Я не надеялся, что ты мне позвонишь. Хотя думаю, что у тебя уже есть о чём мне рассказать. Сгоревшую твою машину мы нашли в Битцевском лесопарке. Так что скажи мне, Андрей Николаевич, что это там у тебя за пятно на заднем сидении? Это то, что я думаю? – спросил Каморин.

– Я не знаю о чём ты думаешь, Сан Саныч. И давай не будем играть с тобой в «кошки– мышки». Ты говорил Женьке, что у тебя есть какая–то информация для меня по поводу Айрапетяновской лаборатории. Вот это меня и интересует больше всего. А все эти пятна, все эти отпечатки пальцев, которые вы там находите – всё это несерьёзно в той ситуации, в которой мы все оказались. И, честно говоря, мне сегодня ровным счётом наплевать, в чём ты можешь меня подозревать, – сказал я.

– Я могу подозревать тебя только в одном, – ответил Сан Саныч, выслушав моё горячее заявление. – В том, на чьей стороне ты играешь и кто ты на самом деле, Андрей – из дэсов или же из наших?

– Ну, если ты думаешь, что я дэс, то, стало быть, ты на меня и собираешься повесить все эти отрезанные головы, – сказал я, – тогда нам с тобой просто не о чем говорить. Но только имей в виду, что и у меня в отношении тебя тоже могут быть подобные же сомнения и их мне разрешить гораздо труднее, чем тебе.

– Что ж, резонно! Сейчас действительно не знаешь, кому можно безоговорочно доверять. Ты слыхал об отбракованных? – спросил у меня Каморин.

– Не только слыхал, вчера у меня почти что в руках был их хренов бракиратор, – сказал я.

– Скажи, ты часом не знаешь, где сейчас может быть Михайлов Алексей из Айрапетяновской лаборатории? – спросил Каморин.

– А на что он вам? – вопросом на вопрос ответил я.

– Стало быть, знаешь! – сделал вывод Каморин. – Видишь ли, дело в том, что нам необходимо найти первыми те самые дневники Айрапетяна, которые разыскивают дэсы. Там, в этих дневниках, насколько мы можем судить, должна содержаться чрезвычайно важная информация, которая может перевернуть всю ситуацию с ног на голову. Недаром ведь и с Георгием Суреновичем, и со всеми его сотрудниками случилась такая беда.

– Ладно, я подумаю о том, что ты мне сейчас сказал и, может быть, помогу вам с дневниками, но у меня к тебе тоже есть два вопроса. Первое – знаешь ли ты о существовании межведомственной комиссии, которая курировала работу лаборатории, если да, то помоги мне связаться с кем–нибудь из её членов; и второе – слышал ли ты о таких – Сметанине и Ильяшенко. Оба они работают в том самом НИИ, к которому относилась лаборатория и по всей вероятности, хотя бы один из них, а именно Сметанин – дэс. Кстати, так считал и Айрапетян.

– Значит так, отвечаю по пунктам – в отношении комиссии можешь считать, что уже с ней связался. Потому что я вхожу в её состав, как один из представителей от МВД. Что же в отношении этих двух типов, которых ты назвал, нам о них тоже известно – и о Сметанине, и об Ильяшенко. Так что можешь на их счёт очень не беспокоиться. Мы ведь тоже что–то умеем, другое дело, что я не все могу обсуждать с тобой по телефону. Для этого нужна личная встреча. Кстати, не знаю в курсе ли ты дела, скорее всего, что нет, потому что об этом знали только мы, члены комиссии. Айрапетян ведь тоже был из отбракованных. Дэсы уже давно отследили его и предложили сотрудничество. Они часто так поступают, когда хотят более плотно контролировать наше здесь развитие. Только вот с Айрапетяном они просчитались. Он каким–то образом сумел их провести, сделал вид, что принял их предложение и даже пробыл там у них какое–то время. Как он рассказывал – года два. Хотя здесь его отсутствия, конечно же, никто не заметил. Это произошло уже давно, когда он ещё только учился в университете. Дэсы забрали его, а потом через два года вернули туда же, в тот же самый момент времени, из которого он был похищен. Вот с тех пор он практически и занялся вплотную проблемой дэсов. В последнюю нашу с ним встречу за два месяца до его гибели он мне говорил, что ему осталось уже совсем немного, и проблема будет решена. Но, видать не судьба! – с сожалением сказал Каморин.

– Я не против личной встречи. Для меня многое ещё остаётся не вполне ясным и конечно же по телефону обо всём не поговоришь. Просто мне нужны гарантии того, что ваше ведомство не повесит на меня дело Айрапетяновской лаборатории. Вам ведь нужно о нём как-нибудь отчитаться, вот и найдёте «мальчика для битья», – сказал я.

– В другое время может быть так бы и поступили, чего греха таить, – ответил Каморин, – но сейчас не время для подобных игр. Ведь не знаю, в курсе ты или нет, но дэсы готовят массовую высадку на планету и нам нужен каждый, кто хотя бы чем–то реально мог бы быть нам полезен. Поэтому могу дать тебе любые гарантии, хотя бы и от имени самого президента.

– Тут прошедшей ночью я много интересного услышал и о наших земных правительствах, и о президентах, и о том, что все они без исключения чуть ли не служат в «Контрразведке» дэсов… – сказал я, но Каморин прервал меня, не дав договорить:

– Мало ли что ты мог услышать. И всё, кстати сказать, может быть. Потому что люди слабы. Тем более, когда впервые узнаешь о существовании Сети, то впечатление такое, что тебя пыльным мешком стукнули по голове. Но с другой стороны, люди бывают и самоотверженны, бывают, благородны и готовы ценой собственных жизней защищать не только своих близких, но представь – и всё человечество. Пусть это может быть и нелепо звучит в наше с тобой время, и пускай на первый взгляд кажется, что смысла в подобной борьбе нет, но слава Богу существуют ещё такие люди, как тот же Айрапетян, который прекрасно осознавал то, на что он идёт. Потому что никто из нас не знал дэсов так, как он. И, тем не менее, он не побоялся поставить свою жизнь на карту ради других, совершенно не знакомых ему людей. Просто ты сам должен понимать, что иногда для достижения некой, огромной важности цели, приходится делать вид, что ты принимаешь правила игры твоего противника. Из–за того, что в данный момент времени нет другого выхода, для того чтобы продолжить борьбу, – сказал Каморин, и его всегда несколько глуховатый и спокойный голос звучал, на сей раз, довольно резко.

– Хорошо, я понял, вам от меня нужны дневники, – сказал я, – раз так, то я постараюсь их достать.

– Мы вообще хотим предложить тебе сотрудничество с комиссией, коли так уж случилось, что ты по воле случая влез во всё это дело «с ногами». Тем более что и на тебя, как я понимаю, объявлена охота. Но ты, судя по последним событиям, из дичи сам решил превратиться в охотника. Сколько, кстати, их там уже на твоём счету? – спросил Каморин.

– Можно считать, что четыре штуки, – ответил я.

– Слушай, а ты не шутишь? – с недоверием спросил Каморин.

– Нет, не шучу. А что, это много или мало? – в свою очередь спросил я.

– Дофига! – ответил Сан Саныч. Мы здесь со своим спецподразделением за последние пятнадцать лет сумели добраться только лишь до двоих, да и то были трупы. Это когда под Актюбинском грохнулась их тарелка. А у тебя, можно сказать, такие многообещающие успехи…

– Ну вот возьмите Сметанина и будет вам с вашим спецподразделением третий, да к тому же ещё и живой. Сможет, думаю, много вам интересного порассказать. Ну а коли предлагаете сотрудничество, то ладно. Пускай будет сотрудничество. Проверьте вот по этому адресу в Сокольниках, там вчера ночью НЛО разрушило мастерскую моих приятелей. Под обломками должны ещё оставаться их трупы, но вполне возможно, что там же вы сможете отыскать и бракиратор крови. Или на худой конец какой–то другой прибор, который дэс выдавал за него. Во всяком случае по нему он сумел каким–то образом вызвать НЛО и улизнуть от меня, а не то – быть бы ему пятым, – сказал я.

– Отлично, сейчас же пошлём туда людей, а ты постарайся связаться со мной ближе к вечеру. Надо будет договориться о встрече, я доложу куда следует о том разговоре, что состоялся у нас с тобой и о том, что есть уже какие–то результаты, – сказал Каморин, на чём мы с ним и простились и я отправился кормить Лёшу завтраком.

Быстро соорудив себе немудрёную еду, мы стали обдумывать план последующих действий и к концу завтрака решили сегодня же отправляться в Академгородок, о котором дэсы хотели запретить нам даже думать. Поэтому надо было обзаводиться хотя бы каких-нибудь средством передвижения, так как пользоваться железнодорожным транспортом, по моему мнению, было небезопасно.

На меня, как на подозреваемого по делу Айрапетяновской лаборатории, наверняка уже разосланы были ориентировки и нас очень просто могли либо ссадить с поезда, либо задержать уже на вокзале при посадке. Конечно же, не безопасно в моём положении было и просто выходить на улицу, но тут уж ничего нельзя было поделать, необходимость предпринимать какие–то шаги побуждала меня к этому. Для того чтобы выбраться изо всей этой безумной истории, найти из неё выход, который как я надеялся должен был всё же существовать, мне просто нельзя было ложиться на дно или забиваться по кроличьи в нору – напротив, я обязан был проявлять активность, подспудно понимая, что только таким способом я и смогу сохранить себе жизнь. Вот почему нам просто необходим был хоть какой–нибудь автомобиль и недолго думая мы с Лёшей отправились в автосалон, где, как говорилось в газетной рекламе, можно было сразу же на месте оформить в автоинспекции и «поставить на дорогу» приобретённую у них машину.

Вымокшая под дождём площадка, гордо именовавшая себя салоном и размещавшаяся под открытым небом рядом с одним из автобусных парков, вся заставлена была произведёнными российским «Автопромом» уродцами, которых наши несчастные автолюбители почему–то, а скорее всего от безысходности, называют – «классикой». Чувства человека, долгие годы пользовавшегося автомобилями, произведёнными за пределами родного нашего Отечества, к которым отчего–то прилепилась нелепая кличка – «иномарка», и вынужденного по прихоти судьбы оказаться за рулём российского автомобильного чуда – это наверняка предмет особого исследования, выходящего за рамки моего рассказа, но я уверен, что меня хорошо поймут те, с кем, как и со мной, приключалась подобная беда. Но, как бы там ни было, а побродив по стоянке я решил остановить свой выбор на «Ниве», которую загнав тут же на эстакаду как следует «протянули» и подготовили к эксплуатации, и я отправился оформлять покупку. Сие таинство, равно как и оформление автомобиля в ГАИ происходило в двух деревянных вагончиках, в которых, собственно, и размещалась вся администрация «салона» и заняло сравнительно немного времени. Так что через час мы уже «неслись» по городским улицам на новом нашем неказистом транспортном средстве, которое, тем не менее, довольно послушно было рулю, хотя и не совсем бойко бежало по трассе, но зато пахло изнутри как и пристало новому автомобилю – свежей краской, не успевшим пропылиться ещё пластиком приборного щитка и незасиженными сидениями. Поэтому я решил быть не особенно привередливым, довольствуясь тем, что Бог послал.

«Надо жить по средствам, товарищ Шустов», – пошутил я, с лёгкой досадой думая о том, что успел уже истратить изрядную часть от хранившейся у меня в кейсе суммы. «Нужно будет каких-нибудь образом снять денег со счёта фирмы, а для этого нужно раздобыть мои печать с чековой книжкой… Ладно, раздобуду. Вот вернёмся из Академгородка, и раздобуду», – успокоил себя я с чем мы и покинули пределы поливаемой дождём Москвы.

Немилосердно шумя шинами об асфальтовое покрытие дороги новая «Нива» всё дальше уносила нас с Лёшей от города, в котором с нами в последние дни произошли все эти совершенно невообразимые события. Скоро дождь остался позади и глядя на залитый солнцем немудрёный пейзаж я с трудом мог поверить в реальность недавних ночных кошмаров. Сейчас у меня было такое чувство, что всё случившееся с нами было лишь наваждением, непонятно по какой причине пригрезившимся мне.

– Ты бы хоть что-нибудь рассказал, что ли, – сказал я рассеяно глядящему на проплывающие мимо окрестности Лёше. – Ехать ведь нам с тобой ещё прилично, да и просветить бы меня не мешало по поводу некоторых вопросов. Я тут утром пообщался по телефону с Камориным. Это тот следователь, что ведёт дело вашей лаборатории. Так он мне заявил, что Айрапетян был из отбракованных. Вот почему он сумел побывать там, у дэсов и вернуться назад. Но дело в том, что он оказался порядочным человеком и не стал работать на всю эту шайку. Тут то мне некоторые вещи и становятся непонятными. Первое – каким образом сумел он скрывать от них свои намерения столько времени и почему им не удалось его просканировать с тем, чтобы выяснить истинные его мотивы. Второе – во время последней встречи с Камориным который, кстати, является одним из членов той самой межведомственной комиссии, ваш Георгий Суренович сказал ему, что он якобы уже почти разрешил проблему дэсов и что ему нужно ещё совсем немного времени для того, чтобы избавить всех нас от этой напасти, но больше они с Камориным на эту тему не говорили, а что было потом ты знаешь не хуже меня. Так вот, известно ли тебе что-нибудь в отношении последних его работ и где можно было бы на сей счёт хоть что-нибудь отыскать?

По мере того, как я говорил, Лёша менялся в лице, рассеянное выражение исчезло с него, уступив место выражению несколько обескураженному, ставшему особенно явным и даже взволнованным, когда рассказал я ему об Айрапетяне. Лоб его тут покрылся красными пятнами, а на верхней губе выступили еле заметные капельки пота.

– Первый раз слышу подобное о Георгии Суреновиче. Я совершенно точно знаю, что он не принадлежал к отбракованным, в том смысле, в каком Вам об этом сегодня рассказали. Тут дело в ином. Просто среди современного человечества время от времени появляются особи с несколько иным, нежели у других людей, древним генотипом и дэсмоды по каким–то причинам до поры до времени ничего не могут поделать с такими людьми.

– Ладно, как бы там ни было, но Айрапетян твой был настоящий герой. Надо же – не побоялся в одиночку схлестнуться со всей этой сворой. Но вот только как ему удалось скрывать от них свои мысли, как!… – сказал я и стукнул кулаком по рулю, на что тот отозвался, вякнув каким–то тусклым, невыразительным сигналом.

– Мы обсуждали проблему сканирования несколько раз у нас в лаборатории, но ни к каким исчерпывающим умозаключениям прийти не смогли. Создавалось впечатление, что дэсы были не в состоянии вторгаться в его сознание, если он того не хотел. Помню ещё, что Георгий Суренович говорил что–то в шутку о летучих мышах, о том, что их сигнал гаснет в густых женских волосах, с чем собственно и связано поверье о том, что летучие мыши любят, якобы, прятаться в пышных женских причёсках, в которые залетают сослепу, так как сигнал, не сумев отразиться от них пропадает и летучая мышь думает, что перед ней свободное пространство, в котором для неё нет никаких преград. «Наверное у меня слишком «густые» мысли», – говорил он, но мне кажется, что это была просто шутка.

– Скорее всего, – отозвался я, – так что у тебя, «академик», есть над чем всерьёз подумать. Это, сам понимаешь, чрезвычайно важно. Ведь если мы разгадаем то, как это проделывал Айрапетян, то у дэсов на одно преимущество станет меньше и мы тогда с тобой вздохнём… Как думаешь, вздохнём или нет? – спросил я с улыбкой.

– Хотелось бы надеяться, – сказал Лёша, улыбаясь мне в ответ через силу.

– Ладно, не кисни, – толкнул я его локтем под бок и стараясь как–то приободрить сказал: – Едем наконец–то в твой Академгородок, узнаем, чего им там от тебя надо. К тому же погода отличная – поэтому не вижу причин не радоваться жизни. Думаю там, в лабораториях, сыщется наверняка ещё и пара «прекрасных дам», которые согласятся скрасить одиночество таких достойных, как мы с тобой, «кавалеров». Так что давай, смотри на жизнь веселей.

– Да уж, веселей некуда. А в отношении «прекрасных дам» даже и не знаю, что сказать. Красивых женщин там, конечно же, много. В частности Ольга Владимировна, заведующая той лабораторией, куда мы с Вами сейчас едем – необыкновенно красивая женщина. Для меня она немного старовата, а для Вас будет в самый раз, – сказал Лёша и почему–то вздохнул.

– Не вздыхай, не вздыхай! Скажи лучше, сколько лет этой «старухе», замужем она или нет и имеются ли у неё дети? – спросил я.

– Да тридцать с каким–то хвостиком. Детей, насколько знаю, нет, – сказал Лёша и в свою очередь спросил. – А Вы что, Андрей Николаевич, жениться, что ли, надумали, если спрашиваете о её замужестве и детях?

– Нет, жениться я, конечно же, ни на ком не собираюсь, тем более на совершенно неизвестной мне Ольге Владимировне. Но ты, как человек молодой и, судя по всему, не вполне опытный в подобных вопросах, можешь не знать того простого факта, что женщина, обременённая заботами о семье, а в особенности о ребёнке, как правило, никудышная любовница. Я имею в виду, конечно же, не её женские качества и достоинства такие, как скажем – внешность и темперамент, а то, что она всегда будет куда–то торопиться, всё время думать не о том, что нужно тебе и в результате вместо удовольствия и радости, которые ты ожидаешь от встречи с ней, ты не получишь ничего кроме головной боли и раздражения, – с назиданием произнес я.

– Что ж, буду иметь в виду, – сказал Лёша.

– Имей, имей. У меня тоже кое–чему можно поучиться. Это хотя и не «генетическое оружие», но тоже штука довольно интересная – «взаимоотношение полов», так сказать. Между прочим, насколько могу судить, далеко не последнее отношение имеет к генам и генетике, – пошутил я.

– Можно сказать – самое непосредственное, – ответил Лёша и снова уставился в окно.

– Однако, «академик», мы с тобой несколько отвлеклись от темы, – сказал я, – ты мне так и не ответил ничего по поводу последних работ Айрапетяна – знаешь ли ты что-нибудь о них и если – да, то где они могут находиться? – снова спросил я у него.

– Все бумаги, какие только возможно было найти в лаборатории, мы тогда с Вами забрали с собой, так что там наверняка должно быть то, что Вас интересует. Хотя ведь и та тематика, что разрабатывается там, в Академгородке тоже может иметь непосредственное отношение к последнему этапу работ, которые намечал Айрапетян.

– Вот-вот! Ты бы и рассказал мне поподробнее об этом этапе. Мне так кажется, что дэсы засуетились именно из–за него. Именно там «собака и зарыта», я в этом просто не сомневаюсь.

– Очень может быть, – ответил Лёша, – тем более, что мы вплотную приблизились к возможности расщепления генома дэсмодов. Для этого, конечно, необходим был опытный материал и довольно продолжительные исследования самого их генома, но мы решили и этот вопрос.

– Постой, постой. Что значит: «опытный материал»? Это значит, что вам необходимы были сами дэсы для исследований? – с недоверием спросил я.

– Да, сами дэсы, – ответил Лёша.

– Интересно, где же это вы их брали? Они что, такие дурни, что соглашались на подобные эксперименты? – спросил я.

– Нет, конечно же, они не «дурни», как Вы изволили выразиться. И мы прекрасно это понимали, вот поэтому–то и пришлось нам создавать их дубликаты лабораторным путём, – ответил Лёша.

– Клонировать, что ли? – опять с недоверием спросил я.

– Нет, не клонировать. Обычное клонирование подразумевает создание генетического двойника уже существующего организма. Для этого берётся клеточное ядро соматической клетки, а у нас такового просто не было… – сказал Лёша, но я прервал его:

– Какой-какой клетки? Что это ещё за «соматическая»?…

– Соматическая клетка, это клетка, относящаяся к тканям тела организма, – пояснил Лёша.

– Ага, а вы, стало быть, попросту «создали дубликаты лабораторным путём», потому что у вас не было этой самой клетки, – сказал я. – Это, конечно же, намного проще, как я понимаю! – сказал я, напуская на лицо серьёзное выражение, на самом деле, конечно же, ничего не понимая.

– Издеваетесь, Андрей Николаевич? – сказал Лёша и усмехнулся. – Нам для этого пришлось воссоздать генотип самих дэсов. И поверьте мне – это не просто. Это более чем сложно! Я до сих пор поверить не могу в то, что такое вообще возможно, хотя и сам участвовал во всей этой работе. Но, тем не менее, нам удалось это осуществить и результаты оказались поразительными.

– Вот эти ваши «поразительные результаты» и переполошили дэсов, – сказал я. – Ничем иным я не могу объяснить всего произошедшего. Вероятнее всего они почувствовали какую–то серьёзную опасность, которая реально стала угрожать их спокойному пребывания здесь на планете. Так что ты постарайся рассказать мне всё поподробнее, «академик», – сказал я.

– Тут всё дело в этой митохондриальной ДНК… Чёрт, как бы Вам, Андрей Николаевич, всё это объяснить, так чтобы было понятно, – сказал Лёша и в задумчивости потёр лоб. – Помните, тогда в Сокольниках, когда дэс, изображавший Пашку назвал меня «ботаником», я говорил о том, что многие выдающиеся научные достижения возникают на основе, казалось бы простых, общеизвестных фактов и гениальность учёного как раз и состоит в том, что он в состоянии подметить те несоответствия или же совпадения, которые до него попросту ускользали от взглядов его предшественников. Вот то же самое произошло и Георгием Суреновичем, когда был он ещё совсем молодым, только что закончившим институт специалистом. Это было как раз в те годы, когда генетика в нашей стране находилась как бы вне закона, а самих генетиков преследовали и сажали в лагеря…

– Помню ещё из школьной программы что–то такое, про академика Лысенко и его всепобеждающее биологическое учение, – сказал я.

– Совершенно верно. Это именно то, о чём я говорю. Тогда именно и началось то, что переменило всю жизнь Айрапетяна, а сейчас заставляет нас с Вами носиться с места на место, спасая свои шкуры от каких–то монстров, о которых, не будь Айрапетяна, человечество может быть никогда толком ничего так бы и не узнало, – ответил Лёша.

– Ничего, ничего, Лёша, всё будет нормально. Ты только потерпи, ведь пока что у нас с тобой нет другого выхода. Но я уверен, уж поверь моему опыту, что мы можем выиграть в этой игре. Я всё больше и больше убеждаюсь в том, что у нас не такие уж плохие шансы. Если мы поймём с тобой, что задумывал Айрапетян, то вполне вероятно, что всей этой тайной власти дэсмодов над человечеством придёт конец, – сказал я и добавил, – извини, я тебя перебил.

– Ничего страшного, – ответил Лёша и продолжил рассказывать то, что должно было, по его мнению, помочь мне понять нечто важное, касающееся какой–то там «митохондриальной ДНК».

– Одним словом, Георгий Суренович, как он сам мне рассказывал, остался без работы, потому что лабораторию, в которую он только что попал по распределению расформировали буквально через неделю после его зачисления. И это, как он считал, и помогло избежать ему ареста, а самое главное, его не заставляли писать никаких доносов и давать клеветнических показаний на руководство лаборатории, так как он сразу же заявил, что ничего не знает. Хотя, я уверен, что знай он даже что-нибудь из того, что могло бы интересовать следствие, он и в том случае ничего бы им не рассказал, не такой это был человек – Царство ему небесное. Поэтому его почти сразу же и отпустили, правда на прощание избили как следует для того, чтобы, как сказал следователь, у него мозги стали бы на место, и он понял, наконец, чем пристало заниматься молодому человеку, на обучение которого советское государство истратило кучу денег. И вот, без работы, с разбитой физиономией он шёл куда глаза глядят. Дошёл до Садового кольца, так как всё это происходило уже в его бытность в Москве, и тут к остановке троллейбуса, мимо которой он как раз проходил, подкатил новенький синий троллейбус, который Айрапетян запомнил на всю жизнь. Он сиял на солнце своими окошками и вообще у него был какой–то «праздничный влекущий», по словам Георгия Суреновича, вид, так что он сразу же и не отдавая себе отчёта в том, куда направляется, сел в троллейбус и тот повёз его по кольцу. Как бы там ни было, но скоро Айрапетян оказался неподалеку от зоопарка и выйдя из троллейбуса побрёл к нему. Купив билет на последние оказавшиеся у него в кармане гроши, он стал слоняться по зоопарку и ноги его словно бы сами собой принесли к обезьяннику. Он рассказывал, что именно в это время в обезьяннике проходила экскурсия, не будь которой, вероятнее всего ничего бы и не случилось. Молодой Айрапетян походил бы между клеток, поглазел бы на мартышек, а потом отправился бы восвояси. Но, как говорил Георгий Суренович – то была Судьба. По обезьяннику в тот час водили делегацию китайских коммунистов. Китай то ли уже только что стал коммунистическим, то ли вот–вот должен был им стать, но не это главное во всём том, что произошло далее. В составе китайской делегации присутствовало несколько женщин, наверное, это были жены тех самых коммунистов, а может быть и китайские коммунисты женского пола, кто знает? Но у одной из них на руках был ребёнок, совсем маленький, не более шести месяцев от роду, страдающий, как показалось Георгию Суреновичу синдромом Дауна. И тут, когда экскурсанты подошли к одной из клеток, в которой содержалась семья орангутангов, молодого Айрапетяна словно бы громом поразило. Дело в том, что у самки орангутанга тоже был детёныш. Она держала его на руках, прижимая к волосатой груди и сходство между двумя малышами, находившимися по разные стороны решётки на руках у своих мамаш, с безразличием оглядывавших друг друга, было просто поразительным. Георгий Суренович говорил, что в ту минуту всё его тело затрясло от сверкнувшей у него в голове догадки, словно бы от электрического разряда, прошившего его от макушки до самых пят. Он, ещё не вполне осознавая, что всё это означает, ощутил то, что всеми зовётся «озарением». Он рассказывал, как в мозгу у него будто бы сами собой закружили неизвестно откуда взявшиеся мысли о том, что ареал распространения рыжих и желтокожих орангутангов, обитающих в юго–восточной Азии странным образом совпадает с теми территориями, на которых происходило формирование жёлтой расы, что на планете всего три человеческие расы и всего три вида высших человекообразных обезьян. И центр формирования чёрной, негроидной расы находящийся в Африке, тоже налагается на ареал распространения чёрной и чернокожей гориллы. Что раньше шимпанзе, среди которых есть несколько белокожих подвидов, в большом количестве заселяли регионы Средиземноморья, то есть те территории, на которых происходило формирование белой расы, которую, кстати, ещё иногда называют Средиземноморской. Три расы и три вида человекообразных обезьян, которых вместе с человеком относят к приматам – совпадение, показавшееся ему более чем странным…

– Постой, постой, Лёша, ты что же, намекаешь на то, что чёрная раса напрямую произошла от гориллы, жёлтая от орангутанга, а мы, стало быть – от шимпанзе? Но ты ведь сам недавно говорил, когда «читал лекцию» там, в Сокольниках, что естественного отбора не существует, что он не в силах что–то там преодолеть, что Дарвин если и не дурак, то всё же весьма недалекий человек, а Эволюцию придумали дарвинисты, для того чтобы писать диссертации и получать деньги за здорово живешь.

– В отношении дарвинистов так оно и есть, и всё то, что на самом деле касается возникновения человеческих рас, никакого отношения к эволюции и дарвинистам не имеет. Там, Андрей Николаевич, поверьте мне, всё так «притянуто за уши», что вот–вот затрещит по швам и развалится на части, – ответил Лёша.

– Хорошо, объясни, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что три расы напрямую, минуя эволюцию и естественный отбор, произошли от трёх же видов высших обезьян? – спросил я.

Во–первых, мне было и интересно, и к тому же я надеялся, что может быть тут кроется ключ к разгадке.

– Попробую объяснить! Дело в том, что, как считал Айрапетян, генотипы трёх видов человекообразных обезьян послужили субстратом, на основе которого и создан был дэсами человеческий генотип. Понимаете, во всех человеческих геномах, вне зависимости от их расовой принадлежности, присутствует так называемый «геном Евы», митохондриальная ДНК, принадлежавшая некому существу женского рода, ставшему прародительницей человечества, – сказал Лёша.

– Так, стоп, не спеши. Как это может быть? Значит, ты утверждаешь, что Ева существовала? – опешил я.

– Да не я это утверждаю. Это американцы уже довольно давно провели исследования, благодаря которому выяснили, что в генотипах всех, когда–либо живших на нашей планете людей присутствует этот геном, делающий всех нас словно бы родственниками по женской линии, – ответил мне Лёша, – да вот только, как оказалось, то была очень своеобразная «Ева», – со вздохом произнес Лёша.

– Я уже догадываюсь, кто это был и тут, как мне кажется, семи пядей во лбу не надо. Это, конечно же, была самка дэсмода. Я прав? – спросил я.

– Правы, Андрей Николаевич! К сожалению, правы… – ответил Лёша.

– Следовательно, получается, что мы, это в какой–то степени и ОНИ, если в нас присутствует этот геном? Только я не могу понять, для чего это им было нужно? – ничего не понимая, сказал я.

– Тому могло быть несколько причин. Подходящая планета с хорошо развитой биосферой. Есть местные виды, те же самые человекообразные обезьяны, которых можно использовать, если, как говорится – «приложить руки». Существует необходимость в белке, причём белке совместимом с их организмами, тем более что их гигантская колония становится всё больше и больше, а значит и пищи всё время не хватает. Вот они и «сконструировали» нас с вами. Белок в результате этой блестящей «инженерной» операции стал полностью пригоден для них, чего, собственно, они и добивались, поголовье растёт и приумножается. Перспективы самые благоприятные, хозяйство процветает, а тут, откуда ни возьмись, появляется какой–то Айрапетян со всей нашей компанией и начинает копаться в тех вопросах, на которые ими наложено строжайшее табу. Конечно же, ничего другого кроме того, что произошло и не могло произойти, – сказал Лёша.

– Но таким образом, Лёша, получается, что они совершили своеобразную интервенцию на нашу планету, вторглись в биосферу и сосут из нас, в прямом смысле этого слова, соки, – сказал я.

– Да, но, видите ли, они поступают очень разумно. Выбирают на планетах, которые таким образом хотят колонизировать, только те виды, у которых есть некая биологическая перспектива, а затем, подвергнув их генной трансформации, начинают паразитировать на них. А эти несчастные существа не зная того, создают то, что называется цивилизацией, осваивают ресурсы планеты и всё только ради одной поставленной дэсмодами цели – роста поголовья до нужного им числа. Затем, как я уже говорил Вам, они блокируют поголовье между только им известными временными промежутками на рубеже какой–то только им известной даты и целый вид оказывается в своеобразном временном коллапсе, словно бы законсервированным во времени. Собственно говоря, всё это уже произошло в том будущем, из которого они к нам прибывают и откуда, к примеру, появился тот самый «сетевой техник», которому всё же удалось от нас улизнуть, – сказал Лёша.

– Так, ладно, давай мы всё же вернёмся к «геному Евы». Сам понимаешь, мне нужно узнать обо всём этом как можно больше подробностей для того, чтобы понять, как нам действовать дальше. Я точно тебе говорю, что нутром чую, есть у нас шанс разобраться со всем этим безобразием, – сказал я. – Значит так, насколько я понял, вы сумели каким–то образом использовать этот «геномом Евы» и в Академгородке нас с тобой ждёт большой сюрприз?

– Сюрприз, безусловно, ждёт, только не знаю плохой или хороший. А с «геномом Евы» дело обстоит следующим образом. Конечно же мы понимали, что это лишь некий базис, на основе которого можно пытаться воссоздать генотип дэсмода, что там заблокированы какие–то гены, сообщающие дэсам все их многочисленные способности, потому что в нас эти способности практически не проявлены никоим образом и что эта ДНК является лишь фрагментом какой–то, во много раз более сложной, генетической структуры. И всё же мы решили попробовать разобраться в этом вопросе, – сказал Лёша и немного помолчав добавил: – И я надеюсь, мы с Вами скоро увидим, насколько нам это удалось.

– Я тоже хотел бы на это надеяться. Только скажи мне, пожалуйста, что мы сможем увидеть там, в случае если наши с тобой надежды не беспочвенны? – спросил я.

– Я думаю, что хотя бы одного малыша дэса. Когда, в конце концов, мы поняли, что с большей долей вероятности воссоздали их геном, то решено было создать на его основе самого дэсмода. Собственно, это будет генетическая копия той самой «Евы», праматери современного человечества. Так что нас с Вами, Андрей Николаевич, в скором времени, возможно, ждёт необыкновенная встреча, – сказал Лёша.

– Да, как говорится – «круг замкнулся». Сошлись конец и начало. Слушай, «академик», а ты не думаешь, что это событие и может послужить дэсам основанием для того, чтобы заблокировать нас во времени. Повод для них самый подходящий. Сам подумай, если после создания копии «Евы» у них могут возникнуть неприятности, то может быть им проще всего будет закончить всю эту их возню на нашей планете таким вот образом? – спросил я у Леши, на что он, насупившись, помолчал немного и сказал:

– Всё может быть. Конечно же, и этого нельзя сбрасывать со счёта. Но мне почему–то кажется, что этого не произойдёт. Посудите сами, Андрей Николаевич – для дэсов, как они сами нам недавно рассказали, проблематично устранение даже одного отдельного человека по той простой причине, что они не знают, как его смерть может повлиять на процессы, имеющие для них особое значение. Помните, «сетевой техник» говорил, что для принятия решения по ремонту Сети либо устранению кого– либо из «поголовья» необходимо заключение их «Службы контроля» и лишь когда те, «слазив в будущее», приходят к выводу что подобное «изъятие особи» не нанесёт большого вреда их деятельности – выдаётся нужное разрешение. Потому что жизнь каждого отдельного человека, да и вообще любого живого существа, это процесс, вплетённый в общее движение Вселенной. Так что только представьте себе, что может произойти, если они одним махом прервут развитие огромного биологического вида – такого, как наш. Последствия для дэсов могут быть самые катастрофические. Мало того, что они уже однажды вторгались в формирование земной биосферы, когда создавали наш вид. Хотя тогда воздействие их на биосферу было минимальным – точечным. Создавались отдельные поселения человеческих существ, которые вначале не оказывали заметного влияния на окружающую среду. А сейчас посмотрите, каковы последствия нашего пребывания на планете и согласитесь, что если они и не самые для планеты благоприятные, то всё же нельзя не признавать того, что человечество превратилось в «глобальный фактор», пускай и не самого лучшего свойства. Но, тем не менее, изъятие такого фактора повлечёт изменения в глобальном же масштабе и мне кажется они, безусловно, должны будут коснуться и дэсмодов, хотя им скорее всего и наплевать на то, что может случиться с Землёй, но совершенно не безразлична собственная судьба. Так что нет – не думаю, что они попытаются заблокировать нас в ближайшее время. Надеюсь, что у нас с Вами есть ещё в запасе пара лет для того, чтобы попробовать что–либо предпринять, – сказал Лёша.

– Ну вот, ещё одна лекция. Одно слово – «академик», – усмехнулся я и спросил: – Слушай, я вот тут не понимаю ещё одну вещь. Если мы с тобой результат деятельности дэсмодов, то откуда–то всё же должна была взяться биосфера на нашей планете, ведь не на пустом же месте создавали они тут свою «Ферму». Им для этого необходим был какой–то уже существовавший биологический вид, в данном случае высшие обезьяны. Ответь мне на такой вопрос – если биосфера существовала ещё до появления дэсмодов на Земле и эволюция тут совершенно ни при чём и всё это не было создано Природой, то, стало быть, тут без Господа Бога не обошлось, так что ли?

– Во–первых, я не вижу принципиальной разницы в том, как называть творческую силу, созидающую наш мир, да и вообще всю Вселенную. Кто–то называет её Богом, а эволюционисты взяли и назвали её Природой. Но если их спросить о том, что это такое эта их «Природа», то уверяю Вас, что ничего вразумительного мы от них не услышим. Потому что они и сами не знают ответа, а если и пытаются рассуждать на эту тему, то ничего кроме пошлых обыденностей сказать не могут. Я не стану сейчас даже пытаться ответить на этот ваш вопрос. Просто скажу то, что те законы, по которым развивается жизнь на Земле не имеют почти ничего общего с тем, что вдалбливали и продолжают вдалбливать нам в головы по сей день. Кстати, неплохо было бы разобраться, почему такое происходит и кто стоит за этим навязанным всему человечеству заблуждением, – сказал Лёша.

– Думаешь, без дэсов не обошлось? – усмехнувшись, спросил я.

– Уверен! – без обиняков ответил Лёша. – Им на руку, чтобы мы верили в постепенное развитие всего живого на Земле и наше здесь появление считали бы результатом естественного хода событий. Тогда для них снимаются многие вопросы, которые в ином случае пришлось бы решать им. А так всё спокойно! Существует легенда, в неё верят, она постепенно превращается в догму, а каждый, кто смеет возражать против неё, тут же предаётся осмеянию. Его объявляют либо «еретиком» от науки, либо сумасшедшим. Чего ещё дэсам желать? За них всё делают другие. Причём даже не понимая того, чему служат, считают, что служат истине, и готовы чуть ли не глотку перегрызть тому, кто не придерживается их взглядов.

– Может быть они все «отбракованные»? – в шутку предположил я.

– Мозги у них отбракованные! – зло произнёс Лёша и снова стал глядеть в окно, тем более что впереди показались залитые солнцем окраины Академгородка и совсем скоро, свернув с шоссе, я уже петлял между городских кварталов пытаясь, следуя указаниям Лёши, разыскать нужный нам корпус нужного института, в котором и располагалась лаборатория, где ждала нашего появления новая «Ева».

ГЛАВА 9

ОЛЬГА

Не притормаживая, я проехал мимо указанного мне Лёшей огромного институтского корпуса, прятавшегося за высоким, украшенным металлической решёткой забором и свернув в первый же переулок припарковал машину между жилыми домами.

– Не стоит, чтобы нас засекли камеры наружного наблюдения, – сказал я Лёше предваряя возможный его вопрос и добавил: – Ты позвони–ка этой своей Ольге Владимировне, попроси как-нибудь незаметно выйти из института. Скажи, что мы будем ждать её здесь за углом, возле магазина «Продукты». Кстати, интересно будет поглядеть, что это за такая «необыкновенная красавица».

– Сейчас увидите. Главное, чтобы она была на месте, – ответил Лёша и вытащив свой мобильный телефон стал набирать номер.

Ольга Владимировна оказалась в лаборатории и, судя по всему, чрезвычайно обрадовалась Лёшиному звонку. Она, по всей вероятности, стала укорять Лёшу за долгое молчание, на что тот даже не пытаясь оправдываться сказал, что всё расскажет ей при встрече, объяснив, где нас можно отыскать.

– Обещала, что подойдёт минут через десять-пятнадцать, – закончив разговор, объявил мне он и мы принялись ожидать эту, пока что ещё совершенно незнакомую мне, но тем не менее благодаря Лёше уже вызывающую у меня неподдельный интерес женщину.

Прошло минут двадцать, и я уже начал было поклёвывать носом, как тут кто–то постучал в оконное стекло и я, стряхнув с себя остатки липнущей ко мне дремоты, увидел прямо перед собой два больших, необычайной синевы глаза на прекрасном, поражающем гармоничной соразмерностью черт женском лице.

– Ольга Владимировна? – полуутвердительно спросил я.

– Да, Ольга Владимировна, – ответила она и лицо её осветила улыбка, от которой у меня словно бы что–то зашевелилось, защемило в груди.

– А Вы и вправду «необыкновенная красавица». Лёша не солгал… – сказал я, выходя из машины и целуя ей пахнувшую дорогими духами руку.

– Ах, Лёша, Лёша! Как Вам не стыдно, смеяться над скромной женщиной! – сказала она с шутливым укором, но щеки её тем не менее залило румянцем. По-видимому, мой комплимент оказался ей не безразличен и от этой мысли точно бы плеснуло мне в сердце тёплой волной.

– Я высказал Андрею Николаевичу общее мнение по поводу вашей внешности. Да Вы, Ольга Владимировна, и сами знаете, что Вам надо было не здесь в лаборатории работать, а делать карьеру кинозвезды где–нибудь в Голливуде, – сказал Лёша, стараясь сгладить смущение.

– Однако ты, братец, более чем смел! В твои годы я боялся даже глаза поднять на красивую женщину, а не то что расточать подобные комплименты, – сказал я с улыбкой, похлопывая Лёшу по плечу.

– Да признаться и я не ожидала от нашего скромного Лёши подобных заявлений, – сказала Ольга Владимировна, – но всё равно, в любом случае, спасибо.

– Не за что, – ответил Лёша, совсем смутившись и сказал: – разрешите вас представить друг другу. Это вот, как Вы уже поняли, Ольга Владимировна Лазарева, а это мой старший друг, ангел–хранитель и вообще необыкновенный человек – Андрей Николаевич Коростылёв. Глава частного агентства «Коростылёв и партнёры».

– Что ж, мне действительно очень приятно. Можете звать меня просто Ольгой. Всегда любила необыкновенных людей, однако, Лёша, скажите, в чём собственно дело, мы уже несколько дней как не можем дозвониться никому из вашей лаборатории? Телефоны не отвечают ни рабочие, ни домашние. Звонили в дирекцию – я сама лично разговаривала со Сметаниным. Он сказал, что ничего не понимает, потому что всё в порядке, все на месте – работают. Обещал лично переговорить с Айрапетяном и сказать тому, чтобы он обязательно перезвонил нам, но и после этого звонка не последовало. Единственно с кем мы сумели связаться – это ваша бабушка, да и та ничего нам объяснить не смогла, хотя я и поняла по её тону, что она чем–то расстроена, – сказала Ольга.

– Айрапетяна уже целую неделю как нет в живых, – ответил Лёша, – изо всей лаборатории удалось уцелеть одному мне. Всех остальных убили – зарезали, как баранов…

– Как убили? – опешила Ольга. – Этого просто не может быть! Вы шутите, Лёша?…

– К сожалению, он не шутит, – вступил в разговор я, – положение действительно очень серьёзное и мы, откровенно говоря, опасаемся того, что и с Вами, да и с вашими сотрудниками, тоже может случиться какая-нибудь беда.

– Да, но кто это сделал, и почему? За что могли убить Георгия Суреновича и всех остальных? – снова спросила Ольга все ещё не веря в произошедшее.

– Это была контрразведка дэсмодов. Мы с Лёшей уже имели возможность с ними довольно плотно «пообщаться», – сказал я. – И пока что счёт в нашу пользу, но не уверен, что такое везение продлится до бесконечности, если мы не сумеем придумать что–либо существенное для того, чтобы противостоять дэсам.

– Ну хорошо, а милиция в курсе того, что происходит? Ведь должны они что-нибудь предпринять для того, чтобы прекратить этот ужас, – сказала Ольга.

– Милиция в курсе, и не только милиция. Я сегодня утром побеседовал с одним из членов межведомственной комиссии, курировавшей деятельность лаборатории. Они там, конечно же, очень озабочены, но мне кажется не впадают в панику. Хотелось бы надеяться, что они знают, как нужно поступать дальше, – сказал я, продолжая любоваться её лицом, на котором отражалась сейчас целая гамма чувств.

– Ну хорошо, а почему же тогда Сметанин ничего мне не сказал? Для чего было обманывать меня, будто я какая–то девчонка? – сказала Ольга и в её голосе прозвучала возмущённая нотка.

– Сметанин – дэс! Нас ещё Георгий Суренович предупреждал на его счёт. Так что в его поведении ничего непонятного нет. Удивительно было бы, если он повёл себя в этой ситуации каких-нибудь другим образом, – сказал Лёша.

– Господи, не может быть! Он ведь всегда выглядел таким обходительным, интеллигентным, что глядя на него и помыслить такое было невозможно, хотя, честно говоря, он никогда мне не нравился. Кстати, он обещал приехать завтра с утра в Академгородок, посмотреть, чего мы добились здесь в нашей лаборатории под руководством Айрапетяна. Сказал, что его интересует то, на что расходуются институтские средства, как будто институт заплатил нам хотя бы копейку… – сказала Ольга.

– И чего же вы всё же добились, если, конечно же, не секрет? – спросил я. – Лёша вот мне по дороге обещал необыкновенную встречу с праматерью человечества. Признаться, любопытно было бы взглянуть на неё с вашего позволения.

– Как же мне это вам устроить? – на мгновение призадумалась Ольга. – Ведь для того, чтобы попасть к нам в лабораторию необходим допуск. Так… Лёша, у Вас ваш институтский пропуск с собой? – спросила она.

– С собой, – отвечал Лёша.

– Хорошо, – всё так же задумавшись проговорила Ольга, – с Вами, Лёша, будет проще, а на Вас мне придётся выписывать пропуск в столовую. Скажем, что Вы с соседнего предприятия, их пускают к нам в корпус обедать для того, чтобы столовая совсем бы не разорилась, а там уж я проведу вас в лабораторию, под свою ответственность.

Я записал ей на листке, вырванном мной из блокнота свои паспортные данные на Шустова Сергея Ивановича и она, никак не прореагировав на это, одарила нас на прощание необыкновенной, вызвавшей у меня дрожь под сердцем, улыбкой и удалилась, стуча о мостовую каблучками изящных туфель.

Прождав ещё двадцать минут, как оно и было условлено между нами, мы с Лёшей подошли к бюро пропусков института, где на нас уже были заказаны пропуска и получив на руки картонные прямоугольники временных пропусков, миновав турникет, прошли в фойе главного институтского корпуса. Ольга поджидала нас у больших с зеркальными стёклами дверей, ведущих в длинный коридор и заговорщицки улыбнувшись нам повела куда–то вглубь институтского здания.

– Звонил Сметанин. Сказал, что у него переменились обстоятельства и он приедет сегодня к концу рабочего дня. Просил меня дождаться его в лаборатории. Спрашивал, не проявлял ли кто излишнего интереса к нашей работе. Я сделала вид, что ничего не знаю по поводу Айрапетяна и в свою очередь спросила, почему мне никто так и не позвонил из вашей лаборатории на что он ответил, что у вас там якобы сгорел какой–то кабель и связи ещё некоторое время не будет, но мне по этому поводу не стоит волноваться, потому что в лаборатории у Айрапетяна всё в порядке.

– Ольга, я думаю, что Вам угрожает нешуточная опасность. Когда Сметанин обещал приехать, приблизительно в котором часу? – спросил я.

– Сказал, что приедет после шести, – ответила она мне и на лице её отразилось лёгкое волнение.

– Хорошо, Вы смогли бы сделать так, чтобы мы с Лёшей оставались бы где–нибудь поблизости от вас? Есть у вас в лаборатории какая-нибудь смежная комната или же, на худой конец пара шкафов, в которых мы могли бы спрятаться? – спросил я, так как у меня всё меньше и меньше оставалось сомнений в том, что эта прелестная женщина уже приговорена дэсами и я решил воспрепятствовать этому, чего бы это мне ни стоило.

– Да, спрятать вас дело не хитрое. Тут основная сложность с вашими временными пропусками, их надо вернуть до конца рабочего дня. Иначе охрана института забьёт тревогу. Вот в чём дело, – сказала она.

– Слушайте, а у вас в лаборатории есть люди, которым Вы можете доверять? Только тут нужны мужчины. Двое. Приблизительно моего и Лёшиного возраста. Они могут сдать наши пропуска вместо нас. Ведь институт у вас большой и народ в конце дня наверняка идёт потоком, а охрана на вряд ли знает всех ваших сотрудников в лицо, – предложил я.

– Слушайте. А ведь это – мысль. У Вас, Андрей Николаевич, острый аналитический ум, – улыбнулась она. – Думаю, мы с вами, так и поступим. А мужчин способных оказать мне подобную услугу я в нашем институте отыщу безо всякого труда.

– Не сомневаюсь! – сказал я и многозначительно вздохнул.

– Не вздыхайте, не вздыхайте, Андрей Николаевич, у Вас пока ещё нет поводов для таких печальных вздохов, – сказала она и рассмеялась, блеснув крепкими ровными зубами.

– Ловлю Вас на слове, и ваше заявление о том, что у меня «пока ещё нет поводов для вздохов», расцениваю как обещание, – сказал я.

– Ох, Андрей Николаевич! А Вы, как я вижу, опасный человек. С Вами надо быть начеку. Видите, не успела я ещё и двух слов с вами сказать, как уже чуть было не попалась в вашу ловушку, – сказала она и снова рассмеялась.

– Не знаю по поводу того, насколько я опасный человек, но Вы, Ольга – судя по всему отважная женщина. Вам ведь действительно угрожает опасность, а Вы находите в себе силы смеяться, да ещё и подшучивать надо мной, – сказал я.

– Вы знаете, а мне почему–то совсем не страшно, – ответила она, – может быть потому, что рядом будете Вы с Лёшей. Да к тому же, кем бы этот Сметанин ни был, пусть даже и дэсом, он всё равно был и останется слизняком. А я слизняков не боюсь. Я презираю их.

– Что ж, и слизняки тоже бывают разные. Так что не будем недооценивать соперника, а пока ещё у нас с вами есть время, посмотрим как и где можно будет нам с Лёшей спрятаться в вашей лаборатории, – сказал я, тем более что мы уже стояли перед дверью, на которой висела ничем не примечательная табличка с надписью – «Лаборатория цитогенетики», а немного ниже под этой надписью значилось – «Ответственная за пожарную безопасность Грицаева П.Н.».

Лаборатория помещалась в большом и светлом помещении, сплошь заставленном столами и оборудованием, наверное, крайне необходимом всем «цитогенетикам» нашей страны, но ничего ровным счётом не говорившем мне о своём назначении. Располагалась она на одном из верхних этажей институтского корпуса почти что под самой его крышей и отсюда хорошо видны были городские кварталы, утопающие в зелёных кронах деревьев, которые заполняли улицы Академгородка и обступали его со всех сторон, так что взгляду открывалось сплошное зелёное, уходящее к самому горизонту, залитое солнцем пространство. За столами в разных углах лаборатории сидело несколько сотрудников, по преимуществу женщин, занятых какими–то своими, вероятно чрезвычайно важными и полезными делами, которые не обратили на наше появление практически никакого внимания. Три двери вели из этой большой комнаты куда–то в другие помещения лаборатории. Две из них были наглухо заперты, так что не представлялось возможным увидеть то, что находилось по ту сторону дверей, а третья стеклянная, над которой красовалась табличка с надписью – «Зав. лабораторией Лазарева О.В.», без сомнения была дверью в кабинет Ольги, куда мы с Лёшей и были приглашены его хозяйкой.

В кабинете было множество книг, преимущественно на английском языке, лежали подшивки каких–то специальных научных журналов, но на столе в голубой фарфоровой вазе стоял большой букет свежих роз, вызвавший во мне ревнивое чувство, возникшее помимо моей воли, ощутив которое я, усмехнувшись, сказал себе, что в моём возрасте можно быть и порассудительнее. И словно бы услышав мои потаённые мысли Ольга, как бы оправдываясь, сказала, кивнувши на букет:

– Вчера у меня был день рождения, столько цветов надарили, что все просто не в состоянии была домой унести.

– Надо же, мы, к сожалению, об этом не знали. Так что подарок за нами, – сказал я.

– Ладно, это думаю не самое главное в нашей с вами сегодняшней ситуации. Пожалуйста, осматривайтесь вокруг. Думайте, как будете защищать меня от Сметанина, а я пока что попробую разрешить вопрос с вашими временными пропусками, – сказала она, собираясь выходить, и повернувшись в дверях кабинета, добавила: – Да, без меня, пожалуйста, в другие комнаты не входить! Договорились?

– Договорились! – нестройным хором ответили мы с Лёшей.

В кабинете, хотя он и был довольно просторен, укрыться было негде. Стол, стеллаж с уже упомянутыми мною книгами и журналами, стеклянные шкафы с коробками и склянками, в которых вероятно хранились какие–то химикаты, не давали возможности оставаться здесь незамеченными, а тем более скрыть своё присутствие от Сметанина, под личиной которого скрывался дэсмод со всеми теми сенсорами и эхолокацией, что помещались в его уродливой, зелёной башке. Поэтому покинув кабинет мы вышли в большую комнату и принялись осматривать её.

– Ну вот, совсем другое дело, – сказал Лёша, указывая на стоявшую у стены небольшую холодильную камеру, в которой совершенно спокойно могло бы расположиться, с относительным комфортом, несколько довольно крупных мужчин.

– Да, неплохо, особенно если она выключена, а не то того и гляди отморозим себе что-нибудь, что вполне ещё сможет нам послужить довольно приличное время, – отозвался я, а потом уже серьёзно произнёс: – Главное, чтобы она отмыкалась изнутри. Где у нас гарантия, что нас не заморозят там до смерти. Вспомни красавицу Веронику. Ведь я и помыслить себе не мог о том, что за гадина скрывается за её внешностью…

– Вы что, Андрей Николаевич, всерьёз думаете, что и Ольга Владимировна тоже может быть дэсом? – переходя на шёпот спросил Лёша.

– Надеюсь, что нет, но предосторожность не повредит, – так же вполголоса ответил я и мы снова прошли в кабинет дожидаться возвращения его хозяйки.

Минут через десять она вновь появилась в лаборатории и с порога объявив о том, что всё в порядке и ей удалось обо всём с кем надо договориться, уселась за свой стол спросив:

– Ну что, надумали что-нибудь, пока меня не было?

– Надо будет сделать так, чтобы Вы по возможности общались со Сметаниным не у себя в кабинете, а в большой комнате. Там есть где нам прятаться до поры до времени, а в кабинете, увы, такой возможности нет, – сказал я.

– И где вы предполагаете устроить свою «засаду»? – спросила она снова улыбаясь.

– Мне кажется, что та холодильная камера у стены вполне подходит. К тому же она, как мы видели, отключена, следовательно, у нас нет шанса сидя в ней подхватить простуду, – сказал я.

– Да, в ней сгорел магнитный пускатель, так что она временно в нерабочем состоянии. Ну, что ж, если она вас устраивает, то милости просим, располагайтесь в ней. Я велю поставить вам туда стулья… – сказала она, но я прервал её, не побоявшись выглядеть невежливым.

– Вот этого как раз и не надо делать. Когда все ваши сотрудники покинут лабораторию, мы сами позаботимся обо всём, что потребуется. А пока у нас с Вами ещё есть в запасе какое–то время, давайте–ка обсудим то положение, в которое попали все мы из–за того, что вплотную приблизились к разгадке тайны дэсов. Нас с Лёшей интересует, что у вас здесь стряслось такого из ряду вон выходящего, из–за чего Вы столько времени пытались связаться хотя бы с кем–нибудь из Айрапетяновской лаборатории? – спросил я и видя, что Ольга колеблется, сказал: – Вы напрасно не хотите мне доверять. Хотя я и понимаю, что работа ваша наверняка, как и работы Айрапетяна, все проводятся под грифом «совершенно секретно», но поймите, голубушка Ольга Владимировна – больше Вам, к сожалению, доверять некому. Нас осталось только трое – Вы, Лёша, да я, попавший в эту затеянную вашим Георгием Суреновичем заваруху, как «кур в ощип». И никто, кроме нас самих нам не поможет. Потому что нам просто не откуда ждать помощи, не от Сметанина ведь, в самом деле, вы её ждёте. Хотя может быть Вы и не верите в то, что он тоже дэс. Если так, то тогда мы все проиграли. Потому что сегодня только мы трое ещё в состоянии хотя бы как–то противостоять дэсмодам. Айрапетян потому и погиб, что был на пороге открытия, способного избавить нас от их власти, а сейчас этот шанс судьба предоставляет нам. Если Вы по–прежнему не верите мне, то взгляните в окно, пожалуйста, может быть картина, что Вы там увидите Вас в какой–то степени убедит, – сказал я и Ольга, повернувшись к окну вздрогнула от неожиданности и лицо её покрылось мертвенной бледностью.

За окном, словно бы пристально вглядываясь и вслушиваясь в то, что происходит за стенами лаборатории, мерцая бортовыми огнями, висело два сверкавших на солнце НЛО.

– Ну как, страшно? – спросил я.

– Страшно!… – ответила она, повернув ко мне лицо с расширившимися от испуга глазами.

– А теперь вообразите себе, что скоро их может быть не два, а сотни и сотни тысяч. Я не далее, как сегодня утром слышал от одного очень ответственного человека, что дэсы готовят массовую высадку на планету, а этот человек знает то, о чём говорит…

– Это кто–то из межведомственной комиссии, с кем Вы разговаривали сегодня? – спросила Ольга уже сумевшая совладать со своим страхом, хотя её ещё заметно знобило так, словно бы у неё внезапно поднялась температура.

– Да, это Каморин Александр Александрович. Тот самый следователь, что ведёт дело Айрапетяна и всей его лаборатории. Я знаю его давно и думаю, что этой его информации можно доверять. Скоро наступит «Великая Жатва», как то и было предсказано около двух тысяч лет тому назад. И нам всем не поздоровится, уверяю вас. «Жнецы» будут косить нас под корень, покуда не выкосят всё «поголовье», дабы самим избежать конца. Они уже знают, что ситуация стала выходить из–под их контроля. Посему им проще пустить всю «Ферму» под нож, хотя это, конечно же, непременно изменит и для них спокойный и безопасный ход событий, но с другой стороны, убережёт их биологический вид от гибели, которую вы с Айрапетяном, может быть и сами, не ведая того, почти что уже подготовили в своих лабораториях, – сказал я.

На улице раздался вой пожарной сирены, видимо кто–то из сотрудников института, увидев за окном НЛО принялся звонить в МЧС и милицию и при первых же звуках сирены оба корабля висевших за окном словно бы ввинтившись в небесную сферу, раскинувшуюся над ними, исчезли во мгновение ока.

– Хорошо, идите за мной! – сказала Ольга, вставая из–за стола и вновь обретая уверенность. – Только уговор – ничего не трогать руками. Это небезопасно и для вас и для объектов, которые я вам сейчас покажу.

И отворив одну из наглухо запертых дверей, за которой прятался изрядной длины коридор, она повела нас по нему в направлении ещё одной, обитой железом двери с надписью «Виварий», которой этот коридор, собственно, и заканчивался. Повернув ключ, она открыла натужено скрипнувшую петлями дверь и на нас пахнуло резким запахом зверинца, мешающегося с ароматами карболки и хлора, которыми, надо думать, обрабатывали это помещение, лишённое окон и освещаемое лишь еле слышно жужжащими и потрескивающими под потолком люминесцентными лампами. Помещение вивария поделено было на шесть застеклённых боксов, в каждом из которых горел красновато–оранжевый свет и, судя по всему, поддерживалась постоянная температура. Здесь было довольно жарко и влажно, так что у меня тут же вспотела спина. Пот выступил и на лбу, потёк с затылка за ворот сорочки, и я словно бы оказался в какой–то зловонной сауне, в которой вместо аромата нагретого дерева и запаха чистых, накрахмаленных простыней кем–то злокозненным распылён был настоянный на карболке смрад обезьяньего питомника.

Ольга включила зашумевшую под потолком вентиляцию и жуткие запахи стали ослабевать, а потом, через минуту, как будто и совсем исчезли, хотя может быть это просто мой нос сумел приспособиться к ним, стараясь по возможности не замечать клубящихся в виварии миазмов. Подойдя к одному из боксов, мы с Лёшей увидели сидящего в нём на полу маленького дэсмода, который при виде нас принялся бросаться на стекло, издавая так хорошо знакомый нам по прежним встречам с его соплеменниками скрип и скрежет. Весь вид этого отвратительного существа, злобное выражение, искажающее и без того не отличающуюся привлекательностью его мордочку, не оставляли и тени сомнения в его агрессивных намерениях по отношению к нам.

– Чувствует живую кровь, – сказала Ольга. – Наверное уже проголодалась. Хотя их и кормили всего два часа назад.

– Так значит, это и есть та самая «Ева»? – спросил я.

– Та самая, – ответила мне Ольга.

– И чем же вы кормите сие очаровательное создание? – спросил я.

– Получаем для неё ежедневно кровь с городской станции переливания крови. Да она ведь у нас не одна. Мы получили шесть её копий и все такие же недружелюбные и прожорливые. Знаете, что самое интересное? У них не вырабатывается привязанность или даже привыкание к тем людям, которые смотрят и ухаживают за ними, как это имеет место даже у самых свирепых хищников. Все эти детёныши дэсов реагируют на каждого входящего к ним в бокс человека как на обычную пищу – бросаются и пытаются прокусить какой–нибудь крупный кровеносный сосуд. Очень агрессивные существа. Мы даже называем их – «дэсенята», такие они на самом деле опасные. Но тем не менее научились кое–как с ними справляться, – сказала Ольга, подводя нас к другим боксам, в которых помещались остальные копии «Евы». При нашем приближении они тоже принялись бросаться на стекло, явно стараясь выбраться на свободу для того, чтобы добраться до нас.

– Стекло, надеюсь, выдержит? Потому что, признаться, у меня нет желания открывать здесь пальбу по этим маленьким тварям. Сколько им, кстати, времени от роду? – спросил я.

– Стекло выдержит. Оно пуленепробиваемое. А нашим «девочкам» уже идёт вторая неделя. Они необыкновенно быстро растут. Прежде я ничего подобного не видела, – ответила Ольга.

– Вероятно, это тоже связано с их специфическим обменом веществ, – сказал Лёша. – Вы не представляете себе, Ольга Владимировна, с какой скоростью протекает у них процесс разложения тканей после гибели. Какие–то несколько минут – и ничего кроме чёрного заскорузлого пятна от них не остаётся. Я думаю, что причина подобного бурного роста и разложения одна – необыкновенно мощный по сравнению с нашим, гормональный фон.

– Что ж, наверняка так оно и есть. Просто иногда я задумываюсь, что нам делать с ними дальше, когда они наконец достигнут своих максимальных размеров. Сумеем ли мы тогда справиться с этими существами. Ведь они уже и сейчас начинают понемногу оказывать психологическое воздействие на тех, кто занимается с ними. Смотрители жалуются, что эти «крошки» постоянно стараются внушить им мысль о необходимости открыть запоры на дверях боксов и выпустить их наружу. К тому же они телепатически общаются между собой и даже научились уже действовать согласованно. Вчера один из смотрителей, тот, что появляется в виварии чаще остальных обнаружил, что во всех боксах якобы сидит взаперти его шестилетняя дочурка. Все эти мнимые дочурки плакали хором, звали его на помощь и просили освободить. Говорили, что им очень хочется домой и что они якобы очень соскучились по маме. Он прибежал ко мне весь встрёпанный, с сумасшедшими глазами и сказал, что больше в виварий не пойдёт, потому что боится того, как бы у него не отказали нервы и он не натворил бы глупостей, которые вполне могут привести к беде. Я, конечно же, дала ему три дня отгула для того, чтобы он пришёл в себя после психологического шока и действительно чего–нибудь не натворил, – сказала Ольга.

– Ольга Владимировна, материал для проведения заключительной фазы эксперимента у нас уже имеется, стало быть, давайте начинать работу по расщеплению генома дэсмодов. Тем более, что подробный анализ всего их генома и биохимии у нас тоже есть. Ждать команды для начала эксперимента нам с вами, к сожалению, уже неоткуда. Так что, придётся рисковать самим, – сказал Лёша и глаза его за толстыми стеклами очков были полны решимости.

– Вы мне намекните на то, что собираетесь делать, – сказал я, – потому что вам ведь не обойтись без моей помощи, а мне необходимо иметь хотя бы общее представление о том, что нам с вами предстоит предпринять.

– Хорошо, давайте пройдём обратно ко мне в кабинет – там и поговорим. Не хочу, чтобы «девочки» слушали нас с вами. Неизвестно к чему это может привести, – сказала Ольга и мы покинули виварий.

Спёртый воздух затхлого коридора показался мне ароматом альпийского луга после всех тех запахов, что окружали нас в виварии и я с удовольствием вдохнул его полной грудью. В кабинете, куда мы вернулись, нас уже ждали бутерброды с чаем, приготовленные кем–то из заботливых сотрудниц лаборатории и мы, не заставляя себя упрашивать, накинулись на них.

– Дело всё в том, Андрей Николаевич, – сказал Лёша, прожевывая бутерброд, – что Георгий Суренович сумел модифицировать то, первоначально созданное им, средство. Теперь у нас есть возможность, так сказать, «настраивать» его с учётом самых, казалось бы, неуловимых генетических особенностей, присущих не только какой–либо отдельной этнической или национальной группе, но даже и в отношении генотипа любого отдельного человека. Благодаря этому теперь мы можем применять «генетическое оружие» не опасаясь подвергнуть его воздействию собственные войска или же, например, мирное население своей страны и так далее. Вот для чего нам и нужен был живой дэсмод. Задача сейчас заключается в том, чтобы суметь подобрать комбинацию, способную к деструктивному воздействию на генотип дэсмодов. Это, конечно же, намного сложнее всего того, что нам до сих пор приходилось делать, но принципиально и это возможно. Однако задача эта усложняется ещё и тем, что в отличие от нашей ДНК, имеющей двойную структуру, напоминающую, если уместно такое сравнение – состоящий из нуклеотидов «двужильный провод», в котором обе нуклеотидные цепочки как бы обмотаны одна вокруг другой, ДНК дэсов, если продолжить подобное сравнение, больше напоминает «многожильный кабель». Нам, к счастью, удалось в своё время полностью воссоздать эту сложнейшую структуру по тому фрагменту, который представляет собой «геном Евы». Результат этой работы Вы только что имели возможность увидеть в виварии. Теперь же дело осталось за малым – суметь «настроить» наше средство на расщепление генома дэсов, – закончил Лёша одну из своих очередных лекций, отхлебнувши при этом из стакана чаю.

– Вот, Ольга, я так с ним всё время и мучаюсь, – пошутил я, – как говорится – «не скажет слова в простоте». Мне кажется, что ещё немного и я вполне сумею сдать кандидатский минимум по вашей специальности.

– Отлично, значит будем с Вами коллегами, – улыбнулась Ольга и у меня вновь сердце забилось сильнее от этой её улыбки.

– Ольга, ради перспективы стать Вашим коллегой, я готов и не на такие жертвы. Так что, Лёша, – сказал я, обращаясь к нему, – можешь и дальше читать мне свои лекции.

На что Лёша ничего не ответил и лишь посмотрев на нас обоих усмехнулся настолько многозначительной улыбкой, что её вполне можно было бы счесть и ехидной.

Однако тем временем минуло шесть часов пополудни, рабочий день в лаборатории подошёл к концу и она довольно быстро опустела, а скоро и во всём огромном здании института не осталось ни души, за исключением, конечно же, нас троих, да ещё и пары охранников, остающихся дежурить в вестибюле на ночь. Поглядывая на циферблат висящих в лаборатории часов, Ольга явно нервничала. И с каждой минутой волнение её лишь усиливалось, так что скоро она уже беспокойно ходила по лаборатории, бессмысленно переставляя с места на место какие–то банки, мензурки, пробирки и прочую стеклянную чепуху.

– Оля, давайте договоримся так, – сказал я, глядя на её волнение, – с вами, я обещаю, ничего страшного не произойдёт. Поэтому успокойтесь и не нервничайте зря. Постарайтесь вести себя самым простым и естественным образом. Главное, чтобы Сметанин не увидел страха на вашем лице. Конечно, он наверняка примется сканировать ваше сознание, но и в этом тоже нет ничего страшного. Как я уже понял, для того чтобы просканировать кого–нибудь, дэсам необходимо мобилизовать какие– то сенсоры у себя в мозгу. Вероятно, для этого они и принимаются пощёлкивать. Выводят таким образом свой биологический сканер на рабочий режим. Но я не думаю, что он примется за это сразу же, как только войдёт в комнату, ему это, в общем–то, ни к чему. Он сначала захочет расспросить вас о работе лаборатории, попросит показать ему ваших «девочек» и лишь затем попытается что-нибудь предпринять в отношении вас. Ведь он сейчас преследует две цели. Во–первых – забрать все имеющиеся у вас материалы, касающиеся работ по воссозданию генома дэсов, а во–вторых, либо похитить, либо, что ещё проще, уничтожить тех маленьких «людоедок», которых я видел только что у вас в виварии.

– А в–третьих, отправить меня на тот свет вслед за Айрапетяном и всей его лабораторией! – сказала Ольга и в её голосе, конечно же, не было никакого энтузиазма.

– Так, Ольга Владимировна, Вы, честно говоря, немного меня обижаете. Повторяю – с вами ничего плохого не произойдёт. А то, что вы немного волнуетесь, вполне естественно для «новобранца». Вот посмотрите на Лёшу. Видите, он совсем не волнуется! Потому что уже успел побывать в паре переделок и знает, «что не так уж страшен дэс, как его малюют». Так что доверьтесь мне полностью и самое главное, если вдруг всё же возникнет какая–то экстраординарная ситуация слушайте меня и беспрекословно выполняйте всё, что я вам прикажу. Понятно? – спросил я не терпящим возражений тоном, стремясь таким образом уничтожить малейшие сомнения и страхи, возникшие было в её душе.

– Хорошо, – через силу улыбнувшись ответила Ольга, – мне, откровенно говоря, будет даже немного интересно. Ведь Вы первый мужчина в моей жизни, чьи приказы я должна буду выполнять беспрекословно. Пока что всё складывалось как раз наоборот.

– Ну вот и отлично – Вы уже улыбаетесь. А всё остальное мы обсудим позже, когда разберёмся с нашими визитёрами, – сказал я. – Теперь же мне необходимо ведро воды.

– Пожалуйста, ведро вон там за шкафчиком, а вода прями перед вами. Вот горячий кран, а вот холодный, – сказала Ольга ничего ещё не понимая.

На часах было уже без двадцати пяти минут семь, когда вдруг резким и неприятным звонком прозвонил стоящий в лаборатории телефон и Ольга, вздрогнув от этого звонка сняла трубку.

– Да, это я! – ответила она. – Хорошо, я жду их в лаборатории, пускай поднимаются. Вы только объясните им, как надо идти…

И она, положив трубку повернула к нам своё побледневшее лицо. – Звонили из «Охраны». Сметанин приехал вместе с Ильяшенко. Они уже в институте и, наверное, в эту самую минуту поднимаются в лифте сюда к нам на восьмой этаж.

– Отлично! Занимаем каждый своё место. Вы, Оля, сядете вон за тем столом неподалеку от холодильной камеры. И извинитесь перед своими посетителями за то, что не можете принять их у себя в кабинете по той причине, что у Вас там, якобы, потоп, – сказал я, выливая на пол кабинета полное ведро воды, которую уже успел набрать под краном. – Мы с Лёшей прячемся в камере оставляя дверь её приоткрытой для того, чтобы контролировать ход событий. От вас же потребуется только одно – быть естественной. Остальное – уже наша забота. Договорились?

– Договорились! – кивнула головой Ольга нервно сглотнув.

– Ну, всё! Пока! Мы пошли к себе «обживать жилплощадь». А Вы, Оля, старайтесь не отходить от стола, так чтобы я мог всё время наблюдать за вами, – сказал я и ободряюще улыбнулся ей.

В камере я занял позицию, с которой мне сквозь щель, оставленную неплотно притворённой дверью, было отлично видно и Ольгу, сидящую за столом, да ещё и приличный кусок пространства лаборатории. Вытащив из кобуры пистолет, я привинтил к нему глушитель, шепнув Лёше:

– Это для того, чтобы не потревожить охрану. Ты стреляешь только в самом крайнем случае, чтобы не поднимать лишнего шума. Ясно?

– Ясно! – шёпотом же ответил Лёша, тоже вытаскивая свой «ПээМ» и тут в двери лаборатории постучали и чей–то мягкий, «округлый» голос произнёс:

– Ольга Владимировна, к Вам можно? Будете принимать гостей?

– Да, да! Проходите, пожалуйста, Пётр Николаевич. Здравствуйте, здравствуйте. Как добрались, как там дорога? Рада и Вас видеть, Александр Иванович. Давненько мы с вами не встречались! – сказала Ольга, вставая навстречу Сметанину с Ильяшенко, входящим в помещение лаборатории и ни на шаг, как я ей и говорил, не отходя от стола. – К сожалению, не могу принять вас в кабинете, у меня там потоп. Так что берите стулья и присаживайтесь сюда, к этому столу, – и она жестом пригласила их садиться.

– Да нам, в общем–то, рассиживаться особенно некогда. Мы ведь, собственно говоря, ненадолго. Так только, задать Вам несколько вопросов, да и домой, – сказал Сметанин и обратившись к Ильяшенко, велел: – Сашок, ты запер бы дверь, чтобы нам, не ровен час, никто бы не помешал. Дело то ведь серьёзное.

Ильяшенко шагнул ко входной двери, на мгновение исчезая из моего поля зрения и я услышал, как щёлкнул ключ в замке. Это он запер дверь на два оборота.

– Ольга Владимировна, нас интересуют отчёты о проделанной Вами работе, её результаты, которые, я надеюсь, Вы сумеете нам продемонстрировать и дневники Айрапетяна. Вот, собственно, и всё, из–за чего мы к Вам сегодня приехали. Сущая безделица, – проговорил Сметанин своим «округлым» голосом, вкрадчиво заглядывая при этом Ольге в глаза.

– Отчёты мы все регулярно пересылаем к вам в институт. Так что тут я вам ничего нового сказать не смогу. Да и результаты нашей работы в тех же отчётах. Они, я думаю, должны быть Вам, Пётр Николаевич, как заместителю по науке, известны. А в отношении дневников, о которых Вы говорите, то признаться – первый раз слышу, что Георгий Суренович вёл какие–то дневники.

– Ольга Владимировна, мы ведь оба с вами понимаем, что Вы говорите неправду. Нам, в общем–то, известно, чем Вы на самом деле здесь занимаетесь. И про геном дэсов, и про те несчастные репликанты, которых вы пытаетесь воссоздать у себя в лаборатории. Так что я не вижу смысла в том, чтобы вам отпираться. Так отдадите бумаги по–хорошему, сучка вы эдакая, или же нет? – не сменяя ровного тона проговорил Сметанин, усаживаясь на стул и закуривая извлечённую из портсигара сигарету.

– Пётр Николаевич, я недаром всегда считала Вас пускай и не очень умным, но зато хорошо воспитанным человеком. И как вижу, не ошиблась. Ведь даже называя меня «сучкой», Вы, тем не менее, обращаетесь ко мне на «Вы», – ответила Ольга и усмехнулась.

– Я думаю, что Вы не вполне представляете то, с кем сейчас разговариваете, – сказал Сметанин, – иначе уверяю Вас, от вашей «игривости» не осталось бы и следа.

– Вы заблуждаетесь на сей счёт, Пётр Николаевич. Я прекрасно отдаю себе отчёт в этом. Ни для кого в вашем институте давно уже не новость, что Вы представляете собой на самом деле. Вы – дэсмод, как классифицировал вас Айрапетян. Что же касается Александра Ивановича, то он просто идиот, и я думаю, как настоящий идиот, даже не подозревает об этом, – сказала Ольга и я поразился её бесстрашию.

– Хорошо, – совершенно равнодушным тоном проговорил Сметанин, – не хотите договариваться, не надо. Вам же хуже. Сашок, объясни ей всё так, чтобы она поняла, что с нею не шутят, – обратился он к Ильяшенко пуская вверх тонкие голубые струйки дыма.

– А можно я её вначале «трахну»? – спросил Ильяшенко у своего хозяина. – Уж очень хороша баба, давно с такой не тешился.

– Да делай с ней что хочешь, какое мне дело, только смотри не придуши раньше времени, пока всё, что надо не выложит, – так же равнодушно сказал Сметанин продолжая пристально смотреть на Ольгу.

Ильяшенко, шагнув к ней оказался рядом с полуоткрытой дверью нашей камеры настолько близко от меня, что я при желании мог бы дотянуться до него вытянутой рукой. Схватив Ольгу чуть повыше локтя, он собирался было уже сорвать с неё платье, когда я, как следует выцелив его крестец, которым он разве что не бился о стенки нашего с Лёшей убежища, всадил в него одну за другой три пули, стремясь сделать зону поражения его спинного мозга более обширной. Внезапно отключившиеся его ноги отказались служить ему и он, ничего ещё не понимая, рухнул на колени перед Ольгой на манер романтического любовника, роль, которая менее всего подходила этому подонку.

– Ты что, с ума сошёл? Чего дурака валяешь? – спросил Сметанин глядя на своего подельника, недоумённо таращившего на него с пола свои глаза.

– У меня вот это… – принялся было объяснять Ильяшенко тыча себя куда–то в поясницу и окончательно сползая на пол вдруг завыл, принимаясь кататься сбоку на бок от нестерпимой боли, пришедшей к нему после первых мгновений шока.

– У него вот это! – сказал я, выйдя из камеры и нацеливая свой «ПээМ» прямо в голову Сметанину. – И у тебя сейчас будет то же самое, гнида.

Но Сметанин не стал дожидаться того, чтобы я выполнил своё обещание. Сорвавшись со стула, на котором он с вальяжной небрежностью восседал, Сметанин кинулся к запертой двери и выбив её одним ударом плеча побежал по коридору.

– Обыщи и пристегни его к батарее, – имея в виду воющего на полу Ильяшенко крикнул я Лёше, бросая ему на бегу блеснувшие в вечернем, проникающем сквозь окно солнце, наручники и помчался вслед за Сметаниным.

Тот был уже у лестницы и не теряя времени вскачь, по собачьи, встав на четвереньки, запрыгал вверх по ступенькам. Я бросился за ним, но он, обогнав меня на два лестничных марша, выбив и эту, ведущую на плоскую институтскую крышу дверь, выскочил наружу.

«Уйдёт, сволочь, уйдёт!..», – подумал я, стреляя ему в след, но пули взвизгнув шлёпнули о бетонную стену, оставив на ней глубокие выбоины.

Когда я выбежал на залитую гудроном крышу, Сметанин, а вернее нечто, в которое он уже обратился, находилось на самом её краю у карниза. Костюм, свалившийся с его преобразившегося тела, смятым комом валялся у его ног, и вся фигура его показалась мне необыкновенно странной, согбенной, с большим, напоминающим горб, наростом на спине. Я попробовал было снова выстрелить в него, но обойма «ПээМа» оказалась пустой. Выхватив из кармана новую обойму, я торопливо принялся перезаряжать пистолет, но тут «горб» на спине существа, в которое обратился Сметанин, с треском, похожим на треск рвущейся материи, распахнулся и распластавши по воздуху огромные перепончатые крылья, напоминающие крылья гигантской летучей мыши, существо взмыло высоко в небо и на большой скорости стало удаляться в сторону горизонта. Я послал ему вдогонку все восемь пуль, «досуха» опустошив магазин, но, к сожалению, то ли не попал в спасающегося бегством дэсмода, то ли ранения, причинённые ему мной, оказались не смертельными. Потому что он всё так же, не сменяя курса, уходил к горизонту всё дальше и дальше уносясь за пределы Академгородка, пока не обратился в еле заметную на небесной сфере чёрную точку, которая через несколько минут, растворясь в окрасившемся в вечерние тона небосводе, не исчезла совсем.

ГЛАВА 10

НОЧЬ

Когда я вернулся в лабораторию, Ильяшенко всё так же завывая лежал у стены пристёгнутый наручниками к трубе центрального отопления.

– Суки, падлы позорные! Убью, козлов! Убью! Отстегни меня, ты, параша злое…чая! Отстегни тебе говорю, соска драная! – слышалось сквозь его завывания.

Не говоря ни слова, я подошёл к этому валяющемуся в углу выродку и несколько раз, что было силы, вкладывая в свои удары всю злость и ненависть к подобного рода ублюдкам, саданул его ногой в живот, лицо и голову. Конечно же с моей стороны это был неблагородный поступок, но, к сожалению, лучшего способа «договориться» с такими как он «отморозками» я не знал.

Ильяшенко закашлялся, изо рта у него потекла кровь и он, выплюнув несколько зубов, стал подвывать тише, не осмеливаясь, однако больше выкрикивать угрозы в адрес Лёши, который, надо сказать, со спокойным безразличием смотрел на эту извивающуюся на полу гадину.

– Гавкнешь ещё хоть раз – убью! – сказал я и снова для того, чтобы обещание моё показалось бы ему весомее, ударил его по рёбрам.

– Вот что я нашёл у него в карманах, – сказал Лёша, указав на стол, где лежали небольшой пистолет системы «Беретта», пакетик с каким–то белым порошком, скорее всего с героином, и большой охотничий нож с хорошо заточенным лезвием.

– Смотри–ка, а он оказывается эстет! – усмехнулся я, беря со стола пистолет и рассматривая перламутровые «щёчки» на его рукоятке и золочёный узор, обвивающий короткое дуло этой итальянской игрушки.

– Этот нож, наверное, для меня? – спросила Ольга, стараясь не глядеть на стол и лежащие там предметы.

– Знаете что, Оленька, не думайте Вы о всякой ерунде. Всё уже в прошлом, – сказал я. – Жаль вот только, что дэс улетел. Не сумел я его достать. В самый неподходящий момент закончились патроны.

Но вместо ответа Ольга, которая держалась, видимо, из последних сил, уткнулась вдруг лицом в ладони и плечи её стали сотрясаться от рыданий. Подойдя к ней, я принялся гладить её по голове говоря какие–то слова, что должны были бы её успокоить, но она, подняв на меня полные слёз глаза, неожиданно схватила меня за руку и проговорила трясущимися губами:

– Какое счастье, что Вы с Лёшей приехали именно сегодня. Вас, наверняка, сам Бог послал. Мне страшно даже подумать о том, что могло бы произойти, не будь тут Вас, Андрей.

– Успокойтесь, успокойтесь. Всё будет хорошо. Я обещаю, что в обиду Вас, Оленька, никому не дам, пусть здесь появится даже целая свора дэсов. Так что не надо больше думать о плохом. Считайте, что всё плохое уже в прошлом, – продолжая гладить её по волосам, говорил я.

Она ничего не ответила мне, а лишь взглянула на меня своими огромными синими глазами, но взгляд этот был намного красноречивее многих сотен слов. От него сердце моё, конечно же, запрыгало, словно мячик, и мне в то мгновение даже показалось, что я, кажется, знаю какое оно – счастье.

Однако надо было что–то предпринимать. Ильяшенко, лежа в луже натёкшей из–под него крови, уже не завывал, а только часто и хрипло дышал, находясь точно бы в полузабытьи.

– Слушай, «академик», я сейчас позвоню в Москву, Каморину, попрошу приехать его сюда вместе с его ребятами забрать этого урода, – кивнув на пристёгнутого к батарее Ильяшенко и берясь за телефон сказал я Лёше. – Что–то мне подсказывает, что нам с тобой ни к чему связываться с местными ментами. Они понять ничего не поймут, а только лишь разведут канитель, да ещё и задержат нас с тобой до выяснения обстоятельств происшествия.

Каморин очень обрадовался моему звонку. Я вкратце рассказал ему о том, что произошло в лаборатории и он, велев ни в коем случае не звонить в местное УВД, пообещал приехать, как только возможно скоро.

– Значит так, у нас с тобой, Лёша, не менее трёх часов до приезда Сан Саныча, так что мы вполне ещё успеем сделать ксерокопии с Айрапетяновских документов… Оля, где у вас можно было сделать некоторое количество копий? – спросил я.

– У меня в кабинете, на моём ксероксе. Он прекрасно работает, недавно сменили картридж. Если же, конечно, не боитесь промочить ноги, ведь там у меня «потоп», – улыбнулась она усталой улыбкой.

– Отлично! По поводу «потопа» не беспокойтесь. Мы его «породили», нам его и устранять, – ответил я. – Давайте–ка мне швабру с ведром.

– Да, действительно, Вы, Андрей, редкий мужчина, и стреляете, и полы моете… Просто, слов нет! – и она снова улыбнулась, но улыбка и тут вышла усталая. Видимо недавние события всё же не прошли для неё даром и сейчас, по прошествии получаса после устроенной мною стрельбы и погони за десмодом, у неё, надо думать, наступила та нервная реакция, что сопутствует любому стрессу, неважно большому или малому, после которого человек, как правило, впадает в апатию, сонливость и расслабленность, призванные, наверное, сберечь подвергавшиеся перегрузке нервы.

– Конечно же, Вам, Оля, неплохо было бы сейчас немного передохнуть, – сказал я, отведя её в кабинет и усадив в кресло, – как Вы себя чувствуете, голова не кружится, не болит?

– Нет, не волнуйтесь, со мной всё в порядке. Просто немного утомилась. Да ещё присутствие здесь этого «товарища» – как–то не вдохновляет и не поднимает ни самочувствия, ни настроения, – сказала она, конечно же, имея в виду затихшего у батареи Ильяшенко.

– Тут уж ничего не поделаешь, – сказал я, – придётся потерпеть до приезда Каморина, да и Вам, к сожалению, необходимо дождаться его приезда. Ведь именно на вас эти двое мерзавцев собирались произвести покушение, так что потребуются ваши показания.

Тем временем Лёша, включив ксерокс и отыскав бумагу, принялся копировать бумаги, лежавшие в моём кейсе.

– Это и есть те самые дневники Айрапетяна, за которыми они явились? – спросила Ольга.

– Те самые. Они не только дэсам не дают покоя. Вот увидите, приедет Каморин и первым делом спросит про дневники. Так что ты, Лёша, давай–ка, не ленись, пересними их в трёх экземплярах, как говорится – про запас.

– Да мне то что, бумаги бы только хватило, – отозвался Лёша.

– Если бумага кончится, то можете, Лёша, взять ещё пачку у меня в столе, в ящике справа, – сказала Ольга.

– Буду иметь ввиду, – сказал Лёша, сосредоточенно следя за копировальным аппаратом и стараясь не перепутать многочисленные листы.

– Интересно, что же там в этих дневниках такого, что дэсы из–за них так переполошились? – сказала Ольга.

– Не знаю, Оля, честно говоря, я даже ещё не успел к ним прикоснуться, всё руки не доходили. А вот Лёша, как я понял, неплохо сумел их изучить. Он считает, что в дневниках содержится решение проблемы дэсов и от того, как она будет решена, зависит, по его мнению, судьба каждого из нас, а может быть и судьба всего человечества.

– Лёша, может быть один из экземпляров, Вы скопируете и для меня? – спросила Ольга.

– Вы могли бы меня об этом даже и не просить. Ведь сегодня, по существу, только мы вдвоём и можем хотя бы как–то разобраться в тех последних данных, которые были получены Георгием Суреновичем, – ответил Лёша, – тут, кстати, не одни только дневники, а еще и масса материала, который необходимо систематизировать. Жаль вот только, что помочь некому. И я боюсь, что мы с вами будем копаться в этом целый год.

– Лёша, не забывайте, что у меня как–никак, а целая лаборатория с весьма квалифицированными сотрудниками. Так что помощь я вам гарантирую и в данных мы, смею Вас уверить, разберёмся довольно скоро. Был бы только толк! – сказала Ольга.

– Толк, Ольга Владимировна, будет, даже и не сомневайтесь, главное это нам с вами не опоздать, успеть к сроку, потому что времени с каждым днём остаётся всё меньше и меньше. Я думаю, что если дэсмоды почувствуют с нашей стороны реальную угрозу, то в этом случае они действительно не остановятся ни перед чем. И все те убийства, что произошли в лаборатории Айрапетяна, покажутся всем абсолютной ерундой, когда дэсы и вправду произведут массовую высадку на планету, – сказал Лёша.

– Честно говоря, даже подумать страшно о том, что тогда может произойти со всеми нами, – сказала Ольга.

– Что ж, выйдет по писанному – придут жнецы и будет великая жатва, – сказал я.

– Да, – отозвался Лёша, – только вот жнецы, кажется, совсем не те, что было обещано.

– Стало быть, так уж сложилось и ничего тут не поделать, – ответил я.

– Нет, я не верю! Господь не может этого допустить! – горячо возразила Ольга.

– Однако же допустил он до того, что дэсы включили нас в свой пищевой рацион и мы не более, как обычная еда для этих уродов, – сказал я.

– Знаете, Андрей Николаевич, – сказал Лёша, – мы, люди, съедаем такое количество существ на этой планете, что для меня совсем не удивительно то, что нашёлся, наконец, кто–то, кто решил закусить и нами.

– Дело не в том, кто кого превратил в пищевой субстрат, хотя, конечно же, это и важно, и страшно одновременно. Я думаю, что как бы там ни было, какая бы путаница не царила бы в человеческих головах, всё же мы знаем о том, что Господь принял сына человеческого в своё царство, назвав его сыном Божьим, и указал всем нам дорогу к спасению. Но ответьте мне, многие ли из нас идут этими дорогами? К сожалению, лишь единицы. И чего же мы хотим в таком случае, на что можем рассчитывать, на снисхождение Божье? Но и снисхождение тоже необходимо заслужить. Так что меня совершенно не удивляет, что этот ад, это безумие, в конце концов, напрямую ворвались в нашу жизнь, превратившись из церковного мифа, которым считало его самонадеянное большинство так называемых «образованных людей» в ужасающий факт нашей действительности, – сказала Ольга.

– Я, честно говоря, думаю, что вы несколько сгущаете краски, считая, что ад вот–вот воцарится на Земле, – сказал я, – ну существует некая ситуация, в которой все мы оказались, что ж с того, необходимо из неё каким–то образом выбираться…

– Андрей, мне кажется, что Вы ещё толком и не знаете того, что же такое на самом деле – «Сеть». Хотя уже, наверняка, слышали о ней? – сказала Ольга.

– Не только слышал, но ещё и имел счастье познакомиться с сетевым техником, который, кстати, обещал нас с Лёшей выбраковать на веки вечные, если мы его отпустим подобру–поздорову. Так что, отдалённое представление о «Сети» я уже имею и насколько понимаю, она имеет непосредственное отношение к превращению всех нас в «пищевой рацион», о котором мы только что говорили.

– Господи, Вы счастливый человек, по той простой причине, что как я вижу, ещё ничего не знаете о «Сети». Ну и дай Вам Бог, чтобы так ничего о ней и не узнали, – сказала Ольга.

– Э нет, так не пойдёт! Давайте–ка, выкладывайте, мне всё поподробнее. Сами понимаете, мне сейчас необходимо быть в курсе всего происходящего, иначе какой во мне прок. И, кстати, не ждите от меня, что я лишусь чувств от страха, словно бы какая-нибудь слабонервная девица, – сказал я, усаживаясь на стул и намереваясь выслушать ещё одну лекцию, к которым в последнее время стал уже понемногу привыкать, но то, что произошло в следующее мгновение, нарушило все мои планы.

За окном, в уже успевшем потемнеть летнем небе, полыхнуло вдруг ярким всполохом, раздалось громкое шипение, похожее на то, что издают газы, рвущиеся наружу из откупоренной бутылки шампанского, и стёкла в окнах лаборатории, завибрировав, разлетелись вдребезги, брызнув внутрь комнаты мелкими, устилающими всё вокруг осколками. По счастью, в эту минуту мы находились в лишённом окон кабинете Ольги рядом с ксероксом, деловито выплёвывавшем из своего нутра лист за листом и нас

не достигла эта, сверкнувшая серебром, стеклянная волна, но несчастного Ильяшенко всего засыпало осколками и он, вновь придя в себя, застонал и завыл, словно посаженный на цепь пёс. Помещение лаборатории залило ослепительным светом, и я услышал чьи–то шлёпающие шаги, кто–то явно проник в комнаты, потому что раздался звук падающего стула и Ильяшенко, застонав ещё громче и пронзительнее, заплетающимся языком стал звать кого–то на помощь. Велев Лёше выключить ксерокс, я, осторожно выглянув из кабинета, увидел нечто совершенно неожиданное. По комнате, шурша осколками разбитых оконных стёкол, ходило двое дэсов, а снаружи, разве что не вплотную к разбитому окну, висела тарелка, направлявшая внутрь лаборатории яркий, почти осязаемый луч света, словно бы вырывавшийся прямо из её сверкающего корпуса. Один из дэсмодов склонившись над Ильяшенко стал пристально его рассматривать, а Ильяшенко, увидев склонённую над собой зелёную, изрытую морщинами голову, попытался приподняться. Появление дэсмодов, конечно же, воодушевило его, он потянулся к дэсу свободной от наручников рукой радостно улыбаясь и пытаясь что–то сказать, но дэсмод, словно бы не замечая его, протянул четырёхпалую, когтистую свою лапу к той, уже успевшей отчасти загустеть луже крови, в которой валялся Ильяшенко и, подцепив спёкшийся кровавый кусок, отправил его к себе в рот, не обращая никакого внимания на захрустевшие у него на зубах осколки стекла. Обернувшись ко второму дэсу он принялся, пощёлкивая и скрипя о чём–то говорить ему, что, вероятно, чрезвычайно заинтересовало его зелёного спутника, потому что подойдя к Ильяшенко тот тоже склонился над его распростёртым на полу телом и, подёргивая морщинистой своей головой, словно ящерица, уставился на него. Ольга с Лёшей, стараясь не проронить ни звука, оставались в кабинете, а я, затаив дыхание, продолжал наблюдать за дэсмодами. Подошедший к Ильяшенко вторым дэс тоже выловил из густеющей на глазах лужи большой тёмно–бурый сгусток и вслед за своим приятелем отправил его в рот, а затем оба дэсмода, глядя друг на друга и тряся головами, принялись о чём–то возбуждённо перещёлкиваться.

– Мужики, освободите меня, мужики… – с трудом прохрипел Ильяшенко, обращаясь к дэсам, но те, будто не слыша обращённых к ним призывов о помощи, внезапно набросились на лежащее в кровавой луже тело и издавая скрежещущий по нервам визг, стали рвать его когтями на части, в спешке отправляя себе в рот куски ещё живого, трепещущего мяса. Несчастный Ильяшенко закричал от жуткой, непереносимой боли, но тут один из дэсмодов, став на четвереньки, впился ему в горло, и я услышал, как захрустел у него под зубами кадык бедной жертвы. В считанные мгновения горло Ильяшенко было перегрызено, он забился в предсмертных конвульсиях, и из его порванных клыками дэсмода артерий забило два красных фонтана. Уродливые зелёные головы, приникнув к изливающим кровь артериям поспешно, стараясь не проронить ни капли, стали пить и сосать кровь умирающего Ильяшенко, и комната заполнилась его предсмертными хрипами и жадным чавканьем дэсов.

Стараясь не высовываться, я открыл огонь по двум поганым тварям, пожирающим куски тёплого, кровоточащего мяса и, к счастью, попал в обоих с первых же выстрелов. Один из дэсов упал, как подкошенный, не успев проглотить очередного куска, который так и остался торчать у него из ощеренной, похожими на плоские костяные бритвы, клыками пасти, а второй попытался было броситься на меня, но ещё одна выпущенная мной пуля прервала бесплодную эту попытку и он, зелёным морщинистым кулём, рухнул на пол. С улицы раздались автоматные очереди. То подоспела пришедшая в себя от неожиданности охрана института, я услышал, как пули защёлкали по корпусу висевшей за окном тарелки, не причиняя ей, впрочем, никакого видимого вреда. Тарелка же, вопреки моему ожиданию, не подавая никаких признаков жизни, даже не двинулась с места, продолжая всё так же висеть у разбитого окна, освещая помещение лаборатории ярким и в то же время каким–то мертвенным светом.

«Неужели это был весь её экипаж?», – подумал я, глядя на уже начавшие пузыриться трупы дэсмодов, – «Если так, то сдаётся мне, что нам удалось захватить НЛО».

– Лёша, Ольга, выходите, всё уже кончено, да к тому же у нас с вами, кажется, есть новое средство передвижения, – сказал я, кивнув на неподвижно парящую за окном тарелку.

– Ничего себе, – отозвался Лёша, – вот бы на ней прокатиться…

– Ох, Господи! Ужас какой! – сказала Ольга, закрывая глаза и поспешно отворачиваясь от страшного зрелища, какое представлял собой полуобглоданный труп Ильяшенко.

– Не пойму только, отчего это они набросились на этого негодяя, ведь как–никак, а он всё же работал на этих «упырей»? – сказал я, глядя в угол на лежащие там растерзанные останки.

– Свежая и живая кровь, – ответил Лёша, – для них это довольно редкий и желанный деликатес. Ведь в основном кровь, которую они потребляют, поступает к ним из «Сети». Да к тому же они недооценили Вас, Андрей Николаевич. Ну и очень хорошо. Пускай и дальше также недооценивают!

– Ладно, «академик», ты давай печатай дальше. Много там тебе ещё осталось или нет? – спросил я у Лёши.

– Ещё минут десять-пятнадцать и закончу, – ответил Лёша, вновь включая ксерокс.

– Хорошо, а я пока что снова свяжусь с Камориным, расскажу ему, какие у нас тут новости, – сказал я, набирая номер Каморинского мобильника.

Узнав о произошедшем и о том, что нам, по всей вероятности, удалось заполучить тарелку, Сан Саныч чрезвычайно заволновался и сказал, чтобы мы соблюдали предельную осторожность, пообещав тут же перезвонить военным для того, чтобы они выставили оцепление вокруг института.

– Я с группой буду у вас минут через сорок, думаю к тому времени прибудет и оцепление, так что ждите, скоро будем с подмогой, – сказал он на прощание.

И вот потянулись минуты ожидания. Лёша уже давно закончил копировать бумаги Айрапетяна и они с Ольгой, не откладывая дела в долгий ящик, принялись их тут же изучать, перебрасываясь какими–то профессиональными терминами в которых я, конечно же, не смыслил ни бельмеса, что, откровенно говоря, меня совершенно не огорчало.

– Господи, Господи! Как интересно! Нет, что ни говори, а Георгий Суренович действительно был гений! – говорила Ольга, торопливо листая бумаги. – Лёша, Вы обратили внимание вот на эту статью, где исследуется возможность настройки генетического оружия на поражение конкретных этнических и национальных групп? Мне кажется, что именно здесь должен находиться ответ на интересующие нас вопросы.

– Конечно же обратил. Я думаю, Вы совершенно правы в том отношении, что этот подход может быть самым продуктивным для решения главной проблемы. Одна загвоздка в том, что для расщепления генома дэсмодов необходимо средство, которое вряд ли возможно синтезировать в кратчайшие сроки. Посудите сами, нам в данном случае придётся расщеплять не простую двойную спираль, такую, как наша с вами ДНК, а жуткую генетическую структуру, на которую мне, честно говоря, смотреть страшно. Там ведь «сам чёрт голову сломит». У меня при виде ДНК дэсмодов начинает кружиться голова. Я просто не могу себе вообразить, как в ней вообще возможно разобраться и что это должно быть за средство, которое сможет одновременно воздействовать на все эти дублирующие друг друга, да к тому же ещё и объединённые в одну структуру, сотни цепочек ДНК, трансформируя их и не давая возможности реплицировать вновь, – сказал Лёша.

– Это, кстати говоря, не кажется мне непреодолимым препятствием. Не забудьте, Лёша, что ведь это я с моими девочками в нашей лаборатории по одному лишь фрагменту, который представлял собой «геном Евы», сумели полностью воссоздать генотип дэсмодов, да ещё и получить те «репликанты», которые вы видели в виварии. Основная сложность, на мой взгляд, в том, что нам неизвестна исходная формула вещества, послужившая основой для создания генетического оружия. Здесь в бумагах её, по крайней мере, нет, – вздохнула Ольга.

– Нет и не надо, зато у нас с вами имеется образец самого оружия, – ответил Лёша. – Думаю, что Георгий Суренович предчувствовал то, что должно было с ним произойти и передал мне двадцать ампул вещества на хранение. Оно, кстати, у нас в машине, в багажнике. Так что есть основа, с которой можно начинать работать.

– Вот это уже совсем другое дело, – сказала Ольга, явно воодушевившись. Давайте сюда ваши ампулы, а там уж посмотрим.

– Вы вот что, постарайтесь не упоминать в присутствии Каморина того, что у нас есть образец вещества, а не то он тут же отберёт его, причём на самых что ни на есть законных основаниях, как вещественное доказательство, – сказал я и, как оказалось, весьма кстати помянул Каморина, потому что за окном послышался громкий шум, издаваемый множеством автомобильных моторов, зазвучали громкие голоса, отдающие армейские команды и спустя какие–то пять минут в двери лаборатории постучали и в сопровождении пятерых здоровенных, одетых в камуфляж и маски парней в комнату вошёл Каморин.

Александр Александрович Каморин служил в милиции без малого тридцать лет. Начав обыкновенным водителем милицейского «козла» он, в отличие от многих, пройдя всю службу по ступеням с самого низа, дослужился до звания полковника милиции, да и присутствие его в составе межведомственной комиссии говорило о том, что ему хватило и знаний и характера для того, чтобы выделившись из общего ряда своих сослуживцев, заниматься сейчас столь сложной и ответственной работой. На вид ему было около пятидесяти лет. Был он высокого роста, сухощав, но широк в кости и плечах и от того при взгляде на его фигуру сразу же возникало ощущение скрытой, истинной силы, что бывает присуща одним лишь только настоящим мужчинам.

Пройдя в помещение лаборатории, он поцеловал руку Ольге и, обменявшись крепким своим рукопожатием со мной и Лёшей, сказал:

– Ну, давайте, рассказывайте всё по порядку о том, что у вас здесь произошло, – а затем взглянув на останки Ильяшенко, добавил со вздохом: – Ну что ж, «собаке – собачья смерть!».

Внимательно выслушав Ольгу, он велел своим спутникам запротоколировать её показания, а затем обратился к нам с Лёшей:

– Ну что, «терминаторы», вошли, стало быть, во вкус? Как говорится: «хлебом не корми», дай только пострелять по пришельцам. Это уже, как погляжу, пять штук на вашем счету. Если так дальше пойдёт, то впору будет прекращать деятельность комиссии – просто не останется в живых ни одного дэса, проблема будет исчерпана, и я по вашей милости останусь не у дел. Ну да ладно, шутки, шутками, а вы мне лучше вот что скажите – дневники Айрапетяна у вас?

Услыхав о дневниках, Ольга усмехнулась и довольно явно, потому что Каморин обернувшись к ней, спросил:

– Ольга Владимировна, разве я сказал что-нибудь смешное?

– Нет же, конечно. Просто Андрей Николаевич заранее по��бещал нам с Лёшей то, что одним из первых ваших вопросов будет именно этот – про дневники. Что, признаться, и показалось мне забавным.

– Да, наш Андрей Николаевич именно таков – всё знает и всё умеет. Просто не знаешь порой, куда от него деваться. Но уж совсем был бы он хорош, если бы отдал мне бумаги Айрапетяна, – пристально глядя на меня, усмехнулся Каморин.

Не говоря ни слова, я протянул ему в ответ заранее подготовленный комплект документов, в котором помимо дневников были ещё и все те статьи, что удалось унести нам с Лёшей из бункера. На что Каморин подойдя к ксероксуи потрогав его ладонью, сказал:

– Вот «паразиты»! Голову даю на отсечение – понаделали копий. Ксерокс ещё не успел остыть. Хотя наверняка скажут, что просто грели на нём воду, потому что, дескать, чайник у них сгорел, или же придумают ещё какую–нибудь подобную ерунду.

– Именно так, и если ты хочешь, то мы можем и тебя, Сан Саныч, напоить чаем, – сказал я, – правда обстановка не способствует чаепитию, но тем не менее, только намекни…

– Нет, спасибо, обойдусь! Как-нибудь в следующий раз... Ты мне лучше вот что скажи, будешь сотрудничать с нами, или же предпочитаешь всё так же действовать в одиночку? – спросил Каморин.

– А что подразумевается под сотрудничеством? – в свою очередь спросил я. – Если работать в твоей бригаде то, честно говоря, мне это неинтересно. Я уже привык всё сам решать за себя. Так что, смотря что предложишь.

– Да никто и не собирается командовать тобой. Был ты «вольный стрелок», «вольным стрелком» и оставайся. Разговор идёт о взаимодействии. Чтобы действовать нам сообща. Сам посуди, знали бы мы о том, что Сметанин с Ильяшенко направляются сюда «в гости» к Ольге Владимировне, мы бы приняли своевременные меры и обошлось бы без этой «самодеятельности», – сказал Каморин, кивнув головой в сторону угла с истерзанными останками Ильяшенко. – Сейчас они оба у нас, голубчики, сидели бы на нарах в КПЗ и давали бы показания, а так, Ильяшенко больше нет, Сметанин улетел неизвестно куда, если верить тому, что ты говоришь. Одним словом – чёрт знает что, да и только!

– Что ж, если разговор идёт о взаимодействии, то я не против. Только учти, что не сложись эта ситуация подобным образом, не было бы у вас сейчас тарелки. Причём целёхонькой – садись и поезжай! Так что и здесь тоже, как видишь, присутствует положительный момент. Что же до Сметанина с Ильяшенко, то тут дело в том, что мне показалось излишним тревожить тебя по такому пустяковому поводу. Тем более что, думаю, справились мы неплохо, а то, что Сметанина не сумел подстрелить, так вместо него подстрелил этих двух уродов, – ответил я, указав на два больших, словно бы спекшихся пятна на полу лаборатории.

– Что ж, за тарелку спасибо. Только давай, Андрей, в следующий раз всё же действовать поосмотрительней. Кстати, за ней должны были прислать вертолётчиков, чтобы отбуксировать в Жуковский, да что–то их до сих пор нет, – сказал Каморин и тут, словно бы в ответ на это его замечание, послышался в небе вначале еле различимый стук вертолётного мотора, нарастающий с каждой секундой и уже через каких-нибудь три минуты вертолёт, зависнув над зданием института и подняв пыль с окрестных улиц, опустился на плоскую крышу институтского корпуса.

– Ладно, мне надо переговорить с лётчиками, – сказал Каморин собираясь идти, – с вами же друзья всё ясно. Тут у вас ещё некоторое время поработают эксперты. Сами понимаете, мы должны задокументировать этот случай, так что рассчитываю на вашу посильную помощь. С утра поставим охрану у лаборатории, а пока что, Андрей Николаевич, поручаю Ольгу Владимировну тебе. Надеюсь, справишься. Кстати, жду тебя у себя в кабинете завтра ровно в четырнадцать часов. Пропуск на твоё имя будет готов… Ну всё, разрешите откланяться, – сказал Каморин и ещё раз поцеловав руку Ольге, на этот раз на прощание, покинул лабораторию.

Эксперты–криминалисты работали более дух часов, так что, когда в конце концов они закончили свою работу, на дворе уже была полночь. К этому времени и лётчики из Жуковского разобрались с продолжавшей висеть за окном тарелкой. Из вертолёта, вновь зависшего над крышей, по длинному тросу опустился к тарелке один из пилотов. Повозившись с входным люком, он сумел каким–то образом открыть его и, прицепив трос к невидимому на расстоянии выступу, исчез внутри плоского фюзеляжа НЛО. Ещё через минуту прожектор, заливавший ослепительным светом лабораторию, наконец–то погас, раздался уже знакомый нам с Лёшей звук, напоминающий гудение большого трансформатора и по периметру тарелки волнами побежали цветные огни, словно бы подтверждая готовность тарелки к полёту. Вертолёт осторожно, на малой скорости, стал уходить в сторону, трос натянулся и тарелка, слегка покачиваясь, словно лодка на лёгком прибое, поплыла вслед за буксирующей её винтокрылой машиной. Я довольно долго глядел ей вслед, до тех пор, пока, не обратившись в яркую точку на ночном небе, она не исчезла где–то за чёрной линией простирающихся к горизонту лесов.

Далеко за полночь мы втроём покинули здание института. Нужно было думать о ночлеге и поэтому Ольга пригласила нас с Лёшей к себе. Синяя наша «Нива» всё так же стояла у давно уже заснувшего магазина «Продуктов», терпеливо дожидаясь нас. И поэтому через каких-нибудь десять минут мы были уже у большого деревянного дома, как позднее выяснилось, построенного ещё в прошлом веке дедом Ольги Владимировны.

Дом этот, стоявший во глубине заросшего сада, окружённый густыми кустами сирени, казалось, и сам словно бы вырастая из земли, был частью сада, переплетаясь узловатыми своими корнями с окружающими его со всех сторон вековыми деревьями. Окна его были темны, из чего можно было сделать вывод о том, что никто в доме не ждал в сей час возвращения хозяйки – некому было отворить ей тяжёлую дверь, поставить ужин на плиту, или же просто сказать несколько приветливых слов на сон грядущий.

– Ольга, Вы что же, живёте одна в таком домине? – спросил я, подавая ей руку и помогая выйти из машины.

– Одна. А что поделаешь? Родители уже давно умерли, брат уехал и работает в Новосибирске, а мужа у меня нет, я в разводе. Да к тому же меня мужчины боятся. Говорят, что из таких, как я не получается хороших жён...

– Из каких это, таких, как Вы?.. – спросил я, провожая её к крыльцу.

Звякнув связкой ключей, Ольга отперла входную дверь и, пропуская нас с Лёшей в тёмную прихожую, сказала:

– Не знаю. Считают, что я слишком независимая, слишком красивая. Что поэтому со мной сладить будет трудно. Вот потому–то и стремятся завести со мной какую–нибудь короткую, ни к чему не обязывающую интрижку, а потом исчезнуть из моей жизни навсегда. Но честно говоря, меня это мало устраивает, потому что я просто на просто обыкновенная женщина, и как все женщины, конечно же, хочу нормальную семью, детей и всё что положено в таком случае… Ну да ладно, – сказала она проходя в комнаты и зажигая свет, – кто из вас отправится принимать душ первым, решайте между собой, вот вам полотенца, а я пока что пойду приготовлю что-нибудь к ужину, ведь кроме тех несчастных бутербродов с чаем, которые состряпали нам мои девчонки, мы с вами так ещё ничего и не ели, – и оставив нас вдвоём с Лёшей она прошла в кухню.

После душа усталость, что давала уже о себе знать, ненадолго отступила, да к тому же и Ольга позвала нас ужинать. Ужин был немудрёный, но в столь поздний час, наверное, и нельзя было рассчитывать на что–либо иное. Сырники, изжаренные на сливочном масле, холодная телятина, белый хлеб, всенепременный чай – вот, собственно, и всё. Но после напряжённого, полного происшествий дня нам с Лёшей и этого было более чем достаточно. За ужином Лёша начал поклёвывать носом и его скоро стало клонить ко сну.

– Ну ладно, друзья, – сказала Ольга, вставая из–за стола, – давайте–ка устраиваться на ночлег. Лёше я постелю в комнате брата, а Вас, Андрей, уложу спать в кабинете отца на диване, он немного жестковат, но мне кажется, что вам не привыкать к подобному ночлегу.

– Совершенно верно, да к тому же Сан Саныч велел мне охранять Вас этой ночью, так что мне сегодня всё равно будет не до сна, – сказал я, слегка усмехнувшись, на что Ольга ничего мне не ответила и лишь только щёки у неё зарделись румянцем.

Едва только постели были постелены, Лёша, содрав с себя одежду, сбросив кроссовки и даже не погасив света, улёгся в кровать и уже через минуту спал мертвецким сном. Выключив свет в его комнате и затворив дверь, я пошёл к себе, к обещанному мне хозяйкой жёсткому дивану, но услышав доносящиеся из кухни звуки воды, звяканье стаканов и блюдец, решил заглянуть туда. Ольга стояла у мойки и несмотря на поздний час мыла оставшуюся после ужина посуду.

– Что же Вы не ложитесь, Андрей? Неужели не устали? Ведь вам сегодня досталось более чем кому–либо, – сказала Ольга складывая вымытую посуду на полку.

– Не спится что–то. Да к тому же я действительно боюсь за вас, мало ли что может случиться, а мне совершенно не хочется вас потерять… – сказал я и, кажется, слова мои прозвучали чересчур смело, потому что щёки Ольги вновь вспыхнули румянцем.

– Надо же, а я думала, что всему причиной слово, которое дали Вы Каморину, – сказала она, продолжая возиться с посудой.

– Нет, тут другая причина, Каморин не имеет к этому отношения, – сказал я, – но мне меньше всего хотелось бы выглядеть в ваших глазах одним из тех, кто стремится завести с вами, как вы говорите, короткую, ни к чему не обязывающую интрижку, а потом исчезнуть навсегда.

– А разве это не так?.. – спросила Ольга, повернувшись ко мне.

– Нет не так!.. – ответил я, шагнув к ней и взяв её за плечи, притянул к себе, ощущая сквозь рубашку тёплое и податливое её тело. От этого прикосновения меня всего словно бы проняло горячей волной нежности к этой ещё так мало знакомой мне женщине, сердце моё и без того бившееся учащённо, тут и вовсе застрочило, как пулемёт. Она подняла на меня необыкновенной синевы свои глаза, длинные ресницы их дрожали и казалось, что дрожь эта передаётся всему её телу, которое вдруг стало сотрясаться, словно бы в ознобе. Я чувствовал чудный запах её волос, свежий аромат губ. Неожиданно она обвила мне шею руками и прошептала, горячим, срывающимся шепотом:

– Ах, будь что будет, будь что будет! Кто знает, что ждёт всех нас завтра!..

Подхватив её на руки, я понес её в спальню, целуя ей щеки, глаза и лоб, и она тоже отвечала мне поцелуями, жар которых достигал до самого моего сердца, замиравшего, словно бы у мальчишки при первом свидании…

Я проснулся словно бы от толчка. Ольга спокойно спала рядом, разметав по подушке золотое облако своих волос. За окном было ещё темно и лишь небо, выглядевшее до того непроглядно чёрным, стало уже постепенно приобретать сероватый оттенок. Светящиеся стрелки моих часов показывали всего десять минут пятого, это означало, что проспал я не более четверти часа оставив, в конце концов, Ольгу в покое. Я снова было, прильнув всем телом потянулся к ней, бережно обнимая эту столь внезапно ставшую для меня, разве что не всем самым дорогим на свете, женщину, но в сердце моём заныло вдруг иголкой беспокойство, что–то явно было не так. Ощущение неосознанной ещё тревоги заставило подняться меня с постели, и я осторожно, стараясь не шуметь для того, чтобы не разбудить Ольгу, неслышно прокрался к окну. Вначале мне показалось, что ничего не изменилось в тёмном, спящем саду. Всё те же огромные деревья еле слышно шелестели своей лепечущей что–то спросонок под порывами ночного ветерка листвой, те же кусты сирени, казавшиеся чёрными в ночи, живой изгородью стояли вокруг дома. Но внезапно я различил некое движение там, подле кустов. Раздался негромкий шорох, треснула ветка под чьей–то неосторожной ногой и чей–то силуэт, отделившись от чёрной стены кустарника, медленно и крадучись двинулся к крыльцу дома. Судя по всему, это был человек, а не дэс, хотя, зная о способности дэсмодов к перевоплощению, тут ничего нельзя было утверждать однозначно. Я, насколько это было возм��жно скоро, и всё так же стараясь не производить шума, прошёл к входной двери и затаившись стал ждать того, что должно было последовать далее. На крыльце за дверью возникла какая–то возня, что–то стукнуло о крыльцо и стоящий за дверью незнакомец еле слышно чертыхнулся, а затем через мгновение в замочной скважине раздался звук поворачиваемого ключа.

«Интересно, – подумал я, – кто же это может быть? Если ключ подобран к замку то, стало быть – вор. Ну а если же не подобран, если попал он к нему не случайно, то тут уж, как говорится – «возможны варианты».

Входная дверь потихонечку отворилась и по тому, как открывал её нежданный ночной визитёр было видно, что боялся он выдать своё здесь появление внезапным скрипом старых дверных петель. Я, спрятавшись за открывающейся дверью, пытался в жидком свете уличного фонаря, проникавшего сквозь небольшое оконце, разглядеть вошедшего. Это был мужчина лет сорока, коротко остриженный, в обычной, как принято было раньше говорить, «цивильной», хотя и потрёпанной одежде, ничем вроде бы не примечательный, но в руке у него зажат был большой гаечный ключ. Конечно же, при излишней доле фантазии, можно было бы допустить, что это не кто иной, как припозднившийся сантехник, измученный совестью по поводу не выполненной им заявки по сей причине и решивший явиться в столь поздний час, дабы вину свою загладить. К счастью, я излишней фантазией не обладаю. Вот поэтому–то, недолго думая, я стукнул его рукояткой пистолета по коротко остриженному затылку и он, не успев даже охнуть, ничком повалился на пол. Застегнув браслеты на его запястьях и крепко связав ему ноги верёвкой, я притянул их у него за спиной поближе к рукам и конец верёвки натянув до предела привязал к звеньям цепи, соединяющей браслеты между собой. В таком положении незваный наш гость вряд ли смог бы сбежать, потому что ему, бедняге, и двигаться, да и просто лежать–то, было сложно. Вернувшись в спальню к Ольге, я осторожно, чтобы не испугать, разбудил её и она, улыбаясь мне, потянувшись спросонок, поцеловала меня в щёку.

– Что, уже пора вставать? – спросила она. – Не рано ли?

– Рано. Просто у нас с тобой гости, – сказал я.

– Какие гости? – не поняла она, приподнимаясь на постели и набрасывая на плечи халат.

– Не знаю. Какой–то мужичок с большим гаечным ключом. Я связал его на всякий случай там, в прихожей. Может быть, пойдёшь, глянешь – кто такой? – предложил я.

– Ох, Господи! Неужели это снова Васька! Ты просто не представляешь, как он мне надоел! Это бывший мой муж. Тот, с которым я уже шесть лет как в разводе. Но полгода назад он снова появился в городе, и с тех пор проходу мне не даёт… – сказала она, поднимаясь с кровати и мы вместе с ней прошли в прихожую.

Ночной посетитель уже пришёл в себя, но пока что, вероятно, не вполне понимал того, что с ним произошло. Лёжа на животе, он пытался освободиться от пут, но, конечно же, безуспешно.

– Ну что, он? – спросил я.

– Он! – утвердительно ответила мне Ольга.

– Отлично, – сказал я, – сейчас вызовем милицию, пусть составляют протокол по поводу проникновения в жилище с целью покушения на убийство. Я его, голубчика, упеку лет на десять-пятнадцать, да ещё пристрою в зону, где из него тут же сделают «девочку». Хочешь стать «девочкой», тебя спрашиваю? – повысив голос спросил я у лежащего на полу визитёра. На что он, шипя и исходя слюной, принялся было выкрикивать в мой адрес какие–то ругательства и угрозы.

– Развяжи, сука, я тебе говорю, развяжи, если жить хочешь, – шипел он, вращая глазами, ему, вероятно, казалось, что это должно было производить большое впечатление.

– Знаешь что, дорогуша, у меня есть одно правило, – сказал я, – очень непопулярное и можно сказать, что я его иногда даже стыжусь. Я с удовольствием бью лежачих! Особенно таких подонков, как ты, – с этими словами я ударил его ногой по голове так, что у него изо рта и носа закапала кровь. – Причём бью долго и очень сильно, до тех пор, пока подонок не поймёт того, куда и к кому он наконец–то попал и что с ним скоро сделают, – я ударил его ещё раз и тут он внезапно принялся скулить жалобно, по–бабьи причитая:

– Отпусти, начальник! Христом–Богом прошу! Отпусти, сделай такую Божескую милость, век за тебя молить буду! Не звони в милицию, я и так больше к ней не подойду!.. – и он заплакал, принявшись колотить лбом о пол.

– Он у тебя, Ольга, прирождённый артист. Сидел он, что ли? – спросил я у неё.

– Бог его знает, сидел или нет, знаю только, что алкоголик, – ответила Ольга. – Семь лет назад стащил из дома все деньги и исчез, я вначале искала, ждала его, а когда поняла, что на самом деле произошло, то подала на развод. Но видишь ли, теперь он вернулся и требует от меня, чтобы я перевела на него половину дома, который строил ещё мой дед, и к которому он вообще не имеет никакого отношения, потому что мы с ним и не жили в этом доме ни одного дня, он и не прописан здесь, так как отец мой видеть не мог его физиономии. А теперь он грозится, что убьёт меня, если я не сделаю того, чего он хочет.

– Значит, убьёшь, говоришь? – спросил я, обращаясь к лежащему на полу Ваське.

– Это шутка, начальник. Просто думал её немного припугнуть, никого я не собирался убивать… – хлюпая разбитым носом сказал Васька.

Тут наконец–то в прихожей появился Лёша. Вскочив с кровати спросонья, он вышел в прихожую на шум в одних трусах и с пистолетом в руке, представляя собою довольно живописное зрелище. Но вид второго пистолета произвёл на Ваську весьма сильное впечатление, и он вновь запричитал тонко и плаксиво:

– Мужики, мужики! Не стреляйте только, не надо! Клянусь вам, что никогда больше и близко не подойду к ней! За три версты обходить буду! Не стреляйте, не надо! Христом–Богом, Христом–Богом прошу!..

– Опять дэсы что ли? – спросил Лёша, зевая и наводя дуло «ПээМа» на лежащего на полу Ваську, который с перепугу задёргался в своих путах и заорал благим матом:

– Помогите, помогите, люди добрые, убивают! Помогите! Милиция! Милиция!

– Ну вот видишь, ты, Васька, сам попросил, а я-то уж думал отпустить тебя, видя чистосердечное твоё раскаяние. Ну, пускай будет по–твоему – милиция, так милиция, – сказал я и несмотря на ранний час набрал номер Каморинского мобильника.

Сан Саныч конечно же ещё спал, так что пришлось будить его.

– Привет, Андрей, – сказал он, узнав мой голос, – что-нибудь серьёзное стряслось?

– Пока что не знаю, – ответил я, – поймали мы тут одного, влез ночью в дом к Ольге Владимировне со здоровенным гаечным ключом наперевес. По внешним признакам бывший её муж–алкоголик, который давно уже грозится её убить, а кто это на самом деле, сказать не берусь. Может быть и дэс. Кто их разберёт, что там у них на уме… Я вот почему тебе звоню, мог бы кто из твоих ребят позвонить сюда в Академгородок, в местное УВД, попросить, чтобы отнеслись к этому случаю повнимательней. А то ведь я знаю, как это делается – посадят в камеру на два дня, а потом отпустят, потому что лень будет возиться. Скажут – «алкоголик», ими сейчас, дескать, Минздрав занимается, а, стало быть, милиции здесь делать нечего.

– Ладно, понял тебя, позвони сейчас дежурному по городу, скажи, что звонишь ему от моего имени и попроси, чтобы прислали наряд милиции по вашему адресу. А сам я ему минут через десять перезвоню. Договорились? – спросил Каморин, и добавил: – И не забудь, кстати, что сегодня в два часа должен быть у меня.

– Не забуду. Ровно в два буду, как и договаривались, – ответил я и положив трубку стал звонить дежурному по городу.

Наряд милиции прибыл на удивление скоро. Меня это вначале несколько насторожило, тем более что один из милиционеров как–то странно, всё время покашливая, старался держаться в отбрасываемой большим, низко висящим абажуром, тени, пряча от посторонних глаз правую половину своего лица. К тому же на плечах у него красовались майорские погоны, что тоже не могло не вызывать удивления. Но потом я подумал о том, что городок здесь небольшой, расстояния маленькие, вот и послали по просьбе Каморина тех, кто был в этот час свободен и несколько успокоился на сей счёт и, как оказалось в скором времени – напрасно.

– Мы должны забрать всех вас в отделение, – без обиняков сказал второй, бывший в звании сержанта милиционер, который, казалось, и играл в этой паре главную роль.

– Но вы, ребята, хотя бы составили протокол здесь на месте, да и час ещё ранний, что нам там у вас в отделении делать. Вы заберите с собой задержанного, а мы приедем попозже. Вот только приведём себя в порядок и приедем… Что скажете, товарищ майор? – обратился я к майору, всё так же продолжавшему, кашляя, держаться вне пределов отбрасываемого абажуром круга света. На что тот, прикрыв ладонью правую половину лица, приязненно улыбнувшись и не проронивши ни слова, словно бы в знак согласия, закивал своей головой.

– Вот видишь, сержант, начальник твой не против, так что давай поступим по–людски, тем более что и Сан Саныч Каморин вряд ли просил вас об этом, – сказал я.

На что сержант, ничего мне не ответив, принялся пристально смотреть на кашляющего майора так, что казалось, будто между ними проходил какой–то неслышный диалог, в результате которого майор глянул на меня снова и состроив сердитое выражение лица замотал головой отрицательно.

– Начальник против! – ответил сержант. – А забрать всех вас просил именно Каморин.

– Ну раз так, то мы, конечно же, поедем, – сказал я, делая вид, что собираюсь идти, а сам, схватив стоявший в прихожей массивный табурет, обрушил его на голову сержанта так, что тот тут же, без чувств, повалился на пол. Жавшийся у стенки майор бросился было к двери, но я сбил и его с ног и мне сразу же стало понятно, отчего он прятал правую половину своего лица, зеленовато–серую и украшенную огромным, чёрным глазом дэсмода. Лежавший на полу Васька вдруг заорал, словно бы от ужаса, видя, как физиономия валявшегося с ним рядом в беспамятстве мнимого сержанта начинает меняться прямо у него на глазах, зеленея и приобретая жуткие, устрашающие черты.

– Что орёшь? Не узнал дружка, что ли? – спросил я его на что Васька, продолжая орать, произнёс:

– Опять они, опять черти мерещатся!.. – вероятно считая, что у него разыгрался очередной приступ белой горячки.

– У тебя скотча не найдётся? – спросил я у Ольги и она, поспешно пройдя в кухню, принесла мне широкое кольцо липкой ленты.

Памятуя о том, как надёжно удалось нам связать скотчем сетевого техника, я повторил эту процедуру с обоими дэсмодами, уже успевшими обрести свои дьявольские черты, и снова дозвонившись до Каморина вкратце рассказал ему о случившемся.

– Ладно, позвоню военным, попрошу, чтобы незамедлительно выслали бы к вам роту автоматчиков. Сами, надеюсь, сумеете продержаться ещё какое–то время? – спросил Сан Саныч.

– Продержимся, с Божьей помощью. Куда уж нам теперь деваться, – ответил я и мы стали дожидаться обещанной подмоги.

Первый дэс, изображавший сержанта, придя в себя зашипел было и защёлкал, с ненавистью глядя на нас, видимо, собираясь вызвать у нас либо паралич мышц, либо воздействовать каких-нибудь иным образом, но я, недолго думая, огрел его табуретом по голове ещё раз, и он снова успокоился. Второй же, его напарник, лёжа довольно смирно, продолжал время от времени издавать похожие на кашель звуки, от которых всё его позеленевшее тело сводило точно в конвульсиях так, что казалось, будто он и в самом деле чем–то болен.

«Наверное с этим уродом что–то не так, поэтому он и не сумел полностью трансформироваться. Но с другой стороны, если они уже стали посылать на задание больных, то, стало быть, и у них не всё в порядке с кадрами», – усмехнувшись подумал я.

– Слушай, Лёша, ты понаблюдай–ка за этими двумя, а я хочу пока потолковать с Василием, – сказал я, беря Ваську за шиворот и подтаскивая поближе к стулу, на который собирался сесть.

– Ну что, Васька, это значит твои дружки, которые, как я понимаю, послали тебя сюда с этим вот гаечным ключом, для того чтобы «замочил» Ольгу и её гостей, а если что, обещали тебе подсобить, прийти на помощь. Правильно я излагаю? – спросил я, глядя на всё ещё пускающего носом красные пузыри Ваську.

– Точно, начальник, так оно и было! Подошли ко мне вчера вечером в пивной эти двое ментов, я правда их первый раз у нас в районе вижу, и спрашивают: «Хочешь отсудить дом у своей курвы…», – тут я дал ему хорошего подзатыльника так, что и у самого заломило руку.

– Всё, всё, начальник, больше не буду, это я по ошибке, – сказал Васька, и продолжил, – одним словом говорят: «Хочешь отсудить дом?». «Хочу», – говорю. «Ну, тогда знай, – говорят, – что приехала она сегодня не одна, а с любов…», ну это, стало быть, с Вами, начальник. «Приехала не одна, и дом хочет на него записать! – говорят, – но если ты нам поможешь, то тогда и мы тебе поможем дом этот получить. Только должен ты всех их там сегодня же «замочить». Улики мы все за тобой скроем, потому что кроме нас двоих послать туда будет некого. А потом поможем тебе, как единственному наследнику, вступить во владение домом». Ещё и денег дали – тысячу «баксов». Вот я и пошёл. А что, на моём месте любой бы пошёл. Что, разве не так? – спросил Васька.

– Не знаю, что тебе и сказать, Васька, потому что думаю, ты меня всё равно не поймёшь. Только видишь теперь сам, кто тебя на это дело посылал и кто деньги давал. И не надейся на то, что у тебя снова «белочка». На этот раз никакой «белочки» у тебя нет. Просто тебя самым натуральным образом чёрт попутал. Потому что он только с такими подонками, как ты, и знается. И то дело, куда вас таких уродов девать, как только не к нему на сковородку, – сказал ему я.

Он замолчал и лежал тихо, изредка хлюпая носом, видимо не согласный с тем, что я ему сказал, а может быть всё ещё и надеясь, что у него это и вправду приступ белой горячки и всё ему только лишь мерещится.

Скоро раздался с улицы рёв мощного автомобильного мотора, протяжно скрипнули тормоза и попрыгавшие из кузова грузовика автоматчики, рассыпавшись цепью, окружили дом. Я сдал им обоих дэсов, которых они поместили в привезённые с собой, видимо по просьбе Каморина, стальные, напоминающие гробы контейнеры, запирающиеся на три винтовых запора. Ваську они тоже захватили с собой для того, чтобы уже нынешним днём передать его куда потребуется.

Лейтенант, командовавший ротой, выставил у дома пост охраны, оставив четверых солдат, которые должны были охранять Ольгу и дома и на работе. А остальные его бойцы, осмотрев окрестности дома и, к счастью, ничего не обнаружив, вернулись в кузов грузовика.

– Товарищ Каморин просил передать вам, что завтра моих ребят заменят бойцы из «спецназа», но и моим пацанам тоже «палец в рот не клади», так что передайте Ольге Владимировне, чтобы она ничего не боялась, – сказал он мне на прощание, отдал честь и укатил.

Когда звук автомобильного мотора затих вдали, мы решили отправиться досыпать, потому что было всего около шести часов утра, вчерашний день, собственно, как и прошедшая ночь, полны были совершенно умопомрачительных событий, вот почему нам казалось, что ещё пара часов сна всем нам совершенно не повредят. Но несмотря на благие намерения, мы с Ольгой так и не сумели более заснуть этим ранним и, не смотря ни на что, таким прекрасным утром.

ГЛАВА 11

СЕТЬ

Я покинул Академгородок около одиннадцати часов дня с тем, чтобы быть у Каморина вовремя, к двум часам, как и было между нами договорено. Оставив на всякий случай Лёше пистолет и коробку патронов к нему, я распростился с Ольгой, которая даже прослезилась на прощание так, будто провожала меня в дальнюю дорогу.

– Обещаю, что сегодня же вечером вернусь, так что тебе совершенно не из–за чего расстраиваться. Поэтому будь умницей и береги себя, ты ведь теперь самое дорогое, что у меня есть, – сказал я, утирая ей слёзы и целуя в лоб, но в ответ на это она заплакала ещё горше.

– Слушай, Оленька, ну что, в самом деле, случилось? Скажи пожалуйста, если что-нибудь не так, – спросил я, приподнимая за подбородок её прекрасное лицо.

– Всё это ерунда, Андрюша, – ответила она, – ты может быть даже будешь смеяться над теми глупостями, что сейчас в моей голове.

– Скажи, клянусь тебе, что ни за что не буду смеяться, несмотря на то, какие бы там глупости не были, – сказал я, нежно погладив её по волосам.

– Я боюсь, что ты не вернёшься ко мне, не сможешь меня любить, увидев то, за каким ничтожеством была я когда–то замужем. Подумаешь, что и я одного с ним поля ягода, и отвернёшься от меня, – сказала она, уткнувши мокрое лицо в ладони.

– Действительно, ерунда какая–то, – сказал я. – Интересно, что бы ты сказала, если бы не дай Бог увидала, с какими, с позволения сказать, особами сводила меня жизнь. Так что плюнь на это и просто дождись моего возвращения.

– Хорошо, Андрей! – кивнула она головой и, справившись со слезами, сказала, – я больше не буду забивать себе голову подобной чушью, просто боюсь того, что слишком поздно тебя встретила, потому что, судя по всему, скоро всё здесь закончится – дэсы истребят нас всех словно мух или же тараканов.

– Ну, это мы ещё посмотрим, кто из нас будет в роли тараканов – мы или они. Так что не думай ни о чём, занимайся с Лёшей своими изысканиями, а там уж видно будет, – сказал я, на чём мы и простились.

В пути со мной, к счастью, ничего примечательного не произошло и к двум часам дня я уже подъезжал к управлению, где и должна была состояться моя встреча с Камориным. Пропуск на моё имя, как и было обещано Сан Санычем, уже дожидался меня в «Бюро пропусков», я протянул в окошко паспорт и ровно без пяти минут два уже входил в его приёмную. Глянув на пропуск, секретарша Каморина сказала:

– Сан Саныч ждёт вас. Просил поводить вас к нему, как только вы появитесь, – и грациозно скользнув из–за стола прошла в кабинет, вероятно для того, чтобы доложить о моём появлении.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она вновь через короткое время, появляясь в приёмной и придержав тяжёлую дверь, пропустила меня в кабинет.

При виде меня Сан Саныч, встав из–за стола, пошёл ко мне навстречу и, пожав руку, предложил садиться.

– Ну как, надеюсь пока что больше ничего из ряду вон выходящего не произошло? – спросил Каморин.

– Да нет, Бог, как говорится, миловал. Не знаю как сейчас, но когда уезжал, всё было как будто в порядке, – ответил я.

– Да и сейчас всё спокойно. Я десять минут назад звонил своим ребятам, они уже там, на месте, говорят, чтобы ты не беспокоился. Будут твою Ольгу Владимировну охранять как зеницу ока, – сказал Каморин многозначительно ухмыльнувшись.

– Так! Значит уже «просекли» про «мою» Ольгу Владимировну, – сказал я.

– Ну а чего ты хочешь. Мы ведь, брат – профессионалы. Да к тому же бедная женщина, можно сказать, вся не в себе. Глаза – на мокром месте. Волнуется. Уже раз десять звонила тебе по «мобильнику», а ты – изверг, не отвечаешь, – с лёгкой насмешливой укоризной сказал Каморин.

– Ах ты чёрт! – воскликнул я, хлопнув себя ладонью по лбу. – Надо же, забыл поставить его на подзарядку, на ночь.

– Понятное дело, – сказал Каморин, снова ухмыльнувшись. – Ночью тебе, надо думать, было совсем не до «мобильника». На, позвони в Академгородок по моему городскому, успокой человека, а то ведь так можно и до инфаркта довести.

Я, не заставляя упрашивать себя дважды, тут же набрал номер лаборатории и на том конце провода кто–то поспешно снял трубку. Конечно же это была Ольга.

– Алло! Алло! – услышал я её встревоженный голос. – Вас слушают. Кто это? – произнесла она.

– Это я, Андрей, – сказал я в трубку. – Прости меня, Оленька. Сан Санычу уже успели доложить, что ты там волнуешься, не можешь дозвониться мне на мой «мобильный». Просто он у меня разрядился. А так у меня всё в порядке. Доехал без приключений. А сейчас уже сижу в кабинете Сан Саныча. Вот ругает меня за то, что заставил понервничать тебя.

– Да Андрюша, я действительно ужасно тут перетрусила. Ведь всё время ждёшь того, что вот-вот может снова что-нибудь случиться. А тут ещё и телефон молчит, ну, конечно же, всякие мысли и лезли в голову. Так что поблагодари Сан Саныча за заботу, – сказала она. – Всё, целую, жду тебя вечером. Обязательно приезжай, – и она положила трубку.

– Ну, теперь, когда всё, слава Богу, утряслось, давай, Андрей, поговорим с тобой о деле, – сказал Каморин. – Мы тут посовещались с руководством и есть мнение о том, что неплохо было бы включить тебя в состав нашей «Межведомственной комиссии». И мнение это, доложу тебе, нашло поддержку на самом верху, – проговорил он, многозначительно указав на потолок, по которому ползало всего-навсего несколько мух. Отчего–то мне это показалось смешным и я, улыбнувшись, спросил:

– А какое же ведомство буду я представлять в этой вашей «Межведомственной комиссии»?

– Хороший вопрос! – похвалил Каморин. – Заключим с тобой договор. Ведь в комиссии есть и обычные сотрудники, есть свои штатные единицы. Одним словом, всё как положено. Поэтому, каким образом тебя оформить – решим. Дело тут в другом – у тебя очень неплохо получается «общаться» с нашими «общими друзьями». Вероятно, ты обладаешь какими–то качествами, нам простым смертным непонятными и недоступными, о которых ты и сам скорее всего не подозреваешь. Мы думаем, что именно благодаря этому дэсы до сих пор не могут с тобой справиться и дай Бог, чтобы так оно продолжалось как можно дольше. К тому же, если ты даёшь согласие на сотрудничество с комиссией, то тогда я, конечно же, могу ввести тебя полностью в курс дела. Потому что, сам понимаешь, что и полёты НЛО, и зелёные человечки, и посещения с похищениями, это всего лишь надводная часть айсберга, которую на самом деле представляет собой эта проблема. А основная часть данных наглухо закрыта для непосвящённых. Посвящённых же раз, два и обчёлся: Президент, члены комиссии, Айрапетян – Царство ему небесное, со своей лабораторией, ну и ещё, наверное, пара, тройка силовых министров – вот, собственно, и всё. А все эти общественные организации, все эти секты, уфологи, «контактёры» и прочие «господа» ничего на самом деле не знают. Так, просто делают на этом свой маленький бизнес и всё – тем и довольны.

– Хорошо, – сказал я, – сегодня, конечно же, ситуация такова, что невозможно действовать в одиночку. К тому же вы в любой момент, если захотите, даже и сейчас, можете забрать меня из–за трупа несчастной Татьяны, который обнаружили в моей квартире. Улик против меня, не сомневаюсь, наберётся предостаточно. Поэтому я, конечно же, и ценю сделанное мне предложение, и благодарен за него.

– Ну что ж, молодец, в чутье тебе не откажешь. И скажу откровенно, нам может быть и на самом деле было бы проще посадить такого хулигана, как ты, чем сотрудничать с тобой, потому что очень уж ты много знаешь того, чего знать не положено. Но так уж получилось, что в эти несколько дней ты сумел натворить столько, сколько мы с нашим «спецназом» не осилили и за последние пятнадцать лет. Даже корабль сумел у них спереть, паразит, – сказал Каморин одобрительно усмехнувшись. – Кстати, ты читал дневники Георгия Суреновича? – спросил он.

– Нет, всё как-то руки не доходили, всё было некогда, да и признаться, я здорово устал за эти дни. Меня всё больше Лёша просвещал, – ответил я.

– Ну ничего, время придёт, прочтёшь. Тем более, что чтение это весьма познавательное. А сейчас я хотел бы ввести тебя в курс дела, – сказал Каморин. – Покажу тебе одну кассету. Только учти, это не фрагменты какого-нибудь американского фантастического триллера, а самые, что ни на есть настоящие, документальные кадры. Снимал их, кстати, всё тот же Айрапетян, когда попал «туда» во второй раз. Так что, можно сказать это съёмки «с того света», или же, точнее – из–за пределов остановившегося времени. Там, в том будущем, которое он сумел снять, уже нет человечества как такового, хотя прямо тебе скажу, людей там довольно много, да только и участь, и роль их там не завидна. Да ты и сам сейчас всё увидишь, только смотри, кино это не для слабонервных, если вдруг почему–то почувствуешь себя плохо, скажи, я тут же всё выключу, – сказал мне Каморин поворачиваясь к стоявшему у него за спиной видеоплееру.

– Да уж постараюсь, как-нибудь, выдержать, – ответил я, – ведь в жизни всякое случалось повидать…

– Ну смотри, только, чур, потом не жаловаться, – сказал он, вставляя кассету в плеер.

По экрану большого, стоявшего в углу кабинета, телевизора побежали белые полосы, затем экран сделался синим и лишь после этого появилось нечёткое изображение. Вероятно, съёмка велась откуда–то с воздуха, может быть даже и с борта НЛО, потому что высота была очень приличная, хотя по отдельным деталям можно было догадаться, что это всё же Москва, а вернее то, во что успела она превратиться. На экране мелькнул остов огромного здания, напоминающего своими очертаниями Московский университет, полуразрушенный и лишённый шпиля. Его закопчённые до черноты стены украшали мёртвые, зияющие пустотой окна, жёлтый камень, которым были когда–то облицованы стены университета, во многих местах обвалился, обнажая грубый бетон, устоявший в том чудовищном пожаре что, надо думать, и послужил причиной гибели здания.

– Узнаёшь? – спросил Каморин.

– Как будто – Университет, – ответил я.

– Он самый, – подтвердил Каморин, – вообще съёмки в основном проводились здесь, на территории, где до того была Москва. Сейчас увидишь, во что тут всё превратится, если нам не удастся предотвратить высадку дэсов. Смотри дальше, если что будет непонятно, то я постараюсь пояснить, – сказал он и мы снова прильнули к экрану.

Воробьёвы горы, круто спускавшиеся к Москва–реке, полностью лишённые древесных насаждений превратились в ярусами уходящие вверх от речного берега многочисленные пещеры, вырытые в толще горы так, что казалось, будто вся её поверхность превращена кем–то в гигантские соты. Сходство это дополняли крылатые существа, сновавшие в воздухе над поверхностью горы и как две капли воды похожие на того упыря, в которого обратился улетевший с институтской крыши дэс–Сметанин. Крылатые твари многочисленными стаями кружили над горой, то влетая в пещеры, то снова взмывая в воздух и отсюда, с высоты, с которой велась съёмка, казалось, что над горою кружат огромные зелёные листья какого–то неизвестного науке растения.

– Это их жилища, – сказал Каморин указав на пещеры, – причём тут на горе живёт элита – крылатая форма, так сказать, раса господ. Остальные же, бескрылые, устраиваются где могут. Используют руины домов, подвалы, очень много их в тоннелях, оставшихся от метрополитена. Можно сказать, что основная их масса сосредоточена именно там. Всего же в пределах бывшей Москвы, в то время, когда Айрапетян проводил эту съёмку, дэсов было около пяти миллионов особей. Для них главное, это быть поближе к Сети и не лишаться надолго питания.

– Вы там в комиссии не думали, кстати, о том, что такая жёсткая зависимость от источника питания одно из слабых мест в жизненной стратегии этих созданий, и что если спланировать грамотную диверсию, то можно добиться довольно ощутимого результата? – спросил я Сан Саныча.

– Конечно же мы учитываем это, но, к нашему большому сожалению, зависимость эта относительная. Это, знаешь, как в большом городе. Отключишь свет или воду, или, к примеру, позакрываешь магазины – конечно же возникнут неудобства. Вначале народ будет роптать, скандалить, даже может быть страдать от жажды или же от голода, а потом научится выкручиваться, адаптируется к ситуации и всё постепенно войдёт в нормальное русло. Так будет и с дэсами. Они, в конце концов, начнут питаться по старинке, в индивидуальном, так сказать порядке, как это имело место, скажем, в средние века, когда их присутствие было более явным и ощутимым… Как ты думаешь, все эти сказки о вампирах, они что, на пустом месте возникли, что ли? Конечно же, нет. Поэтому проблемы дэсов нам подобным образом не решить. Ведь здесь речь идёт о выживании нас, как самостоятельного биологического вида. Значит и дэсмодов необходимо уничтожать полностью, как вид! А всё остальное будет лишь полумерами, из–за которых мы так и будем играть для них роль пищевого ресурса. Посуди сам, ну спланируем мы диверсию, даже проведём её успешно, что с того. Они тут же осуществят карательную операцию – массовую высадку, или же что-нибудь похуже. И что мы все тогда будем делать? Их вооружение во много раз превосходит наше, да и у самих дэсов, по сравнению с людьми, огромные физиологические преимущества, о которых ты уже знаешь. Так что нам тут, как говорится, надеяться не на что. Дэсов можно одолеть, только переиграв их. Чего, собственно, мы с Айрапетяном и пытались добиться, – сказал Каморин.

На экране телевизора тем временем возникла панорама пространств, которые были прежде городом. Тут и там вздымались остовы разрушенных зданий, в небе над ними парили сотни НЛО различной формы и размера, но не это привлекло моё внимание, а то пространство, которое когда–то было городскими кварталами. С точки, с которой велась съёмка, пространство это выглядело как безбрежные, уходящие к горизонту розового цвета поля. На поверхности их было различимо едва заметное движение и потому казалось, что поверхность эта живёт какой–то своей, не понятной ещё мне, жизнью.

– Что это? – спросил я у Каморина с недоумением глянув на него.

– Это она и есть – Сеть! Наше проклятие и судьба, – ответил Каморин. – У меня где–то там должен быть сын, если, конечно же, ещё жив до сих пор, но дай Бог, чтобы умер. Ведь в сети не выдерживают больше года, а он у меня пропал три года тому назад.

Я вспомнил об этом случае. Тогда, можно сказать, вся московская милиция подключена была к поискам пропавшего сына Каморина, искали долго, но безуспешно. А затем поиски внезапно были свернуты и чем это дело закончилось, я так тогда и не узнал. Теперь же становилось понятным такое внезапное прекращение следствия по этому делу. Вероятно, Сан Санычу стало известно то, куда на самом деле подевался его сын и, поняв, что он утратил его безвозвратно, Каморин прекратил попытки его разыскать.

Изображение на экране дрогнуло, стало размытым и я понял, что НЛО, с борта которого Айрапетян снимал происходящее, пришёл в движение и вероятно начал опускаться вниз, потому что через несколько мгновений точка съёмки оказалась значительно ниже той, что была ранее и на отфокусированном в конце концов изображении я отчётливо увидел эти необъятные, уходящие к горизонту поля, зовущиеся Сетью и понял вдруг, что на самом деле это такое – «кровь, стынущая от ужаса в жилах».

Насколько хватало взгляда, всё было заполнено изувеченными и нагими человеческими телами. Мужчины и женщины, молодые и старые были прикованы к возвышающимся над землёй индивидуальным, сочленяющимся друг с другом металлическим платформам, к которым подведено было целое сплетение, состоящее из труб и проводов различного сечения и диаметра. Большинство несчастных, уложенных в строгом геометрическом порядке людей, пытаясь освободиться, билось в тяжёлых конвульсиях, более походящих на припадки жуткого, нескончаемого безумия. Руки и ноги их, намертво пришпиленные к металлу платформ, были отсечены у локтевых и коленных суставов и, непонятно каким образом, словно бы сращены между собой, превращая все эти сотрясаемые от непреходящего ужаса тела в некую единую структуру, в которой истерзанная людская плоть, действительно, словно бы живой сетью, покрывала всё видимое сквозь видоискатель камеры пространство. Каждое из этих миллионов и миллионов изувеченных человеческих тел было пронизано гибкими, исчезающими в металлической толще платформ, трубками, служащими каким–то неведомым мне целям, и всё вместе, весь этот ужас называющийся «Сетью», производил впечатление некоего гигантского, изуверского конвейера, созданного лишь для того, чтобы производить страх, безумие и мучительную смерть.

– В который раз гляжу, а всё равно до кишок пробирает, – сказал Каморин, – что это за напрочь лишённые сострадания сердца должны быть у тех извергов, которые придумали подобное зверство. Ты только представь себе, что должно твориться с теми несчастными, кто уже попал сюда. Идёт, к примеру, человек домой с работы, как было и с моим Стёпкой, там ждут его родители, жена, детишки, он тащит им торт, конфеты, цветы… Или же какая-нибудь несчастная девчоночка – бежит на первое своё свидание, у неё в голове одна лишь любовь и больше ничего, она ждёт от жизни только хорошего, того, что выйдет замуж за этого паренька, с которым должна сегодня встретиться, потом нарожает ему детей, создаст с ним семью и прочее такого же рода, а вместо этого приходит в себя после похищения и видит, как с ней возятся эти отвратительные рожи – стевые техники. Режут её по живому. Рубят ей ручки, на которых она только что наманикюрила пальчики, обрубают ноги и всё это без какого-нибудь наркоза или обезболивания. Потому что человеческие ужас и страдания, это тоже часть их производственного процесса, от которого зависит конечное качество продукции. дэсам нужна кровь, до предела насыщенная адреналином и гормонами, поэтому–то они и делают всё для того, чтобы страдания каждого из тех, кто попал в Сеть, были бы постоянными и непереносимыми, и так до самого конца. А ведь есть ещё и участки Сети, сплошь состоящие из одних лишь детей. Это самый ценимый дэсмодами продукт. Причём там детишки от пяти до двенадцати лет. Остальные уже попадают во «взрослую» Сеть, – сказал Каморин.

Я сидел как громом поражённый. Мне и в голову не приходило до сих пор то, что же это такое на самом деле – Сеть, хотя я и слышал о ней уже не раз. Но представить себе такого я не мог бы даже и в самом отвратительном из моих ночных кошмаров.

– Ужас какой–то ты мне показываешь. Неужели это всё происходит на самом деле? – сказал я, обращаясь к Каморину. – Я только одного не пойму, для чего дэсам нужно было создавать Сеть? Ведь они и так паразитировали на нашем виде испокон веков, к чему было им так усложнять весь этот процесс, доводить до такого, не укладывающегося в обыденной голове абсурда?

– Это то же самое, что и у нас. Понимаешь, люди, конечно же, могли бы продолжать охотиться в лесах, или же по старинке разводить скот на своих приусадебных участках, но ситуация такова, что потребовалось всё это превращать в индустрию. Потребовались огромные хозяйства, гигантские фермы, где разводят миллионы животных, чья судьба, жизнь и ждущая их насильственная смерть предназначены лишь для того, чтобы пролететь, в конечном итоге, кучею человеческого дерьма сквозь трубу туалетного стояка. Вот и дэсмоды придумали систему, при которой кровеносные русла внедрённых в Сеть людей превращаются в один общий, гигантский поток крови. Они не просто сращивают ткани между собой, для них главное это совместить и срастить крупные кровеносные сосуды наших с тобой несчастных сограждан, тех, которые уже попали к ним в лапы. Но их технологии позволяют им проделывать это практически в автоматическом режиме, да ты и сам скоро увидишь то, как производят они замену вышедших из строя, как они говорят «фрагментов» Сети, – ответил Каморин.

Над розовой колышущейся поверхностью медленно, перелетая с места на место, словно бы неся некую вахту, висело большое количество НЛО. Создавалось впечатление, что каждая из этих парящих над Сетью летающих тарелок совершает методичный облёт своей территории, контролируя всё происходящее на выбранном ею участке. Время от времени то одна, то другая из них опускалась к самой поверхности Сети и, зависая над ней, явно производила с Сетью какие–то плохо различимые с большого расстояния манипуляции. Но вот через некоторое время одна из тарелок, находящихся в непосредственной близости к источнику съёмки, тоже легко скользнув вниз, зависла над каким–то неподвижно лежащим телом, рядом с которым зажглись мерцающие, сигнальные огни, как надо думать, оповещающие о смерти несчастного, исчерпавшего жизненный свой ресурс человеческого существа. Так оно и оказалось на самом деле.

– Смотри. Сейчас произойдёт то, что дэсы называют «ремонтом», – сказал Каморин с напряжением вглядываясь в телевизионный экран и по всему было видно, что он, по всей вероятности, не раз уже видевший то, что было записано на этой жуткой кассете, искренне переживал все происходившее.

Из тарелки на платформу вылезло двое дэсов. В когтистых своих лапах каждый из них держал нечто, напоминающее пульт дистанционного управления. Вроде тех, какими пользуемся мы, переключая телевизионные каналы. Один из дэсов направил свой пульт в сторону НЛО и из–под её днища появилась какая–то подвижная металлическая труба. Концом своим она упёрлась в грудь лежавшего на платформе покойника, а затем нижняя подвижная её часть неожиданно совершив оборот вокруг собственной оси, разделилась на четыре сегмента, которые, выдвинувшись в стороны, словно бы манжетами обхватили конечности мёртвого тела в местах его сочленения с ещё живыми, лежащими по обе стороны от него и бьющимися от боли в конвульсиях, телами. При очередном нажатии на пульт управления центральная часть каждого из манжетов обратилась в лезвие, чрезвычайно похожее на лезвие циркулярной пилы. Зубья лезвий замелькали и покойник отделён был от остальной Сети, частью которой был до самого последнего своего вздоха. Схватив мёртвое тело за обрубки конечностей дэсы сбросили его куда–то за край платформы.

– Сейчас его там внизу раздерут на части банды отбракованных. Они не годятся для включения в Сеть по разным причинам, но в основном из–за различных заболеваний крови. Питаться им практически нечем, ведь ничего не осталось – ни сельского хозяйства, ни каких–либо производств, да что там говорить – от того мира, в котором мы с тобой сейчас живём, останутся одни лишь воспоминания. Вот отбракованные – те, кому удаётся по каким–то причинам уцелеть, и прячутся среди городских руин, ползают под платформами и ждут, когда свалится к ним сверху очередной труп – единственное их пропитание. Дэсы пытаются отлавливать их, истребляют точно крыс, но они всё равно появляются снова и снова, – сказал Каморин.

Тем временем дэсмоды, занятые «ремонтом», вытащили из НЛО молодую женщину, растерянно и со страхом озирающуюся вокруг. Увидев то, куда она попала, женщина стала биться, пытаясь вырваться из зелёных удерживающих её лап. И несмотря на обеззвученную запись было видно, как она кричит исходя слезами, порываясь бежать из этого страшного места, где совсем уже скоро, всего лишь через несколько минут, станет она частью сатанинской Сети, в которой и завершится в страданиях и муках несчастная её жизнь.

И действительно, через несколько минут всё было кончено. Тело её прикрепили к платформе, металлические лезвия–браслеты отсекли ей конечности и один из дэсов подняв отрезанную и ещё теплую её руку, принялся с видимым удовольствием обгладывать её так, как обгладываем мы жареную куриную ножку. Затем кровоточащие обрубки её конечностей были соединены с конечностями потерявших рассудок её соседей и браслеты, обхватив их в местах соединений, начали медленно вращаться. Из–под них закапала кровь, но затем кровотечение прекратилось и по прошествии ещё некоторого времени конечности вновь прибывшей жертвы были словно бы спаяны в одно целое с остальной сетью. Из трубы торчащей из центра НЛО показались те самые гибкие трубки, что пронизывали тела всех включённых в Сеть людей. Дэсы воткнули их в тело несчастной, исходящей на экране немым криком женщины и подключили к торчащему из платформы сплетению проводов и труб, на которые обратил я внимание ещё в самом начале просмотра кассеты.

– Подключают к питанию, – сказал Каморин, – тут у них тоже всё непросто придумано. Белковая часть питающей массы, поступающей в Сеть, это переработанные человеческие останки, те, которые не успевают стащить отбракованные. Но основной объём питательной жидкости, содержащей углеводы поступает из так называемой «Кормовой Сети». Дэсмоды приспособили для этой цели людей, страдающих диабетом. Диабетики — это основа «Кормовой Сети». В результате мутаций дэсмоды добились того, что по кровеносным сосудам у них течёт разве что не сплошной сахар, который затем поступает в общую Сеть и служит питанием тем несчастным, которых ты сейчас видишь на экране. Айрапетян говорил мне ещё что– то про то, что дэсы встраивают в генотип попадающих в «Кормовую Сеть» гены, отвечающие у растений за синтез хлорофилла, это также, дескать, повышает содержание сахара в крови, но, честно говоря, я не очень хорошо понял, о чём там шла речь, – сказал Каморин.

Тем временем дэсмоды на экране закончили свою жуткую возню с несчастной жертвой и вновь исчезли в недрах своего НЛО, который вдруг, с невероятной скоростью сорвавшись с места, в мгновение ока превратился в крохотную точку на небосводе, а затем и вовсе пропал из вида.

– Как пить дать – отправились к нам сюда, за «запчастями». Наверняка похитят кого-нибудь, да ещё не одного, а сразу несколько человек. Не даром ведь на борту двое сетевых техников. Как видишь, они там трудятся, не покладая рук, – сказал Каморин.

– Скорее – не покладая лап, – отозвался я, глядя на то, как то одна, то другая из парящих над поверхностью Сети летающих тарелок, внезапно сорвавшись с места, исчезала, словно бы растворяясь на фоне небосвода, а затем через некоторое время, видимо полностью укомплектовавшись несчастными и ещё ничего не подозревающими «запчастями», вновь появлялась на том же самом месте, продолжая нести свою зловещую вахту.

– У них ведь всё отлажено. Кандидатов для попадания в Сеть отбирают заранее, многих маркируют ещё в раннем детстве и ждут того часа, когда этот конкретный человек понадобится для того, чтобы заткнуть им образовавшуюся с Сети брешь. Да к тому же ещё и похищение кандидата необходимо проводить в строго определённое время для того, чтобы не произошло непоправимых для дэсов изменений пространственно–временного континуума, – сказал Каморин.

– Я слышал уже об этом от того сетевого техника, которого мы с Лёшей поймали в Сокольниках. Он нам довольно подробно всё это изложил, а потом обманул и сбежал, собака! – ответил я.

– Кстати, тот бракиратор, о котором ты говорил, мы нашли. Правда, он здорово повреждён. Сам понимаешь, рухнули на него стены вместе с потолком, но наши ребята в лаборатории над ним «колдуют» и кажется, сумеют его наладить, – сказал Каморин.

Тем временем запись на кассете закончилась и Каморин, достав её из плеера, спрятал кассету в сейф и запер тот на два оборота ключа.

– Что, это всё? – спросил я у него.

– А что, тебе этого показалось мало? Не насмотрелся ещё на всякие пакости? – вопросом на вопрос ответил Каморин.

– Да, зрелище конечно ужасное, просто я хотел бы более полно ознакомиться и с другими материалами, если они, конечно же, имеются, – сказал я.

– Конечно же имеются, – ответил Каморин, – но я думаю, что на сегодня просмотров достаточно. Мне необходимо было, чтобы ты ясно представил себе то, что ждёт всех нас в уже произошедшем и случившемся с кем–то из наших сограждан будущем. Не знаю, говорил ли тебе Лёша, но НЛО представляют собой не только средство для перемещения в пространстве. Это ещё и своеобразная «машина времени», которую наши учёные, к сожалению, так и не успели создать.

– Они не только её не успели создать, – ответил я, – ведь и вооружение у дэсов намного лучше нашего, так что, думаю, и это тоже им не по зубам.

– Ну, ты напрасно обижаешь наших учёных. Тарелку они как раз разработали. У них просто не хватает финансирования на то, чтобы построить опытный образец. Поэтому вчера твой НЛО оказался весьма кстати. Забыл тебе сказать – утром звонили из Жуковского, говорят, что уже сделали на нём пару кругов над аэродромом. Так что скоро сможем все прокатиться. Может быть, наведаемся и в гости к дэсам – преподнесём им какой-нибудь сюрприз, – улыбнулся Каморин.

– Хорошо бы! Будем надеяться на то, что Ольга Владимировна с Лёшей смогут разобраться с теми бумагами, что остались после Айрапетяна. Только я, признаюсь тебе, Сан Саныч, так до сих пор и не могу понять, что изменится там, в будущем, которое мы с тобой только что видели на экране, если мы сумеем преподнести дэсам, как ты говоришь – сюрприз, здесь и сейчас? Будущее это ведь уже случилось и всё что произошло – то произошло, – сказал я.

– Да не ты один не можешь с этим разобраться. Просто так уж устроены наши человеческие мозги, что они отказываются понимать, как такое вообще может быть. Это, брат, ещё та головоломка! Ведь мне уже несколько раз излагали всё это в теоретическом плане, тот же Айрапетян пытался объяснить, но и я толком так до сих пор ещё всего и не усвоил. Понял только, что прошлого и будущего как бы не существует. Есть что–то целое, единое. И наше время абсолютно не такое, каким воспринимают его дэсы, да и не такое, каким является оно на самом деле. Айрапетян говорил мне, что надо представлять время не как линию, а как большую сферу с очень сложной поверхностью, устроенной по принципу ленты Мёбиуса, в которой нет ни начала, ни конца. Можно тысячелетиями ползти по внешней поверхности этой сферы, можно по внутренней, даже не догадываясь о том, что, возможно совершить скачок внутри неё и достичь точки на противоположной её стороне в считанные мгновения. Причём двигаться можно в любом направлении, как вперёд в будущее, так и назад, чего можно, кстати, добиться с помощью того же НЛО. Поэтому мы с тобой, к примеру, если сумеем, конечно же, проникнуть внутрь этого сферического времени, вполне можем вернуться, скажем, в своё детство, или же наоборот поприсутствовать на собственных похоронах. И хотя смерть наша будет восприниматься нами как уже произошедший, непреложный факт, тем не менее мы можем на этот факт каким–то образом, но повлиять – отсрочить его, приняв своевременное лечение, или же, если смерть будет являться следствием несчастного случая, постараться избежать его и таким образом продлить своё существование. Вот так и в случае с дэсами, «если принять своевременно нужное лекарство», то всё ещё можно исправить, – попытался объяснить мне эту загадку Каморин, который, по его словам, и сам не всё ещё понимал.

– Ну хорошо, а как тогда быть с такой штукой, как предопределение, или та же судьба. Недаром ведь говорится, что «от судьбы не уйдёшь», а наша судьба это, как я понимаю – дэсы. И если положено мне умереть, скажем, в семьдесят лет, попав в Сеть, значит, я и умру в семьдесят, – сказал я.

– Совсем и не обязательно, – отозвался Каморин, – и предопределение тоже довольно непростая штука и с чего это ты взял, что сказано в семьдесят, стало быть, поднимай лапки к верху и полезай в гроб, потому что ты уже якобы не жилец – так решило «предопределение». А что оно такое это «предопределение» – тётка, которая бродит где–то и по расписанию отключает выключатели. Выключатель под грифом «Петров», потом – «Иванов», за ним – «Сидоров». Да нет же, конечно. Здесь всё так же, как, например, в том же футболе. Существуют жёсткие правила, которые регламентируют поведение игроков на поле, они и есть то, что называешь ты «предопределением», нарушишь правила – накажут. Но внутри самой игры, ты волен выбирать всё, что будешь делать с мячом, куда будешь бежать и по каким воротам бить – только бы у тебя ума и умения хватило. И это, представь, всего лишь футбол, в котором двадцать два лоботряса гоняют мячик по полю. И то, сколько у них возможностей, которые они могут выбрать в течение одной только игры. А что же тогда сказать о вселенной, где этих возможностей неизмеримо больше, – сказал Каморин.

– Значит, предопределён выбор... – не сдавался я.

– Ну ёлки–палки, у тебя и впрямь, «то понос, то золотуха», – разве что не рассердился Каморин. – Знаешь, что я тебе сейчас, как сыскарь с тридцатилетним стажем отвечу – то, о чём ты сейчас говоришь – недоказуемо, это то, что называется версией – областью предположений. А футбол, который я привёл в качестве примера, чтобы тебе же, умнику, было бы понятнее, истинное положение вещей, реально существующая штука и тут никому ничего доказывать не надо!

– Ладно, ладно, ты, Сан Саныч, только не сердись, – усмехнулся я, – можно сказать, что ты меня просто сразил своей эрудицией. Так что даже не знаю, как мне к тебе сейчас и обращаться – товарищ полковник или же господин философ.

– Вот так всегда с вами, молодыми – учишь вас, учишь, а в ответ вместо благодарности одни лишь насмешки, – сказал Каморин и улыбнулся, по всему было видно, что немудрёная моя похвала достигла цели.

– Хорошо, каков будет у нас план действий? Чем я, по–твоему, должен заниматься в рамках сотрудничества с вашей комиссией? – спросил я.

– Ну, во–первых, хотелось бы тебе заметить, что это уже наша с тобой общая комиссия. Ты сейчас заполнишь мне несколько анкет, а я сегодня же разошлю во все инстанции необходимую информацию о тебе с тем, чтобы ты мог сам без моей помощи звонить, куда тебе потребуется и решать все вопросы. Знай, что ты отныне наделён особыми полномочиями, я тебе передам сейчас список телефонов, по которым ты будешь связываться с нужными тебе ведомствами и твоё обращение означает для них приказ к неукоснительному исполнению. Кроме того, будешь и впредь опекать Лёшу с Ольгой Владимировной, тут, как говорится, совместишь приятное с полезным, тем более что ты и сам знаешь, как много зависит от результата их работы, вот я и думаю, что им с тобой будет поспокойнее, а завтра, я хотел бы, чтобы ты съездил к лётчикам в Жуковский. Посмотрел бы на месте, что они там вытворяют, а не то, не приведи Господь, разобьют ещё ценный агрегат. Ты же хозяйским глазом на всё там взглянешь, потому что тарелка, как ни крути, твоя, ты её с боем, можно сказать, брал, тебе за неё перед комиссией и ответ держать. Да к тому же они увидят, что их будет курировать не только местное их начальство, а ещё и представитель серьёзной государственной организации и будут вести себя осмотрительнее. А то, ведь я уверен – наверняка баб уже на ней катают втихую, – сказал Каморин.

– Вполне может быть, – согласился я с высказанным им предположением.

– И не сомневайся, – усмехнулся Сан Саныч, – там сейчас если как следует «пошукать», то не одна пара шпилек да булавок сыщется, если и не что-нибудь похлеще.

На этом, собственно, мы и расстались. Каморин попросил меня держать его в курсе всего происходящего и звонить, не взирая ни на что в любое время дня и ночи, в ответ я пообещал, что ещё успею надоесть ему своими частыми звонками, на что он усмехнулся сказав, что это ерунда, лишь бы дело делалось, подписал мне пропуск и я, не теряя времени даром, снова отправился в Академгородок, мысли о котором, по понятным причинам, согревали мне сердце.

Дорога мне предстояла довольно длинная, виды за окном не отличались ни новизной, ни особой привлекательностью, в голове у меня, признаться, был изрядный сумбур и я помимо своей воли стал размышлять о той хранящейся в сейфе у Сан Саныча кассете. Я всё ещё никак не мог до конца прийти в себя от жуткого зрелища, увиденного в кабинете у Каморина. Всё стояли у меня перед глазами розовые, уходящие к горизонту поля, сотканные из изувеченных, отданных на поругание дэсам человеческих судеб и тел. Я вновь словно увидел ту несчастную молодую женщину, чей беззвучный крик, точно бы каким–то непостижимым образом, всё же сумел достигнуть моего слуха, женщину, что может быть всего лишь за несколько минут до произошедшего с ней невообразимого ужаса занята была какими–то своими повседневными делами – заботами о семье, о доме, может быть, о сыне, получившем в школе двойку, или о дочке, поверяющей ей свои юные, девичьи тайны… Слёзы навернулись у меня на глаза. Жалость ко всем этим гибнущим в муках миллионам и миллионам людей, искалеченным, впаянным, втиснутым в Сеть, распластанным в ожидании неминуемой и мучительной смерти, поднялась в моём сердце вместе с бессильной злобой и ненавистью к мерзкому племени дэсмодов. Я представил вдруг Ольгу на месте той несчастной жертвы, рвущейся из обхвативших её когтистых зелёных лап, и мне стало не по себе. Я понял, что готов на всё ради этой, так внезапно вошедшей в мою жизнь, женщины. Во мне вдруг возникло ощущение чего–то до омерзительности несправедливого, что произошло со всеми нами, с людьми, которые, как мне казалось, всё же заслуживали лучшей участи, нежели та, что была отведена нам дэсами. Ощущение это словно бы обручем сдавило мне виски, у меня заломило затылок и я, решив немного отдышаться, затормозил у обочины…

Я так и не понял, откуда он взялся – этот старик. Вокруг были сплошные поля, дорога была на удивление пуста, лишь изредка проносилась мимо одинокая машина, но, тем не менее, дверь моей «Нивы» вдруг распахнулась и возникло раскрасневшееся потное лицо, обрамлённое кудлатой седой бородёнкой и надтреснутый голос, запыхавшись, произнес:

– Ну, слава Богу! Спасибо тебе, сынок, а то я уж и не надеялся на то, что кто-нибудь остановит.

Я ещё ничего не успел сообразить, как ко мне в машину сел сухонький, облачённый в пропыленную серую рясу и солдатские кирзовые сапоги старый священник с замечательным, старинной работы, серебряным, украшенным каменьями, крестом на груди. От него сразу же запахло деревней, потом, парным молоком, печным дымом, какими–то травами, что за долгие годы, видать, успели пропитать своими ароматами его старое тело.

– Далеко ли путь держишь, сын мой? – спросил он, глянув на меня.

– Да не то, чтобы очень. В Академгородок, – ответил я.

– Ну, тогда поезжай, не стой даром. Нам с тобой, сын мой, по пути, – сказал он, махнув старческою, точно бы обтянутой пергаментом, рукой, как бы позволяя мне продолжать мой путь.

«Ну что ты будешь делать», – подумал я, усмехнувшись на этот его повелительный жест и тронул машину с места.

– А не боитесь, батюшка, с таким крестом по дорогам расхаживать, сами знаете время сейчас какое, мало ли что может приключиться? – спросил я, искоса глянув на старика.

– Господь не попустит – ничего и не приключится, а приключится, стало быть, так тому и быть! – ответил батюшка и, улыбнувшись мне, перекрестился. – А ты, сын мой в Бога веруешь? – спросил он у меня в свою очередь.

– Думаю, что верую, – сказал я.

– А я и сам знаю, что веруешь. Вижу, что муторно тебе от чего–то на душе, а коли душу в себе ощущаешь то, стало быть, и в Бога веруешь. Даже если порою и кажется тебе, что Бога нет, то всё равно ты его ищешь, маешься, а это значит, что без Бога тебе худо. Худо человеку без Бога, сынок!..

«Знал бы он то, что мне какой–то час назад довелось увидеть на той кассете, интересно, что бы он тогда сказал? Он, бедняга, даже и не подозревает о том, насколько людям плохо без Бога. Каково им всем там, кто забыт и покинут Господом в той ужасной Сети. Дать бы ему посмотреть эту видеозапись или заставить прочесть дневники Айрапетяна, чтобы узнал он обо всех этих дэсах, о высших обезьянах, о том, как использовали их геномы создавая нас – высокопродуктивную породу скота, предназначенного лишь для убоя. Что бы он действительно сказал тогда, что бы они все на это сказали?..», – подумал я про себя, но промолчал.

– Знаешь ли ты, сынок, как на самом деле то всё было и от чего человеку так плохо без Бога, что и самый отъявленный безбожник и негодяй втайне мечтает, чтобы Господь возложил бы свою отеческую руку на его пропащую голову, пожалел бы его и ободрил? – спросил он, поглядывая на меня с весёлой, старческой усмешкой.

– Да как будто слыхал что–то про первородный грех… – ответил я.

– Нет, грех – грехом, а дело тут совсем в другом. Когда Господь создал человека по образу и подобию своему, то в мире возникла великая сила, которая и призвана была к тому, чтобы управлять сиим миром. И понял тогда Враг рода людского, что дела его плохи, что помимо Ангелов небесных, с коими ему приходилось вести борьбу на небесах, появился ещё и Человек, которого противопоставил Господь дьяволу здесь, на Земле. И тогда осуществил Сатана хитроумный план. Взял он нескольких тварей земных, исказил изначальную их природу и, создав из тварей сиих подобия человеков, населил ими землю. Населил густо, так, чтобы человек, не распознавши истинной их природы, вступая с ними в браки, постепенно утрачивал бы и свою природу, Богом ему данную – превращаясь в подобие скота бессмысленного. Но и тут просчитался Сатана, потому что таковая сила духовная вложена была Господом в наилюбимейшее из чад его, что и в сердцах тех детей, народившихся от подобных браков возсияла она ясным огнём и поныне живёт она в сердце каждого из нас, призывая его к Богу, даже со дна самой глубокой и тёмной ямины, в какую бы не привела человека земная его судьба. И не существует на самом деле той сети, которою был бы уловлен человек, в душе коего жива по сей день та великая, Господом данная ему сила.

– Так значит выходит, что все мы уже не люди в первоначальном смысле этого слова, а потомки от тех браков между человеком и «подобиями человеков», что ли? Мне это, честно говоря, совсем не нравится, батюшка, так можно договориться до чего угодно. Ведь уже делили когда–то людей на «человеков» и на «недочеловеков». И чем всё это закончилось, Вам, наверное, и без меня известно.

– Глупый ты ещё, сын мой! Прости меня, Господи, но – настоящий дурачок! Ответь–ка мне, да и себе, пожалуй, на следующий вопрос – вот ежели сын твой женится на какой-нибудь совершенно негодной, падшей женщине, или же наоборот – дочь твоя выйдет замуж за негодяя, от которого отвернулся весь белый свет и от этих браков народятся дети, то ведь всё равно это будут внуки твои, так или нет? – спросил меня батюшка.

– Ну, так. – нехотя согласился я.

– Не «ну так», а именно, что так! И будешь ты этих внуков любить, жалеть и лелеять более других, благополучных чад своих. Потому как больным и заблудшим потребно больше любви и заботы, нежели здоровым и идущим прямыми дорогами. Так что Господь всех нас принимает в лоно своё, все мы его дети и в каждом из нас проявляет он участие. А то, что ты говорил о тех страстях, что случились в прошлом, так сие вышло по злому человеческому разумению, да по наущению Лукавого. Берегись его, избегай его, борись с ним в душе своей, и тогда он ничего не сумеет поделать с тобою и вовне, – сказал батюшка и вздохнув осенил меня крестным знамением.

– Так, батюшка, давай–ка начистоту: что–то сдаётся мне, не случайно сел ты в мою машину, – сказал я.

– Так в мире ничего и не бывает случайного, – ответил он мне, – всё происходит по Божьему Соизволению. Тебе необходимо было встретить сегодня кого-нибудь вроде меня, вот Господь и поспешествовал нашей с тобой встрече, сынок.

– Я не о том, батюшка, только вот кажется мне, что ты не совсем тот, за кого себя выдаёшь. Ты о дэсах, случайно, никогда ничего не слыхал? – спросил я, с подозрением глянув на священника, на что он рассмеялся мне в ответ дробным старческим смешком.

– О бесах я, сынок, слыхивал многое, и многое чего повидал на своём веку. Видывал и бесов, но думаю, ты и сам знаешь, что и с ними сладить возможно. Правильно я говорю, сынок? – сказал он уже несколько иным, серьёзным тоном и в его серых глазах точно бы блеснуло два ярких огонёчка.

– Я-то знаю! Я такое знаю, что не приведи тебе Господь, батюшка, это узнать, – ответил я, глядя на дорогу.

– То–то ты, гляжу, в смятенном духе, сынок. Видно, испугало тебя что-то не на шутку. Но ты не бойся. Веруй и спасёшься! Ведь даже и в аду возможно спасение, хотя в это, наверное, тебе поверить пока–что трудно. Но ад – он на то и ад, сынок, чтобы там страшное творилось, ведь им – адом, дьявол и все, кто вокруг него кормятся. Сатана ведь для того его и создал. До него – нечистого, ада и не было вовсе. На хорошее да благое мочи, видать, не хватило, вот и придумал непотребное. Но только знай, всему, чему было начало – тому и конец непременно будет, в этом даже и не сомневайся, а заботься лучше о душе своей бессмертной, так как лучшего дара от Господа в этой юдоли земной никто не получал, кроме детей его возлюбленных – человеков! – сказал он и добавил: – А вот я и приехал уже. Мне, стало быть, сынок, тут надо выходить. Спасибо, что подвёз старика, пожалел дряхлые его кости…

Я с недоумением огляделся по сторонам, вокруг было чистое поле, ни деревни, ни даже просёлка, уходящего куда-нибудь вдаль – ничего не было видно. Лишь росло у дороги несколько разлапистых лип, да какой–то кустарник, зеленевший рядом с ними, убирал собою обочину.

– Странное место, батюшка. Как говорится – «ни кола, ни двора». Куда же ты пойдёшь? Может быть, мне тебя куда-нибудь ещё «подбросить»? – спросил я.

– Место, как место. Не хуже и не лучше иного. Не в этом дело и не о том ты сейчас печёшься. Лучше запомни хорошенько всё, о чём я тебе – дурачку, говорил. Ну, бывай с Богом, сынок! – сказал мне на прощание батюшка, перекрестил меня ещё раз и вылез из машины.

Помахав ему рукой, я собрался было продолжать путь свой дальше, но отъехав метров на двадцать обернулся назад и обомлел – старика нигде не было видно.

«Господи, не под землю же он провалился?» – подумал я и дал задний ход своей машине. Подняв облачко пыли, моя «Нива» вновь остановилась на том же самом месте рядом с растущими у дороги деревьями, но под ними никого не было. Это крайне озадачило меня, потому что укрыться здесь было попросту негде. Я вышел из машины и обойдя липы вокруг, к удивлению своему, так никого и не нашёл. Только вдруг внезапно, так, что у меня даже ёкнуло сердце, сорвался с одной из растущих высоко над землёй веток серый проворный сокол и огласив окрестности звонким своим смехом, помчался вдаль, исчезая в лучах льющихся с ослепительно сияющего в небесах солнечного диска…

Весь оставшийся путь я проделал совершенно в другом настроении. Бесконечные, розовые, состоящие из трепещущих от боли человеческих тел поля, уже не повергали меня в отчаяние, я не испытывал более того животного ужаса, который какими-то десятью минутами ранее чуть было не поглотил мой разум. Напротив, я был полон решимости как можно скорее попытаться всё изменить в этом мире, хотя, признаться, ещё и не знал того, как поступлю. Но не смотря на это, теперь я почему–то совершенно не сомневался в том, что мне обязательно удастся найти нужное нам всем решение. В ушах у меня все ещё звучал звонкий смех летящего сокола, я словно бы видел его острые, узкие крылья, что рубили голубой, наполненный сиянием солнечного света воздух, и ощущение близкой разгадки шевельнулось тогда в моём сердце. Оно было похоже на лёгкую, тихую радость, на обещание чего–то хорошего, светлого и надёжного, что должно было в самом скором времени свершиться, после чего уже непременно можно будет жить долго, спокойно и счастливо.

ГЛАВА 12

ЧЕТВЁРТЫЙ ИСТОЧНИК

Честное слово, как же здорово, когда ты знаешь о том, что тебя ждёт с нетерпением прекрасная и желанная женщина, при мысли о которой у тебя и самого словно бы холодеет под ложечкой, а кровь маленькими барабанами начинает стучать в висках. Поэтому, бросив машину на оцепленном спецназом институтском дворе я не теряя времени поспешил в лабораторию к Ольге.

Встретивший меня у входа в институт командир спецназовцев доложил мне, что у них пока всё спокойно – у лаборатории выставлен ещё один дополнительный пост охраны, бойцы дежурят и на этажах, и на крыше института и закончив докладывать он, вежливо козырнув, пропустил меня внутрь институтского здания. В вестибюле тоже находилось довольно много бойцов, они рассредоточились по помещению таким образом, чтобы при необходимости сразу же можно было бы, открыв огонь, перейти к обороне вестибюля. Выражение лиц у них было более чем серьёзным, видимо они уже знали, с кем им придётся иметь дело, поэтому не было слышно ни смешков, ни перешёптываний, вполне возможных в ином случае. Бойцы молча и спокойно ждали той минуты, когда, наконец, начнётся работа, ради которой, собственно, их и привезли сюда в этот Академгородок.

Проклиная лифт, который, как казалось мне, не особо спешил доставить меня на восьмой этаж, я дождался наконец–то того мгновения, когда покрытые пластиком створки его дверей со скрипом растворились и выйдя в коридор направился в лабораторию. Один из бойцов, охранявших расположенные на этаже помещения и видимо бывший тут за главного, передал куда–то вниз по рации, что я благополучно добрался до места и поздоровавшись отрапортовал мне:

– Разрешите обратиться, товарищ полковник запаса. Никаких происшествий за время несения нами караула не произошло...

– Отлично, продолжайте в том же духе. Хорошо, что у вас всё под контролем, – сказал я, кивнув на рацию, которую он держал в руке и прошёл в лабораторию.

Увидев меня, Ольга, не обращая внимания на Лёшу, с сосредоточенным видом склонившегося над бумагами, бросилась ко мне с радостным возгласом и совсем как девчонка повисла у меня на шее.

– Приехал, приехал, – глядя на меня счастливыми глазами повторяла она не разжимая рук, а я, подхватив, закружил её по комнате, и она снова вскрикнула с радостным и весёлым испугом, прозвучавшим в голосе.

– Отпусти, отпусти Андрюша, отпусти, а то упаду, – говорила она, счастливо смеясь, а Лёша, оторвавшись наконец–то от лежавших перед ним на столе бумаг, с важным видом произнёс:

– Послушайте, я, конечно же, вас понимаю, но боюсь, что вы таким образом перебьёте тут всю лабораторную посуду...

– Господи, о чём ты говоришь, «академик»? Какая ещё посуда, когда у людей такие чувства друг к другу? – сказал я, глянув на Лёшу с деланной укоризной.

А тут вдобавок ещё приоткрылась дверь лаборатории и встревоженный возгласами Ольги боец, заглянув в комнату, озабоченно спросил:

– У вас не приключилось ли чего, товарищи?

– Нет положительно проходу от этой молодёжи. Не дают человеку встретиться с любимой женой после долгой разлуки, – усмехнулся я.

– А...а!.. Ну тогда всё в порядке – продолжайте, товарищи! – сказал боец и улыбнувшись исчез за дверью.

– Что ж, охрана даёт добро, – сказал я и снова принялся кружить смеющуюся Ольгу по комнате.

– Андрей Николаевич, тут оказывается ночью в отделении милиции, куда вы звонили, те двое дэсов, что явились к нам, устроили настоящую резню. Никого не оставили в живых. Правда, того второго дэса, который всё глаз себе прикрывал, кому–то из милиционеров всё же удалось ранить. Наверное, задели нервный центр, отвечающий за трансформацию, вот потому–то он и сумел перевоплотиться только наполовину, – сказал Лёша, дождавшись, когда я наконец–то отпустив Ольгу буду готов его слушать, и добавил: – Жалко ребят, говорят, что в эту ночь дежурили совсем ещё мальчишки, только что окончившие школу милиции. Им там всем лет по двадцать было, не больше.

– Жаль конечно же. Но если бы ты только знал, Лёша, что мне довелось сегодня увидеть в кабинете у Каморина, то у тебя, наверное, волосы поднялись бы дыбом от страха, – ответил я.

– Ну раз так, то я могу догадаться, что он вам сегодня продемонстрировал, – сказал Лёша, – вероятнее всего, одну из тех кассет, которые удалось снять покойному Георгию Суреновичу, во время его пребывания у дэсов.

– Надо же, ты и впрямь угадал, – сказал я.

– Дело в том, что все мы в нашей лаборатории видели эти видеозаписи. Конечно же, зрелище ужасное. Тем более, когда понимаешь, что подобное будущее может ожидать практически каждого из нас, – сказал Лёша.

– Что же ты видел там такого, Андрей, что за кассета? – спросила меня Ольга, озабоченно заглядывая мне в глаза.

– Каморин показал мне то, что представляет собою Сеть. И когда ты вчера говорила, что я счастливый человек, потому что ещё не знаю толком того, что она такое, я не вполне тебя понимал, а сейчас вижу, насколько же ты была права, – ответил я.

– Я сама не видела тех видеозаписей, но даже то, что удалось мне узнать о ней не может не вызывать ужаса, – сказала Ольга. – Просто поверить трудно в то, что всё это происходит на самом деле, хотя, казалось бы, кому как не мне знать об этом, тем более, если приходится самой непосредственно заниматься этой проблемой.

– Ой, давайте поговорим о чём-нибудь более приятном, – сказал Лёша, – а то ведь так действительно можно сойти с ума.

– Ну, давай говори, – усмехнулся я, – выкладывай, что там у тебя есть хорошего.

– Представьте себе, Андрей Николаевич, что – есть! И даже больше вам скажу, мы с Ольгой Владимировной почти что разобрались с последними записями Айрапетяна и мне кажется, что в решении проблемы дэсмодов вот–вот должен наступить прорыв. Правильно я говорю, Ольга Владимировна? Давайте поддержим Андрея Николаевича хорошей новостью, потому что я знаю по себе, как непросто бывает пережить просмотр подобного видеоматериала, – сказал Лёша, глянув на Ольгу.

– Да Андрюша, можешь нас поздравить, это так, – сказала Ольга, – мы поняли с Лёшей каким образом можно осуществить то, что оставил нам в записях Георгий Суренович. Немудрено, что дэсмоды пошли на уничтожение всех, кто имел отношение к этим разработкам. Ведь ещё месяц–полтора и Айрапетян создал бы то, что полностью освободило бы нас от этого проклятия.

– Проще сказать, вывело бы всех дэсов под корень, – сказал Лёша. – Айрапетян разработал основы создания синтетического вируса. Это новый уровень решения тех проблем, которыми занимались мы в нашей лаборатории. Тем более что вирус этот, в отличие от прежних образцов оружия, способен к мгновенному воспроизводству. Он размножается, словно живой. К тому же воздействие его узконаправленно. Выбирается биологический объект, на который как бы настраивается вирус и всё… Огромная популяция уничтожается в считанные дни. Например – берётся ДНК дэсов, слава Богу, она у нас имеется в избытке, во–первых: маленькие «Евы», а во–вторых: те двое дэсмодов, которых мы поймали ночью, и на основе сочетания входящих в эту ДНК нуклеотидов создаётся вирус, в котором в качестве строгой программы заложено – действовать только на объекты, обладающие лишь данной структурой ДНК.

– Одним словом, ты как бы натаскиваешь свой вирус на дэсмодов так, как охотник натаскивает свою собаку на какую–то одну, нужную ему дичь, так что ли? – спросил я.

– Почти что так. Только собака может в поисках, скажем перепёлки, отвлечься и сделать стойку над какой-нибудь другой птицей, а наш вирус действует только на тот объект, для которого он, собственно, и был создан. Вы, к примеру, Андрей Николаевич, можете его, хоть столовой ложкой есть, с Вами всё равно ничего не будет. А вот дэсмодам достаточно совсем небольшого количества для того, чтобы среди них вспыхнула страшная эпидемия, которую невозможно остановить, настолько молниеносно она развивается. Потому что поражённый вирусом организм погибает в считанные минуты. И даже если допустить, что пускай и существует какая– то призрачная возможность найти средство, способное приостановить развитие вируса, дэсы просто-напросто не успеют этого сделать. У них не хватит на это времени, – сказал Лёша.

– Ну а сколько же времени потребуется вам для того, чтобы закончить работу? – спросил я у них.

– Не знаю, трудно сказать, – ответила Ольга, – конечно же, хорошо, что у нас сохранились образцы генетического оружия. Думаю, что это в значительной мере поможет нам ускорить работы. Может быть, удастся каким-нибудь образом модифицировать прежние образцы и тогда, надеюсь, сроки будут минимальными. Но сейчас ничего пока ещё нельзя сказать наверняка. Надо подождать хотя бы пару дней и тогда всё станет определённее.

– Ладно, подождём пару дней. Тем более, мне всё равно завтра придётся ехать в Жуковский. Каморин просил проверить, что там творят лётчики с нашим НЛО. Ему доложили, будто они успели даже на нём немного полетать. Вот он и боится, чтобы они не переусердствовали, – сказал я.

– Андрей Николаевич, а можно и мне с Вами съездить? Может быть, удастся прокатиться на тарелке? Вот было бы здорово! Ну возьмите меня с собой, очень вас прошу! – принялся совсем по–детски упрашивать меня Лёша.

– Во–первых, ты нужен здесь, потому что от тебя во многом зависит, как скоро сумеете вы со всем этим справиться, во–вторых, кто–то должен находиться рядом с Ольгой Владимировной, тем более что ты вооружён и в случае чего сможешь дать отпор кому потребуется. И самое главное – еду я туда как раз для того, чтобы подобные «прогулки» прекратить, а ты хочешь устроить там «массовые гуляния» на летающих тарелках. Каморину и без того донесли, что лётчики на нашей тарелке чуть ли не девиц катают, а мы вместо того, чтобы положить этим безобразиям конец – сами

будем хороши. Ты представь себе только, что ему о нас с тобой доложат, – строгим, отметающим всяческие возражения, тоном сказал я.

– Да кто доложит то?.. – уныло и разве что не повесив нос проговорил Лёша.

– Уж поверь мне – «доброжелатели» сыщутся. В тот же день станет известно, что Коростылёв с Михайловым пользуясь своим служебным положением устроили катания на таком сверхсекретном объекте, каким является НЛО. Ты что, парень, первый день что–ли на свете живёшь? – сказал ему я.

– Эх, ладно, нет счастья в жизни!.. – усмехнулся Лёша явно расстроившись.

– Лёшенька, мне действительно без вас будет трудно, – сказала ему Ольга, – мало того, что без вашей помощи я не обойдусь, так мне ещё просто и страшновато оставаться здесь одной. Ну посудите сами, что мои девчонки смогут сделать – случись что серьёзное. Ведь пока охрана прибежит, уже будет поздно. А вы тут, рядом со мной, у вас пистолет, вы знаете как надо с этими тварями бороться. Так что нечего вам расстраиваться. А на тарелке, придёт время и покатаетесь, – принялась она увещевать его.

– Да что вы со мной – словно как с маленьким. Я всё прекрасно и сам понимаю. Нельзя, стало быть, нельзя, – ответил он хмурясь.

– Слушай, ты, «академик», скажи мне лучше – бабушке своей ты звонил, как она там, а то совсем забыли мы про старушку в этой кутерьме, – спросил я у него.

– Да звонил, конечно же. Плачет она, говорит, что наверное, никогда меня больше не увидит. Кто–то как будто бы звонил ей несколько раз и расспрашивал насчёт меня – не знает ли она где можно меня найти и всё подобное, – ответил Лёша.

– Так вот о чём тебе думать нужно – о Софье Петровне, а не о катании на тарелках. Что же ты мне сразу не сказал, – рассердился я на него.

– Я и собирался было, но вы с Ольгой Владимировной так увлечённо «вальсировали» тут, что я не решился сразу вас побеспокоить, а потом как–то вылетело из головы, – сказал Лёша.

– Я сейчас же звоню Сан Санычу и прошу, чтобы бабушку твою, пока не поздно, пристроили куда-нибудь в надёжное место, где дэсы не смогли бы её отыскать. Давай говори, какой у неё адрес, – сказал я, берясь за телефонную трубку.

Каморин сразу же понял о чём идёт речь и записав адрес Софьи Петровны сказал мне, чтобы я не беспокоился.

– Пристроим куда-нибудь твою старушку так, что её не только дэсы, а и сам чёрт не сыщет, – пообещал он и добавил, что уже звонил на мой счёт в Жуковский и завтра с утра меня там будут ждать как полномочного представителя комиссии.

– Ты там с ними – построже, слышишь! А то взяли моду, видишь ли, раз они лётчики, то считают, что им всё дозволено. Хотя, если признаться, то я их понимаю. И я бы, наверное, не удержался от того, чтобы на ней полетать. Сам посуди, такое выпадает, может быть только раз в жизни, – сказал он.

«А я ещё чего–то хочу от Лёши!», – про себя усмехнулся я.

Положив трубку, я подумал, что пока всё складывалось как будто неплохо. Ведь я стал членом межведомственной комиссии, с особыми полномочиями, и никто, как я понял, вовсе не собирался ограничивать меня в моих действиях, с другой же стороны, с той «самодеятельностью», которой занимался я всё последнее время, было покончено, теперь я мог рассчитывать на взаимодействие со структурами, в чьей власти было решение самых тяжёлых и сложных проблем что, признаться, чрезвычайно устраивало меня в этой ситуации. Пример со спецназом, прибывшим по первому же звонку Каморина, охранять институт был более чем красноречив. К тому же, насколько я мог судить, несмотря на ворчание Сан Саныча, лётчики в Жуковском успешно осваивали незнакомую технику что, конечно же, было необыкновенно важным и давало нам те возможности, которых мы были лишены ранее. Но самым главным – краеугольным камнем всей той борьбы, что пока ещё только ждала нас впереди было известие о том, что Ольга с Лёшей уже почти разобрались с теми хранящимися в бумагах, оставленных Айрапетяном тайнами, стоившими жизни стольким, ни в чём не повинным людям. Я конечно же надеялся на то, что они действительно сумеют создать этот «чёртов» вирус и тогда, может быть, у нас всё и получится. Всё то, о чём пока что приходилось только мечтать.

Оставив Лёшу одного возиться у большого лабораторного стола, Ольга подошла ко мне и спросила:

– Андрей, ты не проголодался, ведь уже седьмой час, а то смотри, мы можем тебя накормить?

– Проголодался. Так что давайте, тащите сюда ваши бутерброды, потому как я понял – это максимум из того, на что я могу здесь рассчитывать, – пошутил я.

– Ах ты бессовестный! – в тон мне ответила Ольга. – Бутерброды ему, видите ли, не нравятся?! Да знаешь ли ты, что эти самые бутерброды на протяжении десятилетий поддерживали силы, можно сказать, всей нашей отечественной науки. Ты даже не представляешь себе, сколько блистательных идей возникло за эти годы в учёных головах именно во время жевания бутерброда. Бессовестный!… – повторила она и рассмеялась своим самым прекрасным на свете смехом.

– Всё, всё, сдаюсь! Давайте действительно попьём чаю, потому что мне хотелось бы кое–что рассказать тебе с Лёшей. Может быть, вы сможете объяснить мне то, что произошло со мной по дороге сюда, в Академгородок, – сказал я имея в виду, конечно же, своего странного попутчика, так внезапно появившегося рядом со мной в автомобиле и столь же непонятным образом исчезнувшего.

Но ни Ольга, ни Лёша не смогли дать сему происшествию никакого разумного объяснения. Лёша, поначалу, даже попытался, было обвинить меня в недостаточном внимании, из–за которого я не сумел разглядеть того, куда подевался старый священник, затем принялся обвинять меня в мистицизме и вере во всякие потусторонние чудеса.

– Никаких чудес не существует! – горячился он, отвечая на им же самим выдвинутые обвинения. – А существует только наука, факты и дэсы! Вот вам и все чудеса!

Но затем горячность его пошла на убыль и он сказал, задумчиво прихлебывая чай:

– А вообще–то знаете, ведь Георгий Суренович считал, что помимо этих несчастных обезьян должен был существовать ещё один – четвёртый источник, послуживший возникновению нашего биологического вида. Его всегда смущал тот факт, что при наличии на Земле трёх человеческих рас и трёх видов человекообразных обезьян у людей оказалось четыре группы крови. Так что ваш батюшка непонятно откуда, но наверняка знает что–то об этом четвёртом источнике.

– Мне, Лёша, абсолютно понятно, откуда он знает об этом источнике. Да он, собственно, и говорил о нём прямым текстом. Четвёртый источник – это тот, кто и был создан по образу и подобию Божьему. Только вот сейчас уже невозможно сказать конкретно, кто же и каков был, тот «сын Божий» – белый, жёлтый или же чёрный. Теперь это загадка. Но так, откровенно говоря, даже лучше – меньше поводов для расовой ненависти, потому что у всех нас сейчас равные шансы на «избранность», – сказал я, дожевывая бутерброд. – Да к тому же это многое объясняет и многое становится понятным. Для меня, по крайней мере. Мне стало совершенно ясно, откуда взялось то неисчислимое количество «нелюдей», которое бродит сейчас по нашей планете. Ведь всё то, что они творят, даже не задумываясь о последствиях своих поступков, просто не укладывается в нормальной человеческой голове. И когда мы говорим, глядя на таких выродков, каким был, к примеру, тот же Ильяшенко, что всему виной «дрянные гены», мы даже и сами не подозреваем того, насколько мы правы. Потому что это гены звериные, гены животного, подброшенные нам Сатаной. Они-то и заставляют нас поступать так, как не пристало поступать человеку, – сказал я.

– Не знаю, не знаю, тут надо хорошенько подумать, – сказала Ольга, – ведь если допустить существование в прошлом четвёртого источника и верить той притче, которую услыхал ты в дороге от батюшки, то сегодня эти гены, которые ты называешь звериными, есть в генотипе каждого из нас. Все мы, выходит, немного «звери».

– Да, все мы немного звери, но я думаю не это самое главное. Слава Богу, в тебе и в Лёше, да хотелось бы надеяться, что и во мне их минимальное количество, к тому же надо осознавать присутствие в себе этого «генетического мусора» и пытаться бороться с ним, – ответил я.

– Это легко сказать, милый мой – бороться. Но как же бороться с этим, если это часть твоей физиологии, если ты фактически состоишь из него, построен на основе этого «мусора»? – спросила Ольга.

– Ну, пока что тебе, Лёше, да и ещё очень и очень большому количеству людей это ведь каким–то образом удаётся. Ты же не обираешь, к примеру, неимущих, не отнимаешь последнего куска хлеба у старого немощного человека или же не совершаешь ещё каких бы то ни было предосудительных поступков. Более того, ты вот по доброте душевной поделилась со мной – изголодавшимся, такими чудесными бутербродами, у которых к тому же, оказывается, столь славная история, – пошутил я. – А почему, спрашивается? Да по той простой причине, что у тебя есть совесть. Вот тебе и ответ на твой вопрос – «как бороться?». Не знаю почему, но мне кажется, что это очень простой путь – поверять всё своей совестью, которая, как мне кажется и является самой простой и прямой связью с Богом. Но ты, Оленька, наверное и не представляешь себе какое количество людей на Земле даже не подозревает о существовании совести по то простой причине, что у них другая генетика, не позволяющая им этого ни увидеть, ни ощутить, так как в них уже ничего не осталось от четвёртого источника. В них его гены вытеснены уже почти полностью. И мне кажется, если стать на подобную точку зрения, то всё сразу же становится предельно понятным, пусть пока хотя бы и одному мне, – сказал я.

– Прекрасная идея и звучит если и непрофессионально, то хотя бы достаточно убедительно. Во всяком случае, во всём этом есть какая–то своя внутренняя логика, – сказала Ольга и кивнув на бутерброды добавила: – ну, как видишь – я была права. Замечательное средство для развития интеллекта.

– Права, права, не спорю. Но только давай условимся заранее – интеллект интеллектом, а иногда неплохо и горячего борща отведать, либо ещё чего-нибудь такого, не столь успешно развивающего мыслительные способности. Ладно? – сказал я.

– Договорились! – ответила Ольга, ласково взъерошив мне волосы на затылке. – Не волнуйся, я люблю и умею готовить. Да вот только не для кого.

– Ну, считай, что этой проблемы в твоей жизни уже не существует, – сказал я.

– Да, зато возникает новая – немытой посуды, – ответила она.

– Посуда будет одноразовая, – успокоил её я.

– Что ж, понятно, значит и посуду тоже придётся мыть мне, – заключила Ольга.

Приобняв её за плечи, я привлёк Ольгу к себе и поцеловав в висок, шепнул ей на ухо:

– Не волнуйся, у нас с тобой всё будет очень хорошо, мы со всем разберемся и даже с проблемой немытой посуды.

Лёша молчал. По всему было видно, что в голове у него идёт какая–то серьёзная работа. Взгляд его был задумчивым и отстранённым, каким он бывает у того, кто уносится по какой–то причине вслед за прихлынувшими вдруг к нему мыслями, сумевшими целиком, пускай и ненадолго, завладеть его воображением.

– О чём призадумался, «академик»? – спросил я его. – Что–то не нравится мне твоя излишне глубокая задумчивость. Ну давай, выкладывай, что там у тебя на уме?

– Да нет ничего такого. Просто я подумал о неандертальцах. Ведь сейчас в корне изменилось представление об этом человеческом виде. Я недавно видел в одной монографии новую реконструкцию внешности, проведённую по черепу «Ла–Шапель– о–Сен» и должен вам сказать был очень удивлён. Оказывается, неандерталец совершенно не был похож на обезьяночеловека, как принято было думать прежде. Скорее он выглядел как какой-нибудь голливудский герой. Очень симпатичный, надо сказать, был малый. Да к тому же установлено, что у него была другая, отличная от нашей генетика, а самое главное – объём мозга значительно превышал объём мозга современного человека. Кто его знает, может быть он и был тем самым четвёртым источником? Ведь он появился на Земле задолго до появления нашего человеческого вида… Господи, как бы мне хотелось тоже повстречаться с этим вашим батюшкой, задать ему несколько вопросов! Может быть, хотя бы он знает на них ответы, – сказал Лёша, продолжая всё так же рассеянно глядеть в окно. – Он случайно не сказал вам, где его можно было бы найти?

– Нет, не сказал. Откровенно говоря, Лёша, и я был бы не прочь снова встретиться с ним, и у меня к нему тоже наверняка было бы немало вопросов. Да вот только где его искать – ума не приложу. Улетел батюшка в синее небо ясным соколом. Хочешь, верь мне, хочешь – нет, – ответил ему я.

– Да поневоле приходится верить. И даже если это и было каким–то наваждением, то и я не отказался бы от подобных видений. Это куда лучше, чем корпеть над «идиотскими» формулами, в которых и «сам чёрт голову сломит», – сказал Лёша.

– Тут ты, братец, не прав, – сказал ему я, – ты что же думаешь, ты случайно, что–ли один единственный изо всей Айрапетяновской лаборатории в живых остался? Конечно же неслучайно! И тот же батюшка сказал бы тебе, что это Господь так попустил. Видимо связывают Высшие Силы с таким как ты лентяем какие–то надежды. А тебе только бы не работать, ты готов и на летающих тарелках кататься и с непонятно куда исчезающими старцами диспуты устраивать, – ухмыльнувшись поддел его я.

– Андрей, ты напрасно обижаешь Лёшу, – вмешалась Ольга, – он очень трудолюбивый и одарённый мальчик… – начала было она, но я не дал развить ей эту свежую и оригинальную мысль.

– Ты, как я вижу, молодой человек, прекрасно устроился. Обзавёлся защитниками. Я подозреваю, что ты вообще уже превратился во всеобщего любимца этой лаборатории, – пошутил я.

– Представь себе, – сказала Ольга, – мы тебе в обиду нашего Лёшу не дадим. Ни я, ни мои девочки, – сказала она с нарочито подчёркнутой победоносностью глянув на меня.

– Ну конечно же, я и не сомневаюсь в том, что твои девочки тебя поддержат, – сказал я, – кто это, будучи в здравом уме и рассудке, станет перечить в наше время своему начальству? Ну да ладно, давайте поговорим серьёзно. Оля, я думаю, что твою лабораторию надо перевести в Москву и разместить в том бункере, где работал Айрапетян. Мне там довелось побывать и могу сказать тебе, что это довольно надёжное и прекрасно оборудованное место, не в пример вашему институту. Вот посмотри, ваша администрация даже стёкла не успела вставить после вчерашнего – забили какими–то картонками. А там, в Москве, гарантирую тебе, всё будет по– другому. Сметанина уже нет и не будет. Всю эту шайку взяточников, что окопалась в том институте, мы разгоним в шею – хоть завтра их всех пересажают до одного. Времени у нас, к сожалению, остаётся всё меньше и меньше, потому–то и никто не станет сейчас церемониться с подобной дрянью. Тем более, что проблемы стоящие перед нами необходимо решать незамедлительно. Вот ты и будешь руководить там всеми работами, а Лёша будет у тебя заместителем. Ну что скажешь на моё предложение?

– Не знаю даже, что и отвечать, – сказала Ольга, пожав в растерянности плечами, – тут как–то привычнее, что–ли…

– Привычнее, это, конечно же, хорошо, но вспомни вчерашний день. Кто может поручиться за то, что дэсмоды не предпримут новой попытки добраться до тебя. Пойми, вы с Лёшей для них сейчас представляете реальную и очень серьёзную угрозу, может быть самую большую за всё время существования их вида. К тому же я думаю, что они в курсе того, что делается в этих стенах. Разведка у них работает, как надо. Может быть, даже и среди твоих девочек есть кто-нибудь из дэсов, кого ты даже не в силах и заподозрить. А там, в Москве, гораздо проще будет проконтролировать все эти вопросы. Да и девочек твоих мы всех там в два счёта проверим. Посмотрим, кто из них что из себя представляет. И честное слово, вполне возможно, что нас ждёт неожиданность. У меня дэс проработал, прикидываясь секретаршей почти два года, и я так до самого последнего момента ничего не смог понять. Кстати, Лёша видел её или его не знаю, как и назвать эту гадину и может тебе подтвердить, что вполне прилично выглядела девушка, – сказал я.

– А ты, Лёша, как думаешь? Может быть действительно стоит на время перебраться туда к вам в бункер? – посмотрев на Лешу спросила Ольга. – Ведь мне кажется, что Андрей Николаевич прав…

– Конечно же прав, – не дав ответить Лёше вмешался я. – Представь себе только на минуту, какие возникают сложности с одной только охраной твоей и Лёши. Мало того, что необходимо выставить посты здесь в институтском корпусе, надо ещё и обеспечить вашу охрану по месту проживания, по маршруту следования, и так далее. Но всё это не гарантирует от ошибок и «проколов». Потому что чем сложнее организована система, тем чаще она ломается. А там, в Москве, всё решить значительно проще. Там в институте мы организуем для тебя жилую зону, причём обещаю, что всё будет сделано по самому высшему разряду. Хоть по институтскому этажу занимайте – нет проблем. Всё будет как в пятизвёздочном отеле. Подумай только, Оля – сауна, личный массажный кабинет, горячее питание столько раз в сутки, сколько захочешь, меню будешь выбирать сама, не надо ничего готовить, а самое главное то, что так пугало тебя больше всего – отпадает проблема грязной посуды.

– Вот это, пожалуй, и впрямь заманчиво. Действительно, надо серьёзно задуматься, – сказала Ольга и по всему было видно, что её стали убеждать мои аргументы.

– Всё, я звоню Каморину и мы в течение двух ближайших дней организуем переезд, – сказал я.

– Подожди, подожди, всё это не так просто. У меня тут гора оборудования, без которого я просто не смогу работать, – встревожилась Ольга.

– В отношении оборудования, Ольга Владимировна, как раз всё в порядке. Там у нас в бункере есть всё, что нам с вами потребуется, к тому же всё оборудование гораздо новее вашего, да и повыше классом, – сказал Лёша, – вот только как быть с персоналом? Ведь с улицы людей не наберёшь, наших, к сожалению, уже нет – Царство им небесное, а ваши девочки поедут или нет, сказать трудно, ведь у многих здесь семьи и так далее...

– Честно говоря, мне нужны будут не все. Достаточно двух-трёх человек. Я думаю, что сумею подобрать тех, что смогут перебраться в Москву вместе с нами, тем более что это всего лишь на время, – ответила Ольга, – но дело тут ещё и в том, что у нас совершенно разные организации. Я понимаю ещё, были бы мы филиалом Московского института, тогда ладно, можно перевести лабораторию, да и то с огромными усилиями и непонятно за какое время, а не за два дня, как ты говоришь. Но тут для перевода лаборатории, да ещё и с текущей тематикой вообще по–моему нет никаких юридических оснований.

– Оля, это всё решаемые вопросы, ты даже и представить себе не можешь, какие силы сейчас работают на нас, – сказал я. – Вот смотри, я звоню Сан Санычу и что за этим последует.

И тут же набрав номер Каморина я поделился с ним своими планами по поводу перевода лаборатории в Москву.

– Что ж, это действительно необходимо сделать, а не то мы можем потерять последний шанс хотя бы каких-нибудь образом завершить начатые Айрапетяном работы, – выслушав меня сказал Каморин. – Андрей, знаешь что, ты выбери нужные телефоны из того списка, который я тебе дал и договаривайся с этими организациями, чтобы они обустроили как можно быстрее жилые помещения для Ольги Владимировны и её персонала. Предусмотри всё, а самое главное позаботься о безопасности людей. А я сейчас решу вопросы в отношении этой пригревшейся в институте банды во главе с их прощелыгой директором. Они нам действительно будут только мешать, да и вообще давно следовало бы всему этому безобразию положить конец. Так что думаю, на следующей неделе Ольга Владимировна может приступать к работам на новом месте.

– До следующей недели остаётся всего пять дней. Как думаешь, Сан Саныч – успеем? – спросил я.

– Успеем, не волнуйся. Ты сейчас лучше Ольгу там береги и этого своего «ординарца» – Лёшу. Не забывай координировать свои действия с ребятами из спецназа. Проследи за тем, чтобы в ночное время обеспечили бы всех вас усиленной охраной, да, и самое главное, не забудь, что тебя завтра ждут в Жуковском. Ну, всё давай, до связи…

– Что ж, дорогая, думай о том, кого из своих девиц ты будешь с собою забирать. Предупреди заранее людей для того, чтобы они успели подготовиться к переезду, да и сама тоже начинай уже понемногу собирать свои вещички, потому что через пять дней ты вступаешь в должность нового директора института, так как нынешнего – хапугу, наверное, уже сегодня отправят в КПЗ, – сказал я не верящей ещё своим ушам Ольге.

– Господи, да этого просто не может быть, я-то думала, что ты шутишь, – сказала она растерявшись. Куда мне – директором. У меня нет ни опыта, ни соответствующих знаний.

– Ничего, Родина прикажет и знания тут же сыщутся, – ответил я, – а опыт дело наживное.

Итак, вопрос с переездом был решён. Я знал, что мне предстоит большая и сложная работа, связанная с многочисленными разъездами и мысль о том, что Ольга будет надёжно защищена, конечно же, действовала на меня успокаивающе. Так как здесь, в Академгородке, она, да и все кто находился в настоящее время рядом с ней, были, несмотря даже на присутствие бойцов из спецназа, более чем уязвимы для дэсов. А я не мог позволить себе потерять её, потому что уже не в силах был представить своей жизни без этой женщины.

ГЛАВА 13

ПОЛЁТ

Благодарение Богу, ночь, не в пример предыдущей, прошла на удивление спокойно. Никто не пытался проникнуть в прячущийся за густыми ветвями сада дом, так, словно бы все возможные наши недруги знали о той охране, что расположилась и вокруг самого дома и в его комнатах, и даже на чердаке, и мы время от времени слышали негромкие, раздававшиеся с потолка шаги. Однако ни возможная опасность, ни присутствие за стенами дома бойцов из спецназа, не могли помешать нам с Ольгой и та осторожная нежность, которую мы, не желая выдать себя, проявляли в отношении друг друга, становилась от этого лишь острее. Мне казалось, что я никогда ещё в прошлом не любил ни одной женщины такой страстной, и в то же время какой–то особенной, спокойной и уверенной в себе любовью, какая, вероятно, возникает лишь когда встречаются, наконец, двое, словно бы самой судьбою предназначенные для взаимного чувства. Я знал, что и Ольга ощущает то же и мысль о том, что это и есть единственный, данный тебе Богом в спутники человек делало её для меня во сто крат роднее и дороже. Но вот ночь закончилась, снова наступило утро, а с ним вернулись и обычные наши заботы и Ольга позвала нас с Лёшей завтракать, после чего мы и отправились каждый по своим делам – Ольга и Лёша, под усиленной охраной, в институт, а я на своей синенькой «Ниве» в Жуковский.

В дороге я внезапно поймал себя на неожиданной мысли или же скорее на том, что было поначалу даже не мыслью, а не вполне осознанным мною желанием. Я подспудно надеялся снова повстречать странного вчерашнего батюшку. Вглядываясь в силуэт каждой промелькнувшей за окном птицы, я всё ждал того, что вдруг чудесным образом махнёт кто–то за окном то ли рукою, то ли крылом, а затем распахнётся дверца моей машины, глянут на меня с весёлым озорством серые глаза и надтреснутый старческий голос произнесёт: «Ну что, сынок, не подбросишь ли снова старого человека, ежели конечно нам с тобою по пути?».

«Конечно же мне с ним по пути, да только вот как бы сделать, чтобы пути наши с ним вновь пересеклись?!», – думал я но, увы, никто не появлялся у обочины дороги, не «голосовал» прося себя подвезти и я всё так же в одиночестве продолжал свой путь до самого Жуковского.

Подъехав к нужному мне КПП я предъявил начальнику караула свои документы и он, связавшись с кем–то по телефону, выписал пропуск на мою машину и объяснив мне как проехать к ангарам, пропустил меня на огороженную высоким, глухим забором территорию базы. Пропетляв по проложенной через сосновый лес дороге я внезапно выскочил на широкое пространство огромного лётного поля, уносящегося к синеющему вдали противоположному лесному массиву. У самого края поля расположилось несколько ангаров, казавшихся отсюда маленькими плоскими коробочками, по чьим металлическим крышам яркими бликами сверкали лучи утреннего солнца. Я не мешкая направил к ним свой автомобиль, надеясь отыскать там представителей местного начальства, с которыми у меня назначена была на сегодня встреча. И не ошибся, рядом с одним из ангаров я увидел небольшую группу людей в камуфляжной форме. Среди них выделялось несколько, как надо было думать, высших офицеров, которых можно было распознать по парадным кителям и погонам, блещущим у них на плечах и все они смотрели в мою сторону. Поэтому–то я и заключил, что ждут они именно меня.

Подъехав к ангару я остановил машину и заглушив мотор вышел к встречающим. Во главе группы стоял пожилой генерал, скептическим взором окинувший моё неказистое транспортное средство. Вероятно, он ожидал того, что член столь важной комиссии, из–за которого ему пришлось поднявшись спозаранку выбираться сюда на эту, расположенную на самом отшибе базу, должен был прибыть не на какой–то там «Ниве», а по крайней мере на «Мерседесе», или же ещё на чём–нибудь похлеще. Тем не менее, будучи человеком воспитанным он шагнул мне навстречу и сказал, представившись после короткого рукопожатия:

– Генерал Васильев. Очень приятно с Вами, Андрей Николаевич, познакомиться. Товарищ Каморин рекомендовал Вас с самой лучшей стороны, рассказал нам о Ваших подвигах и сказал, что теперь непосредственно Вы будете курировать наше направление.

– Да, товарищ генерал, выходит, что так. И мне тоже приятно, что придётся работать именно с Вами. Я думаю, что вместе мы должны добиться положительных результатов, тем более что, как я слышал, ваши ребята уже поднимали аппарат в воздух.

– Не только поднимали, мы сумели разобраться со всей остальной системой управления. Знаем даже, как переключиться на иной временной режим, для того чтобы передвигаться во времени. Но откровенно говоря, без санкции свыше мы не решились пока что осуществить подобный временной скачок.

– Хорошо, давайте пройдём в ангар и пускай мне ваши специалисты расскажут обо всём поподробнее, – сказал я, – а там поглядим.

Прохладный ангар был залит светом множества расположенных по его периметру прожекторов, отражавшихся в зеркальной поверхности тарелки, стоявшей в самом центре громадного помещения. В её правом сверкающем боку был открыт небольшой, казавшийся чёрным пятном люк с приставленной к нему металлической лесенкой. Подойдя в сопровождении генерала и его немногочисленной свиты вплотную к тарелке, я был поражён её идеальной поверхностью, на которой полностью отсутствовали какие бы то ни было стыки и швы, так что казалось, будто вся она сделана из одного, цельного куска голубовато–серого металла. Генерал пригласил меня пройти внутрь тарелки и мы с ним и ещё с одним из военных, бывшего в звании майора не без труда протиснулись сквозь довольно узкий вход.

– Вот, познакомьтесь, Андрей Николаевич, это майор Савельев, кандидат физико– технических наук. Он то как раз вместе со своими мужиками и разобрался в том, что здесь к чему, – сказал генерал когда мы наконец–то проникли в кабину этого странного летательного аппарата, чьи тайны вот уже сколько времени не давали спокойно спать многим из наших авиаконструкторов да и прочим учёным.

Майор, смущённо улыбнувшись, отдал мне честь и кашлянул, явно готовясь приступить к объяснениям и отвечать на мои вопросы.

– Разрешите приступать к докладу? – обратился он к генералу, но тот вместо этого ответил:

– Знаете что, я наверное лучше вылезу назад, товарищи, а то здесь и без того мало места, так ещё и я его занимаю. А вы, товарищи, спокойно всё здесь осматривайте, изучайте, я же уж лучше побуду снаружи.

Мы проводили генерала, майор помог ему вылезти сквозь узкий вход и он, кряхтя и тяжело дыша, покинул борт летающей тарелки. Для меня так до сих пор и осталось загадкой, к чему он вообще сюда влезал? Может быть потому, что думал таким образом продемонстрировать, своё уважение к члену той высокой комиссии, которым я стал так внезапно и неожиданно для себя.

– Ну что ж, майор, давайте, рассказывайте, что Вам удалось узнать об этом НЛО. Только постарайтесь поподробнее, ничего не упуская, даже и то, что может быть кажется Вам мелочью, – сказал я и майор, козырнув ещё раз, приступил к докладу.

– Андрей Николаевич, обратите внимание на то, из чего сделан сам корпус корабля, – сказал он постучав согнутыми костяшками пальцев по стенке пилотского отсека, отозвавшегося на эту его попытку глухим звуком. – Это неизвестный нам сплав, имеющий внутри мелкоячеистую структуру, напоминающий собой структуру пенопласта, только, естественно металлическую, иными словами – это пенометалл. Наши технологии не позволяют нам пока–что, к сожалению, добиваться подобного результата. Сплав этот в несколько раз легче дюралюминия, из которого делаем мы наши самолеты. Поэтому, конечно же, было бы неплохо разгадать секрет его изготовления.

Пока он говорил, я попытался рассмотреть кабину. В ней действительно было довольно тесновато, но двое–трое крепких мужчин такой, как у нас с майором комплекции, могли бы вполне свободно тут разместиться. В кабине находилось два кресла, как показалось мне, довольно хлипких на вид, но, как выяснилось в дальнейшем, впечатление это было обманчивым и виною тому были сверхпрочные материалы, из которых они были изготовлены. Прямо перед креслами находилась панель управления, состоящая из большого числа кнопок и каких–то рычажков. Панель эта была сделана из неизвестного материала, напоминающего чёрный полированный камень и всю поверхность её покрывали какие–то абсолютно непонятные мне значки и символы, вероятно служившие дэсмодам письменностью.

– Неужели Вы во всём этом сумели разобраться? – спросил я у майора кивнув на панель и он снова улыбнувшись своей несколько смущенной улыбкой, ответил:

– Смогли – «методом тыка», как говорится.

– Хорошо что не «тыкали» куда не надо, до поры до времени, – усмехнулся я.

– Да уж старались как можно осторожнее, ведь самим тоже жить хочется, – ответил майор. – Мы сначала старались понять логику управления этим аппаратом. Надо было выяснить, как вообще запускается здесь двигательная установка, каков источник энергии, а затем уже разбираться со всём, что касается кнопок. Кстати, хотите сейчас покажу Вам фокус? – спросил он.

– Ну, давайте показывайте, если, конечно же, фокус не очень страшный, – ответил я.

– Сейчас, секундочку, – сказал майор нажав одну за другой две какие–то кнопки, располагавшиеся на панели слева от него и в то же мгновение металлические стены пилотского отсека стали прозрачными так, словно бы сделаны были из стекла.

– Да, действительно впечатляет. Это что, опять же свойства пенометалла, он что же, может становиться прозрачным что ли? – спросил я.

– Мы тоже вначале подумали, что это так, но потом оказалось, что всё намного хитрее. Просто стены кабины могут превращаться в подобие телевизионного экрана, на который транслируется изображение того, что происходит сейчас за бортом. Кстати, нас с вами снаружи не видно, но вот если нажать эти кнопки в обратной последовательности, то они тоже могут увидеть нас. Просто качество передачи изображения идеальное, от того и кажется, что стены делаются прозрачными, – с этими словами он снова нажал на кнопки и находившиеся в ангаре люди, увидев нас с майором, сидящими внутри тарелки, замахали приветственно руками и что–то закричали, чего нам из–за отличной звукоизоляции не было слышно.

– А для чего дэсам нужно, чтобы снаружи можно было бы разглядеть то, что творится внутри, кабины? – спросил я.

– Кто их знает, Андрей Николаевич? Может быть, даже и для простого визуального контакта между экипажами разных кораблей, – ответил майор.

«Что ж, такое объяснение вполне походит на правду, следовательно, принимаем его в качестве рабочей гипотезы», – подумал я и снова обратясь к майору спросил:

– Так, а что за двигатели стоят на этой колымаге, сумели разобраться? Ведь не на реактивной тяге же он летает, не так ли?

– Да разобрались, отчасти. Правда, в самом двигателе ещё не удалось покопаться, но в основном принцип его действия понятен. Вот, посмотрите сами, – сказал майор и снова нажал на какую–то кнопку. В ответ на это в полу кабины бесшумно отворился люк, через который можно было разглядеть то, что находилось в машинном отделении.

– Видите, Андрей Николаевич, вон те два больших устройства цилиндрической формы, – указал он мне на два расположенные с двух сторон устройства, похожих на металлические бочки весьма приличного размера. – Это аккумуляторные батареи, они нужны для того, чтобы запустить вон тот, связанный с реактором двигатель. Двигатель этот по существу гигантский электромагнитный индуктор, он индуцирует электромагнитное поле, которое словно бы блокирует силу гравитации и в зависимости от того, какова сила этого поля, тарелка может двигаться либо медленно, либо умчаться с такой скоростью, что наблюдателю кажется, будто она просто исчезла.

– Хорошо, а что в таком случае будет с экипажем? Представляете, майор, какое там должно быть ускорение, их ведь просто размажет по кабине, – сказал я с сомнением.

– С экипажем всё будет в полном порядке, – ответил майор, – по той простой причине, что он тоже находится под действием поля и после запуска двигателей на него больше не действует гравитация, так же, как и на всё остальное, что находится на борту НЛО. Так что ни ускорение, ни инерция, для экипажа никакого значения не имеют.

– Так, понятно, а как же он всё–таки летает – этот агрегат? – спросил я.

– Попытаюсь объяснить как-нибудь попроще, – сказал майор, – Вы ведь наверняка видели гигантские электромагниты, которые могут поднять железнодорожный вагон. Включаешь электромагнит и вагон просто взлетает под его воздействием. Вот здесь используется что–то вроде подобного электромагнита, только вывернутого наизнанку, он не тащит аппарат за собой вверх, а словно бы отталкивает его от магнитного поля Земли, а в отсутствии естественного поля гравитации, например в открытом космосе, его создаёт реактор, в котором происходит аннигиляция вещества необыкновенной плотности. Мы даже не знаем, что это такое, потому что его аналога просто нет на Земле.

– Ну а вы представляете, каковы должны быть значения этого электромагнитного поля, чтобы противостоять магнитному полю Земли, – спросил я, – где вы возьмёте такой запас энергии?

– Представляю! Не такие уж и большие, как кажется. Это, кстати, всеобщее заблуждение, все почему–то думают, что для того чтобы использовать двигатели, работающие на принципе антигравитации, потребуется чуть ли не обнулить всё магнитное поле Земли. Но это совсем не так. Потребуется сила ничуть не более той, что заставляет вагон взлететь под действием электромагнита, – ответил мне майор и снова смущённо улыбнулся, из чего я сделал вывод, что это у него просто такая привычка – смущённо улыбаться, так как я не предпринимал ровным счётом ничего для того, чтобы его смутить.

– Но самое интересное начинается здесь, – продолжал майор, – вот этот блок, как мы поняли, позволяет перемещаться во времени.

– А как вы это поняли, если не секрет? Ведь ваш генерал сказал мне только что, что вы ещё не совершали путешествия во времени, – спросил я решив, в конце концов, всё же смутить майора, чтобы не пропадала зря эта его улыбка.

– Дело в том, что как только мы попытались запустить этот блок, то тут же стали происходить странные вещи. Я попытался передвинуть рукоятку вот этого реостата буквально на миллиметр и все события за пределами тарелки, в прямом смысле этого слова, потекли вспять. Помню, что как раз мимо нас проходило двое солдат, которые несли куда–то металлические рейки и вдруг, как только я тронул рукоятку, они зашагали задом–наперёд в том направлении, откуда пришли. А стрелки тех больших часов на стене ангара стали медленно вращаться назад. Как видите, этот блок управляется сразу несколькими рукоятками. Мы думаем, что они необходимы для точной юстировки всего аппарата при наведении его на нужную дату. У дэсмодов, конечно же, нет нашей шкалы времени, но мне кажется, что каждая из этих рукояток отвечает за то, что в нашем понимании мы считаем годами, месяцами, днями, и так далее, – сказал майор и добавил: – Если Вы дадите команду, то мы готовы сегодня же опробовать временной блок в действии.

– Хорошо, – ответил я, – только давайте предварительно попробуем хотя бы взлететь, а там уже будем действовать по обстоятельствам.

– Разрешите в таком случае пригласить второго пилота – лейтенанта Глушко, – сказал майор.

– Приглашайте! – разрешил я, а затем спросил у него: – А мы поместимся здесь втроём? Ведь даже третьего кресла и того нет?

На что майор нажал на какую–то кнопку и вдруг прямо из–под пола появилась похожая на трансформер конструкция, которая, еле слышно постукивая и полязгивая, стала на глазах превращаться в третье кресло, ничем не отличающееся от двух первых уже бывших в кабине.

– Радиосвязь здесь не работает, – сказал майор, – хотя тут есть оборудование принимающее наши радио и телевизионные каналы. Но мы пока что решили не пользоваться их каналом связи. Первое, что мы сделали, когда сюда доставили тарелку, это поспешили найти и отключить этот канал для того, чтобы нас невозможно было бы запеленговать, – с этими словами он протиснулся ко входному люку и высунувшись из него крикнул:

– Эй, Петька, Глушко, давай сюда! Сейчас мы с тобой летать будем.

На этот зов от группы людей, стоявших несколько поодаль от тарелки, отделился небольшого роста коренастый паренёк лет двадцати пяти – двадцати семи и радостно улыбаясь широкой улыбкой, поспешил к нам.

– Не слишком ли молодой, этот ваш второй пилот, может быть есть кто–нибудь поопытней? – спросил я.

На что майор снова, словно бы смутившись, ответил, что этот паренёк и есть здесь у них самый классный ас, что он прирождённый лётчик и вряд ли кто–нибудь кроме него справится лучше со стоящей перед нами задачей.

– Да к тому же он уже делал на ней пару кругов над взлётным полем, – добавил он.

Тут в кабине появился Глушко и не в силах скрыть счастливую улыбку, светившуюся у него на лице, отрапортовал:

– Лейтенант Глушко прибыл для выполнения ответственного задания!

– Ладно, лейтенант, давай садись в кресло – показывай, что ты там умеешь, – сказал я с улыбкой потрепав его по плечу.

Лейтенант уселся в кресло второго пилота, рядом с майором и подождав пока я примощу своё тело в третьем, недавно появившемся из–под пола кресле, слегка потянул на себя массивную сделанную, из того же блестящего словно зеркало металла, ручку. Внизу в моторном отсеке мерно загудел двигатель и гудение его было похоже на звук, который мог бы издавать, к примеру, какой–нибудь большой пылесос. Тарелка слегка покачнулась и приподнявшись над полом ангара замерла на месте. Лейтенант медленно передвинул от себя рычажок, скользнувший вперёд по узкому пазу и тарелка тоже медленно и словно бы нехотя поплыла вперёд, покидая пределы ангара. Солнце потоком хлынуло в кабину и залило её своим светом, слепя нам глаза, но сидевший в кресле первого пилота майор щёлкнул чем–то на приборной панели и солнечный свет сразу же сделался мягче и приглушённее оттого, что, как я понял, было включено солнцезащитное экранирование.

– Куда слетаем, Андрей Николаевич? – спросил майор обернувшись ко мне.

– Не знаю, – ответил я, – давайте–ка для начала сделаем пару кругов над аэродромом, а там и решим.

Лейтенант снова принялся колдовать над приборной доской и тарелка, поднявшись над лётным полем метров на сто, стала описывать над ним аккуратные круги так, словно бы двигалась по заранее кем–то проложенному маршруту.

– Ладно, давайте–ка действительно попробуем куда–нибудь слетать, – предложил я и тарелка резко набрав высоту в мгновение ока сорвалась с места с такой скоростью, что земля, находившаяся далеко внизу, превратилась в сплошные цветные полосы. Движение это продолжалось не более двух минут, но когда мы остановились под нами уже не было ни аэродрома, ни Жуковского и даже город, что лежал в отдалении был явно не Москвой, потому что там, дальше за ним, бесконечным, сияющим под солнцем пространством, простиралось море.

– Ого! Куда это, интересно, нас занесло? – сказал я напряжённо вглядываясь в силуэт лежавшего перед нами города.

– Так это ведь Питер, Андрей Николаевич, – отозвался майор, – видите там, если как следует приглядеться, то можно увидеть даже Адмиралтейскую иглу. Видите вон, немного правее блестит на солнце, словно это и вправду какая-нибудь иголка.

Взглянув туда, куда указывал майор, я увидел и шпиль Адмиралтейской башни, острой искрой пронзающей небеса, и очертания Финского залива, и Неву – серебряной лентой разрезающую городские кварталы.

– Давайте–ка подлетим поближе, – сказал я, – только смотрите, не попадите в какой– нибудь воздушный коридор, а то, не дай Бог, наткнёмся ещё на самолет из «Пулково».

Майор снова взялся за кнопки и рукоятки и наш аппарат медленно поплыл по направлению к городу. Стены его пилотского отсека вновь стали прозрачными и майор, обратившись ко второму пилоту, сказал:

– Петро, ты не сиди сиднем, а давай потрудись, поверти по сторонам головой, а то и впрямь недолго с кем–нибудь столкнуться, – и повернувшись ко мне пояснил: – Я, честно говоря, ещё не совсем разобрался с тем, как здесь работает оповещение, да к тому же радиоканал у нас отключён, ну да я Вам уж про это говорил.

– Вон, летят, летят! Заходят справа! – вдруг возбуждённо затараторил лейтенант. – Пара «Сухих»! Сейчас попытаются нас посадить! – высказал он весьма похожее на правду предположение.

Я оглянулся вправо и тоже увидел два стремительно надвигающихся на нас стреловидных силуэта, которые, казалось, ещё мгновение и пропорют насквозь наше висевшее почти неподвижно воздушное судно.

– Смотри, заметили, – усмехнулся майор и, казалось бы, в самое последнее мгновение слегка шевельнул пальцами где–то в углу пульта управления, после чего тарелка стремительно подскочила вверх, а истребители промчались мимо, оставляя за собой шлейфы отработанного газа.

– Ну что Петро, покажем им, где раки зимуют? – сказал майор, а затем обратившись ко мне спросил:– Ну как, Андрей Николаевич, разрешите догнать ту «парочку», чтобы знали, как себя положено вести воспитанным людям?

– Вы мне ребята, смотрите, только поосторожнее, без глупостей, а то ещё натворите каких-нибудь дел, за которые мне же потом голову и снимут, – сказал я.

– Да мы уж постараемся понежнее, – ответил майор.

– Да, Андрей Николаевич, они даже ничего и не почувствуют, – пошутил лейтенант.

– Ну, коли ничего не почувствуют, то – давайте! – разрешил я и оба пилота обрадовавшись точно мальчишки, помчали тарелку вслед уже скрывшимся было за горизонтом самолётам, которые вдруг и словно по волшебству вновь появились перед нами. Впечатление было такое, будто кто–то невидимый щёлкнул пальцами и самолёты тут же, сами собою возникли прямо из воздуха.

Мы были настолько близко от них, что я даже мог разглядеть лётчиков сидящих за штурвалами обоих «Сухих» и обескуражено глядящих на нас сквозь фонари своих кабин. На их лицах написано было такое изумление, что меня это даже несколько развеселило, а лейтенант, помахав им рукой, вдруг ни с того, ни с сего взял и показал пилотам язык. Это, надо думать, обидело одного из лётчиков, потому что в ответ он погрозил лейтенанту кулаком, а по его шевелящимся губам можно было легко прочесть столь хорошо знакомое каждому русскому человеку непечатное выражение. Истребители продолжали свой стремительный полёт, а мы шли то рядом с ними параллельным курсом, то уносились вперёд, для того, чтобы затем вернувшись выскочить у них перед самым носом, наверняка вызывая этим у пилотов не вполне положительные эмоции, потому что теперь они уже оба беззвучно шевелили губами, сопровождая срывающиеся с них неслышные нам ругательства весьма красноречивыми жестами. Но подобная «забава» довольно скоро наскучила моему экипажу и покрутившись ещё некоторое время вокруг истребителей и подразнив их, чего я никак не мог ожидать от человека, смущённо улыбавшегося почти после каждой сказанной им фразы, майор увёл тарелку резко влево, она описала крутой вираж и ещё через несколько мгновений под нами снова показалась северная наша столица.

«Вообще–то лучшего места для того, чтобы опробовать блок времени, наверняка не найти», – подумал я и сказал, обратившись к пилотам:

– Ну что, рискнём, мужики? Попробуем «прокатиться» во времени? Место соответствует, как–никак – Петербург, думаю можно увидеть много неожиданного и в прошлом и в будущем…

– Мы готовы, дайте только команду и начнём, ведь, честно говоря – самим интересно, – ответил майор.

– Раз так, начинайте, а там – будь что будет, – махнул я рукой.

– Приготовиться, сейчас может произойти всё, что угодно, – сказал майор и с этими словами, взявшись за один из рычажков на блоке управления, стал медленно подвигать его на себя.

Поначалу нам показалось, что ничего существенно не изменилось, только за бортом тарелки понеслись куда–то мимо нас, всё ускоряя и ускоряя свой бег, облака. А затем прекратился и их бег, облака словно бы исчезли с небосвода, уступив место ритмичной смене света и тьмы, что, вероятно, означало смену дней и ночей устремившихся вспять. Но скоро эти ритмичные вспышки слились в одно со сменявшими их промежутками тьмы и за бортом возникло нечто, напоминавшее серый безликий туман, сквозь который ничего не было видно. Майор замедлил движение рычага и все прежние эффекты повторились вновь, но уже в обратном порядке – вначале снова возникли вспышки, затем за бортом НЛО клубясь заструились облака и, в конце концов, облака эти обратившись в серые тучи, проливавшие из своего нутра потоки нудного дождя, повисли над землёй. Город лежавший под нами заметно изменился и причиной тому было вовсе не отсутствие солнца в небе, а увиденное нами большое число разрушенных зданий, от которых оставались только полуобгоревшие стены, поливаемые всё тем же холодным дождём. В сером, неприветливом небе появилось большое количество самолётов.

– Винтовая авиация, – сказал лейтенант, – вон те здоровенные «сараи» это «юнкерсы» – «бомбовозы», как их раньше называли, а рядом с ними конвой из «мессершмидтов». Так что по всему выходит, Андрей Николаевич, что попали мы прямехонько на Отечественную войну. Иначе, что им тут ещё делать? Наверняка летят бомбить Ленинград.

– Вот суки! Шарахнуть бы сейчас по ним так, чтобы не повадно было, – отозвался майор не снимая руки с пульта. – У меня дед погиб при обороне Ленинграда, – добавил он.

– У всех, майор, кто–нибудь да погиб в ту войну, – ответил я, – но «шарахать» мы сейчас ни по кому не будем. Мы не для того сюда явились. Запомните, у нас всего лишь испытательный полёт.

– Понятное дело, – вздохнув сказал майор, – но только вот руки чешутся…

Тут беседу нашу прервало облачко от разрыва, громыхнувшего неподалёку от нас и я услышал, как осколки от зенитного снаряда словно бы сухой горох защёлкали где–то у нас за бортом.

– Смотрите, ещё подобьют ненароком, – высказал я опасение, но майор успокоил меня ответив, что у тарелки автоматически, при запуске двигателя включается защитное поле и никакие осколки причинить вреда нам не смогут.

– Слышите, щёлкают не о корпус, а как–будто бы на небольшом расстоянии, – сказал он. Но тут раздался ещё один разрыв, за ним ещё и ещё.

– Ребята, а ведь они бьют по нам. Им ведь, наверное, кажется, что наша тарелка это какой–нибудь немецкий самолёт неизвестной конструкции, вот и решили сбить, тем более, что мы стоим на месте, – сказал я, – так что давайте сматываться. Незачем там нашим тратить снаряды попусту, да ещё и отвлекаться на нас, вместо того чтобы бить по реальной цели.

– Будет сделано, уходим, – ответил майор и снова стал двигать рукоятку рычага, на этот раз от себя.

Вновь за бортом замигало, и снова облака побежали куда–то из прошлого в будущее.

– Ну что, Андрей Николаевич, возвращаемся назад на базу или попробуем «проскочить» куда–нибудь подальше? – спросил майор.

Я помедлил с ответом, с одной стороны мне не хотелось, чтобы они видели Сеть, но в то же время я понимал, что эти двое ребят – не случайные люди. Они наверняка не просто так попали в подразделение, которому доверено было заниматься вопросами, связанными с присутствием дэсов на планете и наверняка что–то да уже знали. Кроме того, я подумал о том, что нам всё равно понадобятся пилоты, которые должны будут летать в будущее, так что всё равно с кого–то, но надо было начинать формировать подобный отряд.

«Так почему же не с этих двоих», – подумал я и сказал:

– Попробуем как Вы, майор, говорите, – «проскочить», – только должен вас предупредить, что мы, скорее всего, увидим там такое, от чего не одним только слабонервным дамочкам делалось дурно. Поэтому приказываю держать себя в руках, не поддаваться панике, а самое главное, если нам посчастливится после всего увиденного всё же вернуться на базу – держать язык за зубами. Иначе сами знаете – вплоть до уголовного преследования.

– Есть – держать язык за зубами! – ответил майор, а лейтенант, повернувшись ко мне, улыбнулся совсем ещё мальчишеской улыбкой и сказал:

– Андрей Николаевич, мы ведь понимаем. Не даром ведь – люди военные. Но Вы не беспокойтесь. Я Вам точно говорю, Вы на нас вполне можете рассчитывать.

– Ну вот и хорошо, – ответил я, – значит, договорились! Только ещё раз повторяю – постарайтесь вообще никак не реагировать на то, что сейчас там увидите, иначе потеряете контроль над собой, а это может привести к самым непредсказуемым последствиям.

После знакомых уже нам световых эффектов кабину НЛО вновь осветило солнце, сиявшее где–то в глубине безоблачного синего неба и ослепившее нам глаза. Глянув вниз я увидел под нами картину, до боли похожую на кадры запечатлённой Айрапетяном несчастной Москвы – руины некогда великого города, в которые обратился Петербург и розовые поля, уходящие к горизонту и занимающие всё свободное от его обгоревших каменных останков место.

– Господи! Да что же это такое? – словно бы про себя произнёс майор, напряжённо вглядываясь в живые розовые поля. – Что же это такое, Андрей Николаевич? – обернувшись ко мне спросил он, не веря ещё тому, что довелось ему только что увидеть.

– Это Сеть и состоит она из человеческих тел, – ответил я. – Дэсмоды превратили нас в некое подобие скота, дающего им необходимую их виду продукцию. Нашу с вами, ребята, кровь. Вот это и есть то светлое будущее, которое ждёт всех нас. Ясно? Сеть это гигантский конвейер, созданный дэсами для получения человеческой крови, которой они питаются. Другими словами они и паразитируют на нас и управляют развитием человечества так, как фермеры, к примеру, управляют стадами своих животных, живущих в их фермерских хозяйствах.

– Слушайте, этого просто не может быть, – опустошённым голосом проговорил лейтенант до того растерянно молчавший. – Я то думал – летающие тарелки, НЛО, инопланетяне… Думал, что это интересно. Приключение, как–никак. И вот тебе, пожалуйста…

– Ну подумай сам, лейтенант, для чего им было крутиться вокруг нашей планеты на протяжении стольких веков. Ведь упоминание о небесных дисках есть уже у Аристотеля и в Библии есть книга пророка Иезекиля, где описывается не что иное, как контакт с НЛО, – сказал я. – Но я предупреждал, надо держать себя в руках и не раскисать. Помните всё время об одном – мы с вами потому и здесь, чтобы покончить с этим безобразием. И вам, мужики, ещё не раз придётся наведываться сюда, покуда мы не выкорчуем с корнем эту заразу.

– Как же её выкорчуешь, – сказал майор все ещё не оправившийся от неожиданности, – если она вон как поросла буйным цветом?

– Ну, для этого, конечно же, придётся, как следует постараться, – ответил я, – просто каждому сейчас надо будет делать как положено своё дело и только тогда у нас, может быть, что-нибудь получится.

В воздухе помимо нашего находилось большое количество других НЛО. Все они были заняты тем, что контролировали Сеть, отыскивая «вышедшие из строя фрагменты» для того, чтобы заменить их. Я как мог, вкратце попытался рассказать пилотам о том, что происходило прямо у нас на глазах за бортом нашей тарелки, какое неисчислимое количество человеческих боли, страха и горя плескалось в недрах той дьявольской Сети, которую видели мы перед собой и которая, может статься, ждала в скором времени и нас самих, и наших близких.

Тем временем, неподалеку от нас появился ещё один НЛО и вылезшие из него сетевые техники приступили к той процедуре, которую я уже к несчастью имел возможность видеть на кассете в кабинете Каморина. На сей раз жертвой привезённой ими для замены «вышедшего из строя фрагмента» был пожилой мужчина, судя по всему ещё плохо понимавший то, что с ним на самом деле происходит и от того улыбавшийся растерянной и немного испуганной улыбкой. Снизившись, насколько это было возможно, мы приблизились к той платформе, на которой орудовали сетевые техники и вдруг нашего мальчишку лейтенанта, увидевшего в непосредственной близи то, как дэсы отсекли несчастному конечности, как забилось, заходив ходуном от непереносимой боли его слегка грузное тело, вытошнило прямо на пол тарелки, а майор, не отводящий глаз от страшного зрелища, заплакал беззвучными, злыми слезами.

– Господи, матерь Божья, да что же это такое? – зашептал он не в силах до конца поверить в увиденное. – Да как такое вообще может происходить? Да есть ли Бог после этого на белом свете? – говорил он.

– Есть, есть! Есть Бог! С его помощью и справимся с этой напастью! – сказал я кладя ему руку на плечо.

– Да за что же этим людям такие муки? Чем они провинились? – продолжал он взглянув на меня подавленным взглядом.

– Ничем, – ответил я, – просто дэсы хотят жрать! Вот и всё! Но эти твари почему–то решили, что должны жрать именно нас, понимаешь, майор! Именно нас! Так вот запомни, не будет этого! И мы скоро покончим с этими выродками окончательно! Так что давай, успокойся, тем более что у меня есть неплохая идея.

– Да я уже успокоился, – вздохнув ответил майор и обратясь к лейтенанту протянул ему платок и сказал. – Держи, Петро, вытри блевотину, а то ведь растопчешь по полу.

– Ладно, мужики, слушайте, какой у меня план, – сказал я и они оба обернувшись ко мне принялись слушать.

– Скажи, лейтенант, ты мог бы в одиночку вести тарелку без помощи майора? – спросил я.

– Конечно, без проблем, – ответил мне он и попытался улыбнуться, но улыбка у него почему–то получилась довольно вымученная и жалкая.

– Хорошо, – сказал я, – а оружие у тебя какое–нибудь имеется?

– Нет, оружия с собой нет, – ответил лейтенант.

– У меня есть пистолет, – хлопнув себя по торчавшей у него на боку кобуре вступил в разговор майор.

– Отлично, значит, делаем так! Мы, майор, с тобой вместе сейчас попробуем захватить ещё одну тарелку, понял, и на ней уже вернёмся на базу в Жуковский, а ты парень, как увидишь, что мы влезли в другой НЛО, так сразу же дуешь вслед за нами. Дорогу то домой, я надеюсь, найдёшь? – спросил я.

– Я же сказал, без проблем, – ответил лейтенант несколько просветлев лицом. Возможность даже такой небольшой мести в отношении дэсов и та хотя бы немного, но подняла его настроение.

– Ну, тогда с Богом, – сказал я и наша тарелка медленно заскользила над Сетью, пытаясь улучшить тот момент, когда где–нибудь поблизости от нас снова появится НЛО, из которого выползут сетевые техники, для того чтобы выполнить адскую свою работу.

Ждать нам пришлось недолго. На одной из платформ в окружении бьющихся и исходящих, к счастью неслышными здесь внутри НЛО, криками людей, мы заметили лежавшее неподвижно и уже слегка посиневшее тело. Я велел остановить нашу тарелку несколько поодаль от этой платформы прекрасно понимая, что рано или поздно, но здесь обязательно появятся сетевые техники, потому что и сигнальные огни, оповещающие о сбое в работе Сети уже горели. И как выяснилось совсем в скором времени расчёт мой оказался верным. Не прошло и десяти минут, как рядом с платформой словно бы ниоткуда появился НЛО.

– Внимание, этот прилетел с «запчастями». Сейчас техники примутся выволакивать кого–нибудь из тарелки и пока они будут возиться, мы должны успеть сделать всё то, что собирались, – сказал я. – Одним словом, лейтенант, подводи тарелку поближе к платформе так, чтобы мы могли сойти на неё и смотри в оба, если у нас ничего не получится, то тогда постараешься забрать нас к себе на борт. А ты целься им прямо в башку, тогда убьёшь наверняка. Поверь мне, у меня уже есть некоторый опыт, – сказал я майору и мы с ним приготовились к выходу.

Техники, влезшие на платформу, стали тащить из своего НЛО кого–то, кто судя по всему упирался из последних сил, пытаясь противостоять дэсам. Момент для нас был более чем благоприятный, так как привыкшие к безнаказанности и не ждавшие нападения дэсы поглощены были «работой» и не могли видеть того, как мы с майором, один за другим протиснувшись сквозь отверстие люка, выпрыгивали на платформу у них за спиной. Как только мы оказались снаружи в уши нам ударил многоликий гул, состоящий из криков, воплей, стонов, сумасшедшего бормотания и хохота, чем–то напоминавший тот гомон и шум, что царит на северных птичьих базарах, собирающих на своих холодных скалах сотни тысяч морских птиц, прилетевших на гнездование.

Наконец техники выволокли из своего НЛО мальчишку лет четырнадцати, всё тело которого было до крови исцарапано их когтями. Мальчик бился в зелёных, не знающих пощады лапах и плакал навзрыд.

– Мамочка! Помоги, мамочка! – рыдал ребёнок. – Не надо, дяденьки, не надо! Отпустите меня! Мамочка, мамочка, помоги..и!..

Но дэсы не обращая на него ровным счётом никакого внимания, о чём–то деловито перещёлкивались между собой. Схватив его за ноги они поволокли его по платформе и тут внезапно увидели нас. Наше появление было для них наверняка столь неожиданным, что они даже приостановились на минуту и по ящериному подёргивая головами, обескуражено уставились на нас.

– Мой правый, а твой левый, – скомандовал я и не раздумывая открыл огонь по одному из техников. Майор не замедлил последовать моему примеру и через несколько секунд всё было кончено. Оба деса повалились на платформу и мальчишка, ещё не понимая того, что произошло, инстинктивно кинулся к нам, ища защиты.

– Дяденька, дяденька, заберите меня, заберите меня отсюда скорей! Или лучше убейте, убейте, но только не отдавайте им! – плакал он навзрыд. Я подхватил бедного, теряющего силы подростка на руки и мы с майором бросились к НЛО, принадлежавшему сетевым техникам, чьи зелёные трупы, валявшиеся на краю платформы, уже стали исходить пузырями, покрывавшими их зловонной шевелящейся пеной.

НЛО действительно был пуст. Я положил мальчика на пол и прикрыл его окровавленное, колотившееся в ознобе тело своей курткой.

– Не бойся, пацан, всё хорошо, всё кончилось. Сейчас мы с тобой отправимся домой, – сказал я.

Мальчик ничего не отвечая лежал прикрытый моей курткой и тело его по–прежнему продолжало дрожать крупной дрожью. Майор уселся в кресло пилота и НЛО, послушный его руке, взмыл вверх, покидая на время это ужасное место. Краем глаза я успел заметить как и вторая тарелка с лейтенантом на борту тоже рванулась вслед за нами, а затем вновь побежали облака, вновь заклубился снаружи непроглядный туман и мы совсем уже скоро прибыли в наше время. Путь из будущего до Жуковского занял всего–навсего минут пять, не более, и когда мы заходили на посадку, зависнув над лётным полем базы та, первая наша тарелка, ведомая лейтенантом, уже стояла возле одного из ангаров.

– Вот засранец! Уже тут! Я ведь говорил Вам, Андрей Николаевич, что он ас, каких мало, – сказал майор и вновь улыбнулся своей словно бы немного смущённой улыбкой.

ГЛАВА 14

ВИРУС

Последующие две недели были просто до отказа заполнены различными событиями, в которых я просто вынужден был иногда и помимо своей воли принимать участие. Подросток, отбитый нами у дэсмодов, оказался похищенным ими из Воронежа и мне пришлось самому отвозить его домой, потому что, даже выйдя из того тяжёлого шока, который пришлось ему пережить, он продолжал почти всё время плакать, успокаиваясь лишь в моём присутствии. Благо ещё для этого путешествия лётчики выделили мне вертолёт и лишь благодаря этому я затратил на поездку в Воронеж сравнительно немного времени. Но, конечно же, основным из проделанного мною за прошедшее время сам я считал то, что мне удалось осуществить перевод лаборатории из Академгородка в Айрапетяновский бункер в Москву. Там, надо сказать, всё устроилось самым наилучшим образом, и Ольга с Лёшей уже более недели как приступили к работе. Вопросы с их охраной, на которые просил меня обратить особое внимание Каморин, решены были мной самым тщательным образом, туда и мышь не смогла бы проскочить незамеченной и поэтому, зная, что дорогой мне человек находится сейчас под надёжной защитой, я наконец–то мог вздохнуть с некоторым облегчением.

Обстоятельства складывались таким образом, что большую часть времени мне приходилось проводить в Жуковском, где мы начали обучать молодых лётчиков управляться с летающими тарелками, создавая таким образом отряд пилотов НЛО, с которым я связывал в будущем большие надежды. Конечно же нам недоставало кораблей и поэтому нами было предпринято ещё несколько попыток захвата вражеской техники, большинство из которых, к сожалению, окончились неудачей. Так как после первого же проведённого нами удачного захвата дэсмоды сделались осмотрительнее и помимо тарелок, обслуживающих Сеть и управляемых сетевыми техниками, над поверхностью планеты появилось большое число дозорных кораблей. Вся поверхность Сети была ими словно бы разбита на условные сектора, и они неподвижно, сутками висели над одним и тем же участком Сети, неся свою вахту и обороняя от нашего возможного появления зону своей ответственности. И тем не менее, нам всё же удалось захватить ещё два НЛО, правда, поплатившись за это жизнью одного из наших новобранцев.

Я и сам уже тоже довольно неплохо освоил управление кораблём дэсов. Самым сложным в его пилотировании оказалось, поначалу, приземление, тот момент, когда приходилось уравнивать значения противостоящих друг другу магнитных полей – поля Земли и поля, создаваемого реактором тарелки. Тут возникала опасность просто рухнуть на землю, превратив свой летательный аппарат в груду обломков. Но довольно скоро я справился и с этой сложностью, научившись приземляться, используя «принцип падающего листа», скользя по наклонной линии в одну сторону, затем в другую и так далее, пока не коснёшься земли.

Во время ночных полётов наши НЛО сверкали всеми цветами радуги так, словно бы их поверхности были выкрашены какими-нибудь фосфоресцирующими красками, но на самом деле это светились содержащиеся в воздухе инертные газы, попадающие в пределы электромагнитного поля, создаваемого работающей двигательной установкой тарелки. Глядя на эти светящиеся в ночном небе разноцветные огни, трудно было даже допустить мысль о том, что подобное красочное зрелище связано со столь колоссальной болью, с непостижимыми страданиями и мучительной смертью миллионов и миллионов ни в чём не повинных людей, которых дэсам вздумалось превратить в основное звено своей пищевой цепи.

При совершении одного из захватов, производимого нами ночью, я был почти что поражён красотой открывшейся мне картины. Ночная земля тогда уже полностью была погружённой во тьму и лишь отсюда, с высоты, на которой находилась наша тарелка, виднелась ещё полоса горящего оранжевым светом закатного неба, полукругом обнимающая почерневший ночной горизонт. А внизу под нами мелькали, перемещаясь с места на место, тысячи разноцветных огней, то появляясь, то мгновенно исчезая и оставляя после себя мерцающую блещущей алмазной россыпью пыль не успевшего ещё остыть раскалённого газа. Их передвижение явно было связано с призывами многочисленных зелёных и красных вспышек, яркими точками пульсировавших у самой поверхности засыпающей Земли. Конечно же, подобное зрелище полное переливающихся и сияющих в ночи красок в иное время, наверное, и не оставило бы меня равнодушным, не знай я на самом деле того, что же скрывается за этой игрой света и огней. Того, как сетевые техники, не знающие отдыха ни ночью, ни днём, трудятся там, в темноте, восстанавливая один за другим «фрагменты Сети», о «выходе из строя» которых им сообщали те самые яркие, вспыхивающие у самой земли точки – сигнальные огни, установленные на платформах с искалеченными дэсмодами человеческими телами.

В последние два дня мне не удавалось возвращаться из Жуковского в Москву даже на ночь. Оставаясь ночевать в казарме, я мог общаться с Ольгой только по телефону и уходя с мобильником в «красный уголок», чтобы не мешать своими разговорами спящим, сидел там часами, пока механический голос в трубке с явным, как мне казалось ехидством, не сообщал, что на счету у меня не осталось больше средств и посему мой разговор не может быть продолжен далее. В эти ночи над лётным полем в районе ангаров несколько раз появлялись НЛО, но полёты их проходили на довольно большой высоте, они не предпринимали никаких агрессивных действий в отношении нашей базы, но в том, что связаны эти появления были именно с ней, никто из нас не сомневался.

Но вот наконец–то наступил долгожданный день, когда я несмотря на то, что работы на базе не прекращались ни на минуту, тем не менее, сумел выбраться в Москву. Всю дорогу я не просто ехал, выжимая из своей несчастной машины всё, на что она только была способна, а просто летел, прекрасно понимая в те минуты то, что кроется под таким всем хорошо известным выражением, как – «сгорать от нетерпения». Но уже за километр до въезда в город на дороге выстроилась длиннейшая пробка и мне пришлось, проклиная всё на свете, а в первую очередь, конечно же, наши дорожные службы, промаяться в ней добрых полчаса.

У обочины дороги я увидел мальчишку с ведром, полным цветов и окликнул его, намереваясь купить Ольге букет. Он тут же подбежал ко мне улыбаясь во весь свой щербатый рот и сказал:

– Дяденька, берите цветы, не пожалеете, дёшево отдам.

– Дёшево, это сколько? – спросил я.

– А сколько не жалко. Вы ведь не такой, чтобы обидеть ребёнка. Я-то вижу! – и его замызганная рожица вновь осветилась хитрой улыбкой.

– А ты, я вижу, парень не промах, тебе «пальца в рот не клади», – усмехнулся я и протянув ему деньги, спросил:

– Считать то умеешь, бизнесмен? Ну как, на всё ведро хватит?

С серьёзным достоинством, приняв от меня плату за свой товар, он протянул мне в окошко огромный букет и спросил:

– Дяденька, а Вас, случайно, не Андреем зовут?

– Андреем, – ответил я, – а ты откуда знаешь?

– Да вот, меня тут просили вам письмо передать. Час назад подошёл старичок и сказал, что подъедет ко мне дядька, такой здоровенный, вроде вас, на синей «Ниве» и купит у меня цветы не торгуясь, всё ведро и что его Андреем зовут и ему надо вот этот конверт передать. И ещё старикашка этот конфет мне насыпал за пазуху много, наверное, с полкило.

– А он случайно не священником был, старикашка этот, как ты говоришь? – спросил я.

– Ну да, у него ещё крест такой на пузе, со стекляшками, – ответил мальчишка.

– А куда он пошёл, где его искать, не сказал он тебе случайно? – спросил я с надеждой.

– Нет, только когда уходил, сказал, что если я письмо это выкину и не передам, то он всё равно узнает и вернётся мне ухи надерёт. Вот и всё. А так больше ничего хорошего не сказал.

Вскрыв конверт, я достал из него аккуратно сложенный листок бумаги, по которому рассыпались нетвёрдые синие буквы, и принялся читать написанные старческою рукою строчки.

«Здравствуй, сынок! Прости меня старого за то, что не могу нынче встретиться с тобою самолично, а вынужден прибегнуть к помощи сего маленького плутишки, ну да на то есть у меня свои причины, о коих тебе знать покуда рано, – говорилось в письме. – Однако свидимся мы с тобою непременно, не сейчас, так попозже это случится, когда в тебе к тому будет истинная нужда. А покуда хочу отписать всего то пару слов во укрепление духа твоего, потому как знаю, что многие трудности ожидают тебя впереди, но ты не должен смущаться ими, а обязан идти далее по предначертанному тебе пути. Идти и верить в то, что Господь знает, кому что отмерять и никогда не отмерит он того, что было бы человеку не по силам его. И ещё хочу сказать тебе на прощание – помни, что ежели и пасёт он нас словно овец среди волков, то сие вовсе не означает, что нам – овцам его, надобно уподобляться «баранам» в худшем из значений сего слова. Ты должен многое суметь увидеть и уразуметь своими силами, когда не будет возможности в твоём со стороны наущении, а для того надобны мозги вовсе не бараньи. Но я верю в тебя, сынок, потому что, хотя порою и бываешь ты большой безобразник, но ты из рода нашего. И последнее – когда станет тебе особенно трудно, ищи тогда Господа в сердце своём. Ведь и рукавица, пошитая по подобию руки, руку в себе согревает и прячет, так и ты созданный по образу и подобию Божию не можешь не содержать, не прятать Господа в сердце, тем более что и жив ты лишь только одним дыханием его животворящим. А посему не убоявшись ничего, иди вперёд ни на что не отвлекаясь и помня, что отвлечения сии не что иное, как суть наваждения бесов, действующих по воле врага рода человеческого только и жаждающего, как увести человеков с истинного, предначертанного им Богом пути.» – на этом письмо и заканчивалось. Ни подписи, ни адреса, ничего из того, что могло бы подсказать мне, где могу найти я этого таинственного батюшку, в письме не было.

Тем не менее, я ничуть не сомневался в том, что обязательно увижусь с ним в самом скором времени, так как уже твердо знал, что этот старый священник появился в

жизни моей совсем не случайно, да и те тяжёлые испытания, о которых предупреждал он меня в своём письме, начались сразу же, как только успел я переступить порог подземной Айрапетяновской лаборатории.

– Андрей Николаевич, что-нибудь случилось, почему Вы вернулись, что–то забыли? – спросил меня Лёша вместо приветствия с удивлением взглянув на меня.

– Что значит, почему вернулся, мне что, всё время на базе торчать, что–ли? А где, кстати, Ольга Владимировна, она что, вышла? – в свою очередь спросил у него я.

– Как это, «где Ольга Владимировна»? Вы ведь только двадцать минут назад как забрали её с собой, – ответил Лёша, садясь медленно на стул и словно бы ещё отказываясь верить той страшной догадке, что одновременно мелькнула в наших с ним головах.

– Так, спокойно, – сказал я, обращаясь, наверное, в первую очередь к самому себе, – если это и шутка, Лёша, то должен сказать тебе, что шутка весьма неудачная!..

– Да уж какая ещё шутка, – ответил Лёша, бледнея от страха, – Вы примчались сюда двадцать минут назад, сказали Ольге Владимировне, чтобы она оставила всё и немедленно шла с вами. Когда она спросила о том, что случилось, вы ответили ей, что попозже всё объясните, а сейчас ей надо срочно с вами куда–то отправляться. Мы даже не успели сказать вам о том, что вирус уже готов и завтра можно уже будет вводить его в культуру.

– Да шут с ним, с вашим вирусом, ты понимаешь ли то, что произошло!.. – крикнул я, стукнув кулаком по столу так, что звякнули все стоявшие на нём склянки и чувствуя, как кровь начинает стучать у меня в висках, а в сердце возникает острая, рвущая его на части боль. Помещение лаборатории закачалось, закружилось у меня перед глазами, я почувствовал, как сознание моё перепуганной мышью стремится юркнуть куда–то в какую-нибудь спасительную щель, где можно будет укрыться от жестокой, обрушившейся на меня правды и повалился на пол без чувств, словно какая-нибудь барышня из позапрошлого века.

Когда я пришёл в себя, то увидел над собой вконец расстроенное бледное лицо всё того же Лёши, со страхом глядевшего на меня. В руках он держал окровавленный платок и, как потом выяснилось, это была моя кровь, хлынувшая у меня носом, пока я пребывал в беспамятстве. Вид этого окровавленного лоскута материи вернул меня к действительности, которая тут же, непоправимой бедой, ворвалась в моё сердце, ещё не отошедшее от того первого приступа резкой боли. Я попробовал приподняться, но от резкого движения кровь у меня из носу пошла сильнее и Лёша, оторвав полу от своего белого халата, протянул её мне.

– Лежите, Андрей Николаевич, Вам надо хотя бы немного полежать, – сказал Лёша, приподнимая мне голову и подкладывая под нее пару книг.

– Как же я могу лежать, как же я могу лежать, когда Ольга сейчас неизвестно где! – прохрипел я снова порываясь вскочить на ноги. Эта попытка оказалась более удачной, на сей раз пол уже не ушёл у меня из–под ног и я, опираясь о спинку стула, кое–как поднялся с пола. Поддерживая за спину, Лёша усадил меня на тот же стул, который только что послужил мне опорой и стараясь не глядеть мне в лицо, отвёл глаза. А я, уронив голову, заплакал пряча лицо в уже успевшей пропитаться кровью поле Лёшиного халата, заплакал так, как не плакал до сего дня никогда в жизни.

– Как же ты мог, Лёша, не понять того, что это был не я, как же ты мог! – говорил я сквозь слёзы. – Неужели ты не понял того, что это был дэсмод! Ты понимаешь, Лёша, что я потерял сегодня самого дорогого мне человека! Я саму жизнь свою потерял! Всё – больше уже никогда ничего хорошего не случится в моей жизни, да я и жить больше не хочу!..

– Я понимаю, я всё понимаю, Андрей Николаевич! Простите меня, если сможете, но только и Ольга Владимировна тоже ни на минуту не усомнилась в том, что это были вы. Сами знаете, как они умеют притворяться… – сказал Лёша, зашмыгав носом.

Я снова словно бы увидел ту плёнку, что показал мне несколькими днями ранее Каморин, на которой двое зелёных сетевых техников тащили из своего НЛО плачущую, нагую женщину, но только на этот раз у неё были черты моей бедной Оленьки, самые дорогие моему сердцу черты.

«Господи, Господи, да ведь пока я тут сижу, с ней Бог знает что творится. Может быть именно сейчас, в эту самую минуту с ней происходит самое ужасное, то, о чём я даже помыслить не в силах. Что же делать, что же делать?! Надо ехать в Жуковский, брать там тарелку и отправляться за ней на поиски», – думал я. Мысли мои лихорадочно скакали с одного предмета на другой, но тут внезапно раздался телефонный звонок, резкий и от того пугающий и Лёша, сняв трубку, сказал в неё:

– Да Сан Саныч, он здесь. Нет, у нас беда! Ольгу Владимировну похитили. Не знаем. Скорее всего дэсы! Хорошо, передаю трубку…

Взяв трубку дрожащей рукой, я услышал в ней знакомый басовитый голос Каморина.

– Слушай, Андрей, что это там у вас случилось? – спросил он.

– Не знаю, я, честно говоря, сейчас не в силах это обсуждать, – ответил я ему.

– Хорошо, ты главное не дергайся, потому что, сам понимаешь – это бессмысленно. Придётся перетерпеть, ты ведь – мужик. А я приеду, и мы с тобой обо всём поговорим. Должен тебя огорчить, но у меня для тебя ещё одна неприятная новость. Я прямо сейчас выезжаю туда, к вам в институт. Кстати, включите телевизор, первый канал, там сейчас передают новости и представь себе, они имеют к тебе самое непосредственное отношение, – с этими словами он положил трубку, а я, кивнув в сторону телевизионного приёмника, сказал Леше:

– Каморин просил включить телевизор, сказал, что там сейчас говорят про нас с тобой. Посмотри, может быть, что–то скажут и про Ольгу.

На экране телевизора возникло изображение диктора, транслируемое на фоне заставки, изображающей парящий в небе НЛО. Диктор говорил о том, что вероятно предсказания уфологов, которые официальная наука до сих пор считала сказкой, по всей вероятности начинают сбываться и то, что вчера воспринималось большинством землян как фантастика, сегодня, к сожалению, приобретает реальные и, по всей видимости, угрожающие черты. Далее диктор рассказал о том, что сегодня с раннего утра в небе над большими городами, по всей европейской части России появилось большое, исчисляемое сотнями количество Неопознанных Летающих Объектов, что их появление уже отмечается и за Уральским хребтом и аналогичные сообщения начинают поступать со всех континентов планеты. Контакт с экипажами инопланетных кораблей, ставших в оцепление по периметрам крупных городов Земли пока что не установлен и поэтому представители правительства и вооружённых сил воздерживаются от комментариев по поводу произошедшего. Однако население напугано фактом появления такого числа НЛО в небе над их головами, и многие жители покидают свои дома, предпочитая укрыться где-нибудь в сельской местности. Говорить о панике среди гражданского населения, конечно же, пока преждевременно, но если в ближайшие часы не будет сделано никаких официальных сообщений на этот счёт и не будут предприняты надлежащие меры, то в стране воцарится хаос, последствия которого сегодня уже никто не возьмется предсказать.

Сообщение это повторяемо было диктором многократно, мы попробовали переключать каналы, но и там везде на разные голоса говорилось об одном и том же – о предполагаемом начале вторжения на Землю некой инопланетной высокоразвитой цивилизации.

– Ну что, где твой вирус, Лёша? Ты понимаешь, что завтра он уже будет никому не нужен? – спросил я, убирая от лица окрашенную моей кровью тряпицу. – Видишь, что там творится. Мы не успели, а стало быть, проиграли. Всё – завтра они начинают свою «жатву».

– Такого просто не может быть, – сказал Лёша в бессильной злобе притопнув ногой, – не может быть того, чтобы не хватило всего одного дня!

– Может! Ты не хуже моего знаешь, как они умеют контролировать ход событий, вот и подгадали «тютелька в тютельку», – ответил я. – Лучше подумай, что мы можем сделать в этой ситуации, когда времени у нас с тобой практически уже не осталось.

– Вирус у нас с вами, Андрей Николаевич, всё же есть, просто нет достаточного количества, которое необходимо для того, чтобы обработать всю популяцию дэсмодов одновременно. Но вызвать начало эпидемии мы с вами уже можем. Весь вопрос только в том, как доставить вирус туда к ним и как заразить для начала хотя бы несколько особей, – сказал Лёша.

– И что будет тогда, ты считаешь, что этого будет достаточно? – спросил я.

– Тогда эпидемия начнётся не сразу, потребуется какой–то инкубационный период – дня два, три, но потом она начнёт развиваться как вспышка и тогда её уже невозможно будет остановить, – ответил мне Лёша.

– Хорошо, и как ты мыслишь себе произвести заражение дэсов? Ты уже думал об этом? – спросил я.

– Мне кажется, что можно было бы сделать инъекции тем двум дэсмодам, которых мы поймали той ночью в доме у Ольги Владимировны, а затем посадить их в тарелку и пускай себе убираются восвояси, а там всё уже пойдёт само, собой, – сказал Лёша.

– Нет, этот твой план не годится, – возразил я, – во–первых: дэсы не такие дураки, чтобы не понять того, что мы с ними делаем и для чего нужны нам эти инъекции, к тому же, они ещё и просканируют наши с тобой мозги и им всё сразу же станет ясно. Но помимо этого, я думаю, что заражение всего двоих из этих ублюдков ни к чему не приведёт. Они сумеют и локализовать и уничтожить наш вирус. Тут нужен совершенно иной подход, нам необходимо заразить одновременно как можно большее число этих тварей. И мне кажется, что я уже знаю, как нам с тобой этого добиться.

Но тут раздался звонок, предупреждающий нас о том, что кто–то наведался в гости в наш бункер и в лаборатории появился Каморин. Лицо его и без того не отличавшееся округлостью, тут осунулось ещё больше и словно бы потемнело, как это бывает при какой-нибудь грызущей человека изнутри болезни, либо несчастье. Коротко поздоровавшись с нами, он спросил:

– Ну как, видели, что там творится? Что скажете – герои?

– Что скажем? Творится то, чего все мы давно уже ждали. Рано или поздно, но это должно было случиться, – сказал я.

– А ты знаешь, из-за чего разгорелся весь этот сыр–бор? Из–за твоей персоны. Дэсы заявили, что ты развернул против них настоящие боевые действия. Они уже неделя, как обследуют с воздуха вашу базу в Жуковском и пришли к выводу, что база угрожает их спокойному существованию и безопасности. Одним словом, дэсмоды потребовали вернуть им все похищенные у них твоей бандой тарелки, а самое главное – выдать им тебя. К тому же они пригрозили нашим политикам, что аннулируют результаты отбраковки их генетических линий и включат их вместе с их чадами для использования в Сети. Не мне тебе говорить, какое решение примут политики. Одним словом, срок ультиматума истекает завтра. Если мы не выполним их условия, они начнут против гражданского населения карательную операцию. Вот я и приехал для того, чтобы тебя предупредить. Если можешь спрятаться где-нибудь так, чтобы ни мы, ни они тебя бы не достали, то прячься поскорей. Потому что, считай, решение о твоей выдаче практически уже принято. Тем более, что так есть хотя бы какой–то шанс уберечь население. Хотя я, честно говоря, в этот шанс не верю. Я уверен, что ты им нужен лишь как предлог и вторжение в любом случае начнётся, независимо от того, получат они тебя или же нет, – сказал Каморин и вздохнув отвернулся, наверняка ему нелегко было смотреть мне в глаза после всего того, о чём пришлось рассказать.

– Ну вот и отлично, я не против выдачи, – сказал я, – только Сан Саныч, можешь ли ты помочь мне напоследок вот ещё в каком деле. Мог бы ты каких-нибудь образом выйти на дэсов или решить этот вопрос с тем, кто находится с ними в непосредственном контакте для того, чтобы он потребовал у дэсов наказать меня как следует за ту ситуацию, которую я, «бессовестный», создал. А именно – вмонтировать меня обязательно в Сеть, в назидание всем, кто вздумает ещё когда-нибудь посягнуть на благополучие дэсов?

– Ты сам понимаешь, что никто кроме президента не может просто так, «за здорово живёшь», с ними общаться, – ответил Каморин.

– Значит, выходи на президента. Как я понимаю, страна уже практически находится на военном положении и ты, наверняка, как член комиссии имеешь право обратиться к нему через голову вышестоящего начальства, конечно же, ради пользы общего дела по спасению дэсмодов от моей «персоны», как ты меня тут только что окрестил. Телефон то его прямой, ты, старый лис, наверняка знаешь, вот и звони прямо сейчас, – сказал я.

– Ну хорошо, и что же я ему скажу, если он спросит меня, для чего это тебе вздумалось проситься в Сеть? – спросил меня Каморин.

– Скажи ему, что это «последняя просьба приговорённого». Тем более, что у меня только что дэсмоды похитили жену и я хотел бы разделить с нею её участь, – ответил я.

– Ладно, попробую, – сказал Каморин, – только, сам понимаешь, что тут ни от меня, ни даже от президента уже ничего не зависит.

Подойдя к телефонному аппарату, он набрал какой–то номер и подождав, пока на том конце провода сняли трубку, сказал:

– Здравствуйте, господин Президент, это говорит Каморин Александр Александрович. Простите, что беспокою Вас, но как член межведомственной комиссии я решил воспользоваться принадлежащим мне правом в случае чрезвычайной ситуации, позвонить Вам напрямую, непосредственно по этому номеру.

Вероятно президент что–то стал говорить ему в ответ, потому что Каморин, кивая в знак согласия головой, время от времени вставлял:

– Да, господин Президент. Совершенно верно, господин Президент, – и прочее в подобном же роде, а потом сказал:

– Дело в том, что я только что говорил с Коростылёвым, которого наши партнёры обвиняют в возникшем между нами обострении отношений. Он прекрасно понимает сложившуюся ситуацию и совсем, вопреки мнению, которое высказывалось кое–кем из членов нашей комиссии, не намерен прятаться и уходить от ответственности. Более того, он хотел бы, чтобы вы просили дэсов включить его в Сеть в обязательном порядке…

Видимо президент снова о чём–то спросил у Сан Саныча и тот немного помолчав, ответил:

– Нет, дело не в этом. Он ничего не затевает. Просто так совпало, что именно сегодня дэсмоды похитили у него жену. Вот ему и хочется хотя бы таким образом, но оказаться где–то с ней рядом.

Президент стал снова о чём–то говорить Каморину и тот беззвучно с выражением понимания на лице кивал головой в знак согласия, а потом сказал:

– Конечно же, он прекрасно знает – что такое Сеть и что это не гостиница, в которой можно забронировать номер. Он понимает, господин Президент, что никто и никогда не сумеет поместить его рядом с его супругой. Но, как я думаю, для него важен сам факт того, что он не покинул её в эти тяжёлые минуты, а хотя бы таким образом, но разделяет с ней её судьбу. И ещё мне кажется, что мы могли бы сделать для этого человека хотя бы это, если, конечно же, это в наших силах, – а потом, помолчав и выслушав ответ, добавил: – Хорошо, я позвоню Вам, господин Президент, ровно через десять минут, – и положил трубку.

– Ну вот, поговорил, – сказал мне Каморин сочувственно взглянув на меня, – президент просил перезвонить ему ровно через десять минут. Он постарается решить твой вопрос…

Эти десять минут, которые были, пожалуй, самыми важными в моей жизни, тянулись нескончаемо долго, мне уже стало казаться, что все часы у нас в бункере либо одновременно испортились, либо замедлили свой ход. Но вот наконец–то стрелка достигла заветной черты на циферблате и Сан Саныч вновь подошёл к телефону. Разговор на сей раз был предельно коротким, он обменялся с президентом всего двумя фразами и положив трубку невесело глянул на меня.

– Что ж, Андрей, собирайся! Дэсы заберут тебя ровно через два часа в районе Калужского шоссе. Скоро за тобой придёт машина, она то и доставит тебя куда надо. Если ты не против, то я поеду с тобой, хочу проводить тебя и проститься по-человечески, – сказал Сан Саныч.

– Конечно же не против, – ответил ему я. Ты мне лучше вот что скажи – договорился президент с дэсами или нет? Это для меня сейчас самое главное.

– Да там, оказывается, и договариваться не пришлось. Они сначала даже и не поняли, о чём он их просит, потому что для нас у дэсов другого пути и нет, как только прямиком в Сеть, – сказал Каморин.

– Ну вот и славно, теперь душа моя спокойна, и я готов ко встрече с «вашими партнёрами», как назвал ты их при разговоре с президентом. Когда за мной пришлют машину? – спросил я.

– Минут через двадцать, или через полчаса, не знаю. Только президент сказал, что машину за тобой уже высылают, – ответил Каморин.

– Отлично! Ты, Сан Саныч, не обидишься, если я попрошу тебя оставить меня наедине с Лёшей, мне тоже хотелось бы проститься с ним по-человечески. Не обижайся, очень тебя прошу, – сказал я.

– Да на что тут можно обижаться, – сказал Каморин поднимаясь со стула, на котором сидел, – я, Андрей, прекрасно всё понимаю. Вернусь за тобой, как машина придёт, – и с этими словами он покинул помещение лаборатории.

– Так, Лёша, нечего сидеть тут с такой расстроенной физиономией, словно на похоронах, – сказал я, – сколько там у тебя ампул с этим твоим вирусом, тащи всё сюда, у нас с тобой на всё про всё пятнадцать–двадцать минут.

– Восемь ампул, – ответил Лёша, – сейчас принесу, – и вскочив он бросился к большому стоявшему у стены термостату.

– Вот они, Андрей Николаевич, – сказал он, бережно вытаскивая из термостата коробку с ампулами, – все восемь здесь.

– Одну ампулу оставишь себе для дальнейшей работы, – сказал ему я, – а остальными давай, быстренько заряжай меня. Уколы в вену делать умеешь?

– Семь ампул, не много ли будет, Андрей Николаевич? – сказал он, остановившись в растерянности.

– Ты мне, помнится, сам говорил, что я могу твой вирус «хоть ложкой есть» и со мной ничего не случится, да к тому же сейчас не время печься о моём здоровье. Мне главное, чтобы вирус попал к ним в Сеть из моего организма с моей кровью, а другого пути, кроме этого, я не вижу. Потому что только так мы с тобой сможем добиться заражения максимального числа дэсмодов, Так что давай, начинай, не тяни! – велел я ему закатывая рукав своей рубашки.

Лёша с грехом пополам, исколов мне нещадно руку, всё же, в конце концов, сумел поставить иглу и одна за другой содержимое семи ампул перекочевало в недра моего кровеносного русла. Почти тут же ощутил я, как к голове моей прилила жаркая волна, вероятно вирус, попав ко мне в кровь, принялся сразу же усердно размножаться и ощущение этого мгновенного жара словно бы сказало мне о том, что маленькие, поселившиеся в моём организме твари живы и готовы выполнить то, ради чего они собственно и были созданы и я больше уже не сомневался в успешном завершении задуманного мною плана.

Скоро в комнате снова появился Каморин.

– Так, Андрей, надо ехать, машина уже пришла, – сказал он и обнявшись с Лёшей на прощание я вслед за Камориным вышел из бункера.

В районе пятидесятого километра Калужского шоссе наш чёрный с мигалкой на крыше джип свернул куда–то влево и мы поехали по полузаброшенной дороге, заросшей с обеих сторон густым неухоженным лесом. Помимо меня и Каморина в машине присутствовало ещё двое товарищей на всём протяжении пути хранивших тягостное молчание. Пройдя ещё пару километров автомобиль, в котором меня везли для встречи с дэсами, остановился и водитель сказал:

– Всё, мужики, приехали. Дальше давайте пешком, я тут не проеду. Да здесь и осталось всего то метров триста.

– Что ж, вылезаем, Андрюша, – сказал Каморин и открыв дверцу с моей стороны помог мне выбраться из джипа. – Не страшно? – спросил он, – а то хочешь, дам тебе таблетку антидепрессанта, всё же полегче будет.

– Нет, спасибо, не надо, обойдусь без таблеток. Какая теперь уже разница, – сказал я, на что он лишь вздохнул мне в ответ и опустил глаза.

Мы углубились в лес, бредя по узкой, еле заметной тропинке. И действительно, метров через триста вышли на большую освещённую солнцем поляну. Один из молчаливых моих конвоиров глянул на часы и бросил вскользь:

– Ещё минут пять осталось маяться, а потом можно и домой.

– Эх, Андрюха, Андрюха, прости меня ради всего святого за то, что я тебя в это дело втянул, думал, так и тебе и нам будет проще работать, вот и доработались, – сказал Каморин вздохнувши.

– Не расстраивайся, Сан Саныч, ты тут вовсе ни при чём. У меня и своя голова на плечах имелась, мог бы и отказаться, да видать так тому и суждено было случиться, – сказал я.

В это время высоко в небе вспыхнула яркая огненная точка и быстро стала приближаться к нам, стоящим в ожидании её на краю поляны.

– Летят, – сказал один из сопровождавших.

И скоро в самом центре поросшего цветами и травами пространства, погнав от себя волны знойного, словно бы пронизывающего тебя насквозь воздуха, совершил посадку сияющий на солнце НЛО. Гудение двигателя внутри него стихло, люк, расположенный сбоку скользнул в сторону и на поляне появилось двое дэсов.

«Слава Богу, – увидев их подумал я, – простые сетевые техники, значит, действительно сейчас меня потащат в Сеть! Только старайся не думать ни о чём, старайся не думать…», – принялся заклинать я сам себя чувствуя, как жаркие толчки крови, приливающей к моей голове и свидетельствующие об увеличении количества вируса в моём организме, становятся всё чаще и продолжительнее. Сетевые техники подошли к нам и пощёлкивая по своему обыкновению поздоровались с Камориным, тоже ответившим на их приветствие.

– Кого забираем? – спросил один из техников, оглядывая с ног до головы меня и моих конвоиров, а затем, не дожидаясь ответа, протянул свою четырёхпалую лапу и схватив меня за руку повыше локтя, сказал:

– Тебя забираем. Пошли! – и потащил меня за собой к стоящему поодаль НЛО.

Уже у самого люка я было обернулся, для того чтобы махнуть Сан Санычу на прощание рукой и вздрогнул от страшной, разве что не сразившей меня неожиданности – у края поляны я увидел лишь трёх дэсмодов, пристальными взглядами провожавших меня в мой последний земной путь.

«Неужели и Каморин – дэс?!» – подумал я с отчаянием – «Нет, этого не может быть! Конечно же, не может быть! Ведь у него и у самого сын погиб в Сети, это наверняка какая–то ошибка! Такого просто не может быть!».

Техник, тащивший меня к люку, пихнул меня в плечо так, что я, полетев вперёд, ударился о корпус тарелки, отозвавшейся на удар глухим гулом.

– Это не Каморин, – проскрипел он, наверняка услышав мои мысли, – но и до него мы тоже скоро доберёмся. И ты, и он – еда, которая вдруг стала создавать нам слишком много проблем. Пора с этим покончить…

И вдвоём со своим напарником они, подхватив меня под руки, поволокли по трапу внутрь тарелки.

– Ты животное, обладающее лишь зачаточным мозгом, у наших новорождённых он и то в несколько раз больше твоего, и ты надеялся нас перехитрить? – сказал первый из них и оба дэсмода принялись скрипеть, тряся своими зелёными головами, вероятно, это они так хохотали, глядя на меня.

Затем они пристегнули меня к креслу и тарелка, загудев спрятанным в машинном отделении мотором, сорвалась с места и понеслась неведомо куда.

– Значит, вы всё время знали о том, чем мы занимаемся на базе в Жуковском и об остальных наших планах тоже? – спросил я у дэсов.

Они снова заскрипели, тряся головами и один из них сказал:

– Обо всех планах и о вирусе, который сейчас в твоей крови, обо всех планах.

– И куда же вы теперь меня везёте? – спросил я.

– Нам ты не нужен, нам нужен вирус, – сказал дэсмод, – мы выделим его из твоей крови и найдём средство для борьбы с ним, – и он снова задёргал головой, скрипя.

«Да, влип, надо же! К тому же ещё и мозг у меня, оказывается, «зачаточный», даже до дэсовских выблядков и до тех не дотянул», – подумал я и ухмыльнулся – а что мне ещё оставалось делать. Однако ухмылка эта получилась болезненной, потому что нос у меня после обильного кровотечения побаливал и был заложен, как при насморке.

«Как при насморке…Как при насморке…», – стал вертеться у меня в голове обрывок непонятно почему застрявшей там мысли. Но дэсы внезапно повернули ко мне свои ощеренные морды, на которых даже несмотря на все их нечеловеческое обличье, ясно сквозила тревога.

– Не смей думать об этом, не смей! – наперебой заверещали и защёлкали они так, что мне даже показалось, что ещё немного и их обоих охватит паника.

«…Насморк это аденовирусная инфекция…, – продолжала кружить в моей голове непонятно откуда залетевшая мысль, – передающаяся воздушно–капельным путём…»

Дэсы бросив управление тарелкой и уставившись на меня, защёлкали ещё сильнее, щелчки эти, сливаясь воедино, звучали уже отвратительной вызывающей у меня непереносимую головную боль, трелью. Я понял, что они таким образом пытаются заблокировать мой мозг...

«Капельным путём… Капельным путём… Аденовирусная… Вирусная… Вирусная… Вирус! Вирус! Вирус!», – застучало в моей раскалывающейся от боли голове, я чувствовал, что ещё немного и лишусь сознания. Всё словно бы поплыло, покачиваясь и ломаясь у меня в глазах. И тогда я плюнул, разве что не из последних сил, в эти две ощеренные, мелькающие передо мной пасти!

Когда я наконец–то пришёл в себя, всё было уже кончено. Не знаю кого благодарить за то, что наделил он дэсов столь бурным обменом веществ, но здесь это их замечательное качество сыграло с ними злую шутку. Весь пол в пилотском отсеке был покрыт тем, что от них осталось. Куски зелёной, морщинистой кожи, какие–то жёлтые, похожие на кости трубки, трахеи, черепа, глядящие огромными пустыми глазницами, всё это вперемешку с чёрной слизью валялось вокруг, источая отвратительный запах походящий на настоянный на жутком зловонии, запах серы. Дотянувшись пальцами до рычажка, спрятанного под сидением, я с третьей или же с четвёртой попытки сумел повернуть его и мои оковы с шипением разомкнулись.

Глянув в иллюминатор, я увидел под собою освещённую лучами заходящего солнца Сеть, над одним из участков которой неподвижно завис наш, лишившийся управления НЛО. Сбросив с кресла первого пилота останки дэсмода, я уселся за пульт и не спеша повёл свой корабль вдоль Сети. Через несколько минут, невдалеке от себя, на одной из платформ с человеческими телами я увидел вспыхнувшие внезапно сигнальные огни, сообщавшие сетевым техникам о вышедшем из строя «фрагменте» и не теряя времени тут же подвёл свою тарелку к этой платформе. Выпрыгнув на её край сквозь люк, открывшийся в корпусе, я сбросил с себя всю одежду и усевшись рядом с мёртвым, распростёртым по платформе телом, принялся ждать.

НЛО возник прямо над моей головой внезапно, словно бы материализовавшись из воздуха. Из него вылезли сетевые техники, тащившие с собой какого–то парня, но увидев меня, сидящего на краю платформы они остановились в замешательстве и стали о чём–то перещёлкиваться между собой. Один из них подойдя к пустой тарелке заглянул в неё и увидев зловонные останки принялся, щёлкая и скрипя, говорить о чём–то второму дэсу, удерживавшему в своих лапах несчастного, рвущегося из его когтистых объятий, парня. Второй Дэс защёлкал что–то в ответ и в результате это малопонятного мне «совещания» парень, привезённый дэсами, был препровождён ими обратно в тарелку, а они, подступив ко мне, схватили меня за руки и ноги и бросив на предварительно освобождённое от мёртвого тела место, приступили к своей зловещей, повседневной работе…

ГЛАВА 15

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Вначале зрение никак не хотело возвращаться ко мне. Было темно, но хотя я и не мог пока–что видеть его я знал, что вокруг меня всё залито тёплым светом. Я удивился тому, что совсем не чувствую боли, которая непременно же должна была терзать мои несчастные обрубленные дэсами конечности, но боли действительно не было. Я попытался пошевелить пальцами руки и, к удивлению своему, ощутил то, как они движутся. Так, будто бы они по– прежнему были на месте и с ними ничего страшного не происходило.

«Наверное, это фантомные ощущения», – подумал я, вспомнив о том, что многие из тех, кто терял по той или же иной причине руку или ногу порою до самого конца жизни ощущали их присутствие. «Да, конечно же – это фантомные ощущения!», – ещё раз сказал себе я.

– Ну конечно же! – услыхал я вдруг знакомый мне старческий голос, в котором звучала добрая насмешка. – Видать ты, сынок, шибко грамотный, многое знаешь, чего тебе и знать то не стоило бы, но всё равно – дурачком – дурачок!

– Батюшка, это ты? Батюшка, я ничего почему–то не вижу? – сказал я, поводя по сторонам незрячими глазами.

– Скоро всё увидишь, не спеши. Не так–то просто увидеть этот Свет. Глаза твои для сего ещё не созрели, а как созреют, так сразу же всё и увидишь.

– Что за Свет, батюшка? Я что, помер и уже на том Свете? – спросил я с тревогой.

– Ишь, как заволновался, помер, не помер – какое это имеет для тебя значение? – проворчал батюшка.

– Да в общем–то, просто интересно, – сказал я, – я ведь ничего не помню из того, что там потом со мной случилось.

– Нет, не помер, детка, не помер! Всё с тобою, сынок, в порядке, – ответил мне батюшка.

– А как же мои руки, их ведь дэсы должны были отрубить, а они вроде на месте, да и ноги тоже? – спросил я.

– Ну, коли, рубщиков больше нету, то и рубить некому, а коли так, то глядишь то, что отрублено, то на место возвращается, что утрачено было, то сыскивается, – усмехнулся батюшка.

– Ну, как же, я ведь помню, как они бросили меня на платформу, надели манжеты на руки и на ноги… – сказал я.

– Может то и было когда, а может и во сне приснилось, поди разберись, люди ведь много снов видят... Нет более того Света, сынок, возьми ты это в своё разумение, и ничего из того, что с ними, с бесами то вашими связано было, уже нету. Ну ладно, вот глазки свои то разомкни, сам увидишь, – сказал он, коснувшись моего лба, и тот тёплый свет, который я до этого только лишь ощущал, вдруг хлынул мне в глаза, наполнив их зримыми образами.

Я лежал на холме, поросшем зелёной травой, по которой волнами ходил ветер так, что казалось, будто живой, зелёный поток стекает отсюда с вершины холма в уходящую к горизонту долину, теряющуюся в висящем над землёй золотистом мареве. Я увидел развалины зданий, зарастающих травой, кустарником и молодой древесной порослью. Проржавевшие, распадающиеся чуть ли не на глазах в пыль платформы, сквозь дыры и прорехи в которых тоже уже проросли травы, валялись повсюду, напоминая о том ужасе, который когда–то сопутствовал им. То тут, то там виднелись уходящие в землю корпуса тарелок, но и их уже скрывала растительность так, что пройдёт ещё несколько десятилетий и на месте их останутся лишь небольшие зелёные холмики, поросшие цветами и травами, и больше ничего.

– А где люди, батюшка? Что с людьми то случилось, никого не видно что–то? – спросил я.

– Нету людей, сынок, померли почитай все. Иных бесы повыбили, а в иных бесовское верх взяло. А как бесы то, дэсы ваши стали исчезать, так и они вдруг исчезли, ровно и не было их на Земле.

– И что же, совсем никого не осталось, так все и померли? – спросил я.

– Отчего же, кто–то и остался. Вот ты, к примеру, да и Лёша твой тоже здесь. Только он уже другим стал, сынок. Он тебя ежели и увидит, то и не узнает более, да и ты его не узнаешь. Свет не тот, сынок! В этом Свете многое совсем не таким выглядит, каким ожидаешь, а многого так и вообще разглядеть не сумеешь.

– А Ольга? Ольга здесь, батюшка? – спросил я с надеждой и голос мой предательски задрожал.

– Нет её здесь сынок. Во всяком случае, мне её встретить не довелось, – сказал батюшка.

– Как же так, батюшка, я ведь жить без неё не могу. Не хочу жить без неё… – сказал я и закрыл глаза. – Уж лучше опять назад, в Сеть, да только быть бы рядом с ней.

– А с чего это ты решил, сынок, что она в Сети пропала? Оттого-то что сам неизвестно куда уволок красну девицу? – усмехнулся батюшка.

– Как же так, её ведь дэсы тогда похитили, незадолго до моего появления, – сказал я.

– Нет сынок, это ты её тогда увёз, и сейчас тоже, встанешь да за нею туда и отправишься, коли и вправду – жить без неё не можешь.

– Да как же я её увезу, мне ведь уже до неё не добраться, – сказал я.

– А за чем дело то стало? Вон кругом сколько добра валяется, этой вашей «летающей посуды», – усмехнулся батюшка.

– Но они ведь все разбиты да поломаны, – сказал я.

– Ничего, подыщешь себе то, что сгодится, – сказал батюшка.

И тут я только понял, что во всё продолжение нашего с ним разговора я так ни разу и не увидел его, только лишь чувствовал его присутствие и слышал его слегка насмешливый, добрый голос.

– Так кто же ты, батюшка?.. – спросил я с робкой надеждой.

– Нет сынок, я не Тот, за кого ты меня принял по своей непросвещённости душевной, да к тому же тебе, дурачку, рано покуда знать, кто Я есть таков, – услышал я его вновь. – Только знай пока, что звать меня Серафим. Покуда с тебя и этого достаточно. А сейчас отправляйся за своей суженой и живи с ней в любви да в согласье…

* * *

Я посадил тарелку на том заросшем полынью и усыпанным битым стеклом дворе, под которым и расположен был бункер. На месте старой трансформаторной будки сейчас был выстроен небольшой КПП и охранники, высыпавшие из него наружу, с опасливым любопытством смотрели на тарелку не решаясь, однако, к ней приблизиться. Начальник караула, узнав меня, заулыбался широкой приязненной улыбкой и сказал, видимо, стараясь пошутить:

– Андрей Николаевич, как только вам удалось вашу «Ниву» сменять на такой роскошный экипаж? Тарелка импортная или отечественная?

– Отечественная. Вы ребята присмотрите, пожалуйста, за ней, чтобы её никто не трогал. Я сейчас вернусь, мне надо только Ольгу Владимировну срочно в Жуковский доставить, – ответил я и вошёл в кабину лифта, сменившего ту прежнюю, уходившую в тёмную глубину подземелья металлическую лестницу.

Ольга очень удивилась, увидев меня.

– Привет, Андрей, а я думала, что ты в Жуковском, – сказала она.

– В Жуковском, в Жуковском, – ответил я, – только мне необходимо тебя сейчас срочно с собой забрать.

– А как же работа? Ты ведь сам говорил, что времени у нас почти, что не осталось, – сказала она.

– Лёша тебя подменит, а нам действительно необходимо срочно уходить, – ответил я.

– Ну хорошо, только ненадолго! Лёша, подмените меня, я думаю, что довольно скоро вернусь, – сказала она, обратившись к Леше.

– Конечно, конечно, Ольга Владимировна, идите, я справлюсь и без вас, что я маленький что ли, – сказал Лёша.

– Андрей, а когда я смогу снова сюда вернуться? – спросила она меня и мне хотелось сказать ей правду о том, что сюда она уже больше не возвратится никогда, но я ответил ей, что через час она уже снова будет на месте и мы покинули лабораторию.

– Господи, что это такое? – удивилась она, увидев тарелку, когда мы с ней поднялись на поверхность. – Ты, что, Андрей, решил меня на тарелке прокатить? – рассмеялась она. – А ещё твой Каморин что–то там говорит о лётчиках, что они катают в НЛО знакомых девиц.

– Так будет быстрее, Оленька. У нас с тобой ведь и вправду времени в обрез, – ответил я и усадив её в кресло, запустил двигатель.

Меня всего просто трясло от волнения и всё время казалось, что ещё мгновение и может случиться что–то непоправимое, из–за чего мы с Ольгой так и останемся навсегда отлучёнными друг от друга, потерявшись где–то среди необозримых пространств времени, не достигнув того нового Света, в котором не существовало уже ни дэсов, ни их фермы, ни даже памяти обо всём том кошмаре, который мы искренне считали когда–то своим миром.

– Андрюша, скажи мне – что–то случилось? – спросила она с тревогой взглянув на меня. – Ты просто сам не свой.

– Случилось! – ответил я и рассказал обо всём, что пришлось мне пережить в последние часы, а может быть уже и годы той моей жизни, в которых со мною рядом не было её. И о дэсах, похитивших меня, и о Сети, и о вирусе, уничтожившем не только мир дэсмодов, но разрушившем, к счастью, и наш с нею мир.

За бортом тарелки возник тот новый Свет, из которого я отправился на её поиски по благословению батюшки. Зелёные холмы, поросшие высокой травой, уходили к горизонту, теряясь в золотом, искрящемся под солнцем мареве, глубокое небо, отражаясь в синей реке, шатром разворачивалось над ними, пряча в зените своём блещущие на все лады звёзды и месяц несмело заглядывал сюда, сквозь сияющий свет полудня.

Мы вышли из своего корабля и пошли с ней по направлению к холмам, ступая по мягкой, зелёной траве.

– Здесь красиво! Только, что мы будем с тобой здесь делать? – спросила Ольга.

– Мы будем с тобой здесь жить, – сказал я, – долго и счастливо! – и откуда–то из–под самого небесного свода ответил мне сокол радостным и звонким смехом.

КОНЕЦ

01 августа 2005 года

Сергей Старшинов (Юрий Авакян)

ФЕРМА

Книга 2

Жатва

Фантастический триллер

Предисловие

Вторая книга переносит читателя в прошлое, где молодой учёный Айрапетян, сам того не ведая, стоит на пороге открытия, способного перевернуть всё, что человечество знает о себе. Случайная встреча в зоопарке, книга Бытия и внезапное озарение складываются в догадку, от которой невозможно отмахнуться — за привычной картиной мира скрывается нечто гораздо более древнее и страшное.

ГЛАВА 1

ПОХИЩЕНИЕ

«У меня, как говорили мои родители, с самого детства был «ужасный» характер и никуда негодное поведение, поэтому–то отец мой, приходя с работы, первым делом спрашивал мать, весь день крутившуюся в кухне:

– Ну, что он сегодня ещё натворил, Клара? Лупить его, или же пускай его задница немного отдохнёт?

И в зависимости от того, что отвечала ему моя матушка он либо вытаскивал из шкафа толстый кожаный ремень, которым пытался втолковывать мне простые и, как ему казалось, хорошо известные всем остальным детям нашей улицы истины о пристойном поведении, должном отличать мальчиков из хороших семей, к числу которых, он ни на мгновение не сомневаясь, относил и наше семейство, либо, если же мне к его приходу не удавалось никоим образом «отличиться», меня отпускали с Богом, но, как правило, ненадолго.

Однако я, вовсе не огорчаясь этим и относясь к ремню как к пускай и неприятной, но неизбежной при моём образе жизни процедуре, бежал на улицу к ребятам и мы уходили порою на целый день куда-нибудь в известные только нам потаённые места, которых у нас было в избытке в окрестностях нашего небольшого городка и до позднего вечера носились по заросшим полынью и кустарником пустынным холмам, пугая юрких ящериц и змей, или же купались в мутной воде канала, уносившегося куда-то вдаль, к неведомым нам полям, тем, которые он призван был орошать.

Вечером, замызганный и исцарапанный я возвращался домой, готовый к очередному «нравоучению», которого мне иногда всё же удавалось избежать, если отец мой к тому времени уже спал – утром ему нужно было вставать спозаранку, отправляясь на завод к первой смене. Поэтому в эти удачные вечера я отделывался только тем, что мать, накричав на меня и оттрепав за уши, заставляла съесть какой-нибудь немудрёный ужин и затем отправляла в постель.

Вот почему, когда со мной впервые произошло то, что нынче называется похищением и схватившие меня отвратительного вида, дурно пахнущие зелёные существа тащили меня к тарелке, я, не успев даже как следует перепугаться, думал лишь об отцовском ремне и той трёпке, которую мне обязательно зададут, если я не явлюсь домой вовремя. Случилось это за год или два до войны с фашистами, на которой и погиб мой отец, уйдя на неё в числе первых мобилизованных бойцов и, как и многие из них надеявшийся вернуться через неделю–другую, ну может быть, самое большее – через месяц. Мне исполнилось к тому времени то ли десять, то ли одиннадцать лет и я, конечно же, тогда и представления не имел ни о пришельцах, ни об инопланетянах, ни о тех связанных с ними безумных проблемах, которыми мне потом придётся заниматься всю мою остальную взрослую жизнь.

А в тот день я сидел в одиночестве на бетонном берегу канала, глядя на зеленовато– бурые его потоки, состоявшие из стремительно уносившихся вдаль переплетающихся между собой водяных жгутов и злился на своих дружков, тех, что оставив меня как младшего стеречь удочки, сами отправились за молодой кукурузой, росшей на колхозном поле, что расположилось рядом со взлётной полосой грунтового аэродрома, с которого дважды в день взлетали фанерные самолёты– «кукурузники», несмотря на свою неказистую форму и весьма сомнительные лётные качества, вызывавшие неподдельное восхищение в наших детских сердцах.

Я пытался было со скуки ловить рыбу в этой бегущей мимо воде, но настроение моё не располагало меня к рыбалке, да видимо и у рыбы было такое же, как и у меня, дрянное расположение духа, потому что она совершенно не интересовалась предложенным ей насаженным на крючок червяком. Так что поплавок мой только впустую прыгал по воде красным шариком, дразня меня своими бестолковыми, ничего не обещающими подёргиваниями. От долгого и бессмысленного смотрения на бегущую мимо воду у меня слегка закружилась голова и стало клонить ко сну и я, отбросив ненужную удочку, уселся уперевши голову в коленки совсем не заметив того, как совсем рядом со мной на пустыре бесшумно приземлился большой, блестевший на солнце НЛО. Правда, тогда я ещё не знал, что это НЛО, да и вообще ничего об этом не знал. Тем более, что первые данные в прессе об этих внеземных летательных аппаратах появились лишь в 1947 году, когда их увидел какой–то американский бизнесмен, совершавший прогулку на своём самолёте. В том же сорок седьмом году ещё одна тарелка разбилась в штате Нью-Мексико около американской военной базы «Райт Паттерсон», но тогда ни я, ни кто-либо другой из моего окружения, повторяю, не имели о летающих тарелках никакого представления. Хотя потом, когда я стал вплотную заниматься вопросами, связанными с присутствием на Земле инопланетных форм жизни, я понял, что упоминание о так называемых «небесных дисках» встречаются на протяжении всей истории человечества с древнейших его времён. Из чего я вначале заключил, что они негласно существовали где–то рядом с нами всё это весьма продолжительное время, но потом, когда проблема стала приоткрываться мне своими страшными и трудными для постижения гранями, я понял, что причина тут в другом. Им вовсе не нужно было таиться где–то в параллельном нашему миру пространстве, лишь временами, по неосторожности, попадаясь нам на глаза. Просто для них не существовало того линейного, направленного лишь из прошлого в будущее времени, в котором обречены были жить мы и они могли без особых проблем перемещаться во времени по любой из его координат.

Но в тот далёкий уже день, когда выскочившие из НЛО зелёные человечки, схватив меня липкими, когтистыми лапами за запястья и лодыжки, потащили к своему стоявшему поодаль кораблю, стараясь запихнуть сквозь небольшой люк в кабину, из которой несло тошнотворной смесью серы, эфира и аммиака, я и подумать не мог о том, что этот ворвавшийся внезапно в мою жизнь кошмар, определит всё последующее её течение и я навсегда буду прикован к этой ужасной изнанке нашего земного существования, которая станет моей болью, профессией и судьбой.

Однако в тот далёкий день, когда вдруг так странно закончилось моё безмятежно протекавшее детство, омрачаемое лишь постоянно присутствовавшей в нём угрозой порки, я попытался было вырваться из этих липких, крепко удерживавших меня лап, закричав тонким и непонятно откуда взявшимся у меня жалобным голоском, тем, что вероятно помимо своей воли кричит всякая жертва, попавшая внезапно в смертельную беду. Крик этот, вырываясь откуда-то из глубины перехваченной ужасом гортани, означает наверное лишь одно – что вот и закончилось всё, так быстро, нелепо, жестоко и неумно. И очень, очень жаль – до слёз жаль, что так оно произошло. Но потом я подумал об отцовском ремне и почему-то мысль эта возвратила мне силы, страх перед двумя зелёными похитителями, тащившими меня в тарелку прошёл и я принялся что есть сил дёргать и брыкать ногами, так что один из этих зелёных уродов даже издал угрожающий скрип, глядя на меня злобными чёрными глазами.

Но несмотря на мои попытки оказать сопротивление, им всё же удалось затащить меня в свой корабль и насильно усадить в кресло, тут же сомкнувшее вокруг моего тела металлические захваты, больно врезавшиеся мне в руки и бока, так что в этих местах у меня на следующий день появились здоровенные кровоподтёки. Жестокие зелёные существа подняли свой летательный аппарат в воздух и НЛО гудя промчался сквозь атмосферу в считанные мгновения, оказавшись за её пределами. Нас сразу же со всех сторон обступила чернота открытого космического пространства. Но я, бывший в ту пору заядлым лодырем, мало что знавшим о космосе и, скорее всего даже не слыхавшим этого «мудрёного» слова, появившегося в словарном обиходе населения нашей страны лишь в 1958 году, когда на околоземную орбиту запущен был первый спутник, подумал, что это каким–то непонятным мне образом за бортом тарелки внезапно наступила непроглядная ночь.

Сидя в прочно обхватившем меня кресле я вначале хотел было расплакаться, но подумав о том, что слёзы мои наверняка не окажут на зелёных уродцев никакого воздействия, заставил себя сдержаться, чувствуя то, как в моей груди словно бы разливается то ли ледяной холод, то ли совсем неотличимый от него и едва переносимый мною ужас, понимал, что единственное, чего мне в этот момент хотелось по-настоящему, так это, сорвавшись с места бежать, бежать без оглядки до тех пор, покуда хватит сил, покуда не свалишься на подкосившихся, сведённых судорогой ногах разбивая в кровь коленки – лишь бы освободиться от этого необъяснимого и жуткого наваждения, в котором два зелёных похитивших меня чудовища молчаливо вглядываясь в царившую за бортом темноту вели тарелку к какой-то неведомой мне цели.

«Надо было слушаться родителей, а не таскаться чёрт знает по каким помойкам», – подумал я обречённо и при мысли о родителях слёзы, что я старался до этого сдерживать, брызнули у меня из глаз и я расплакался горько и навзрыд так, как только и может расплакаться насмерть напуганный десятилетний ребёнок.

«Не бойся, мальчик, мы не причиним тебе никакого вреда», – услыхал я вдруг слова, словно бы вспыхнувшие в моём детском сознании. – «Мы только осмотрим тебя, сделаем анализы и отпустим домой», – снова прозвучал голос словно бы стараясь успокоить меня. Но я, не переставая поскуливать, всё продолжал лить горючие слёзы до тех пор, пока один из зелёных уродцев не повернул ко мне своего отвратительного лица и не проскрипел голосом с пощёлкиваниями, выползавшим откуда–то из глубины его зелёной глотки.

– Хватит плакать, мальчик, ты ведь слышал, что тебе нечего бояться, скоро мы тебя отпустим и ты отправишься домой. Мы сделаем так, чтобы ты не опоздал и вернулся вовремя. Так что не думай о ремне, сегодня обойдётся без него, хотя, конечно же, ты его заслуживаешь. Мы давно наблюдаем за тобой и пришли к выводу, что ты нехороший мальчик. И даже у нас с тобой, скорее всего, будет связано немало неприятностей.

– Мне не нужны ваши анализы, – сказал я, пытаясь вытереть мокрое от слёз лицо о плечо, так как руки мои крепко прижаты были к креслу, – я ничем не болен. И живот у меня уже два дня как прошёл, но это была не болезнь – это всё от сырой кукурузы, которую мне дал Борька.

– Хорошо, что прошёл, поэтому ты пока сиди спокойно и помолчи, ты нам мешаешь, – сказал зелёный человечек и с этими словами вновь повернулся к панели управления, принимаясь нажимать на ней какие–то кнопки.

НЛО, накренясь на один бок, пошёл на снижение и даже мне из моего кресла, что располагалось у задней стенки пилотского отсека, было видно, как под нами разворачивается, выгибаясь у горизонта дугой, поверхность какой–то планеты, словно бы горевшая серебром на глухом и тёмном, как чёрный бархат фоне глубокого космоса. Я, конечно же, не понял тогда, что вижу под собой поверхность Луны, испещрённую кратерами, следами от метеоритов, впадинами, образующими лунные моря, мне казалось, что мы по–прежнему парим где–то над Землёй. Над той её частью, что погружена была сейчас в ночь, разливавшуюся, насколько хватало глаз по небесному своду, за который принимал я разворачивающуюся перед моим детским взором бесконечность. Лишь много лет спустя, когда в мозгу моём стал образовываться хотя бы относительный порядок и знания небольшими крупицами начали проникать в него, занимая в бесшабашной моей голове надлежащее им место, я понял то, где довелось мне побывать, но ещё долго так и не мог поверить в то, что всё это приключилось со мною наяву.

Справа от себя сквозь иллюминатор я увидел большое строение, похожее на прижимавшееся к серым, уходящим к горизонту барханам перевёрнутое блюдце. Я принял его за какой–то затерянный среди пустынных холмов стадион, на котором вполне вероятно проводились соревнования по футболу или же по каким-нибудь другим видам спорта, о которых я в те времена мало что знал, но тут в самом центре металлическая крыша «стадиона», состоявшая из огромных, напоминающих странной серповидной формы лепестки, пластин, стала раздвигаться, образуя в своей середине круглое отверстие и НЛО, загудев, начал снижаться, а затем, совсем скоро, проскользнув в это отверстие мы очутились внутри огромной шлюзовой камеры, в которой помимо нашей находилось, кажется, ещё около пяти летающих тарелок. Снаружи что–то стукнуло, упёршись нам в бок, это, как я догадался уже значительно позже, к борту тарелки пристыковался металлический рукав, служивший входом во внутренние помещения большой лунной станции, на которую мы прибыли. Затем раздалось шипение, давление воздуха внутри НЛО и на станции уровнялось и скользнув в сторону, люк открылся, открывая экипажу доступ в освещённый тусклым желтоватым светом коридор. Зелёные уродцы, выбравшись из своих кресел, подошли ко мне и один из них направил в мою сторону узкую трубку, из которой вырвался тонкий луч голубого света, который словно бы лишил меня воли и способности двигаться. Тело моё обмякло, я не мог пошевелить и пальцем, но тут один из уродцев щёлкнул каким–то рычажком, располагавшимся где–то позади меня под сидением кресла и металлические оковы, удерживавшие моё тело во всё время нашего пути, с лёгким лязганьем разомкнулись. Подхватив меня под повисшие плетьми руки, уродцы направились вглубь коридора, волоком потащив за собой и моё непослушное и словно бы пребывающее в лёгком параличе тело. Коридор этот был довольно длинным, так что с минуты две я чертил подмётками своих истрёпанных сандалий по его рубчатому металлическому полу замысловатые вензеля. Но вот наконец-то он закончился и мои похитители, остановившись перед большой полукруглой дверью, принялись нажимать на расположенные рядом с ней кнопки, после чего створки дверей сдвинувшись, разъехались в стороны, и меня поволокли дальше сквозь расположенные анфиладой внутренние помещения станции.

В большом зале, куда мы попали минут через пять, находилось ещё около десяти зелёных человечков. Они группами по двое–трое копошились вокруг нескольких столов, стоявших в центре зала, на которых лежали пристёгнутыми за руки и ноги

люди – мужчины и женщины, страшно кричавшие от боли, причиняемой им этими бессердечными зелёными мучителями, с невозмутимым равнодушием взиравшими на страдания своих жертв. Я увидел, как крупному мужчине, лежавшему на одном из столов, в ноздрю был введён металлический, похожий на штопор предмет, который стал, медленно вращаясь, погружаться всё глубже и глубже, до тех пор, пока он, вероятно, не достиг лобных пазух. Раздался жуткий хруст ломающихся костных перегородок, мужчина истошно закричал, из носа и изо рта у него хлынула кровь, и он потерял сознание от нестерпимой боли, что разрывала его мозг, но и это не произвело на зелёных уродов никакого впечатления. Они продолжали всё так же беззвучно проводить над несчастными, бьющимися на столах пленниками свои жуткие эксперименты, при виде которых у меня на голове зашевелились мои выгоревшие на солнце волосы и заныло под ложечкой. Я попытался было вырваться, понимая то, какого рода «анализы» мне предстоят, но тело моё по–прежнему не слушалось меня, так что мне оставалось только одно – плакать, плеваться и поливать зелёных извергов таким отборным матом, за который мой отец, услышь он его, измочалил бы о мой тощий зад не один ремень.

Меня тоже, как и всех остальных несчастных, попавших к ним в лапы людей, зелёные человечки положили на холодный прозрачный стол, сделанный, как мне показалось, из толстого стекла и пристегнули к нему жёсткими браслетами, тут же врезавшимися мне в запястья и лодыжки. Подобные же металлические браслеты обхватили мои колени с локтями, а поясницу стянул гибкий металлический захват, мешавший мне как следует дышать и намертво прижавший тело моё к холодному столу…»

Отложив в сторону толстенную тетрадь и удивлённо глянув на сидевшего за соседним столом Каморина, что-то сосредоточенно писавшего на белом листе бумаги, Гуров спросил:

– Послушай, Сан Саныч, насколько я понимаю, потерпевший этот был академиком, занимался генетикой, а тут ты мне подсунул какой-то фантастический роман с инопланетянами. Для чего он мне, я и так в детстве фантастики начитался.

– Это, Алёша, не фантастика. К сожалению, всё, о чём ты прочтёшь в этих тетрадях – реальность, как ни печально это осознавать, – ответил ему Каморин, – просто мне необходимо ввести тебя, хотя бы отчасти, в курс дела. Потому что сразу шесть аналогичных случаев, сам понимаешь, я всё один не потяну. Вот мне и рекомендовано было свыше привлечь в группу именно тебя. Дело ведь непростое, им занимается одна очень серьёзная межведомственная комиссия, в которой и я имею несчастье состоять. Там и решили, что из многих кандидатур, которые были им представлены, ты, пожалуй, больше других подходишь для того, чтобы заниматься расследованием этих преступлений. Тесты показали, что у тебя именно тот тип психики, который позволит тебе справиться с заданием, да и с «ай–кью» у тебя, несмотря на твой молодой ещё возраст, тоже, как оказывается, всё в порядке, хотя, так, глядя со стороны, вроде и не скажешь, – усмехнулся Каморин.

– Ладно, причём тут мой «ай–кью», ты меня лучше заранее предупреди, если тут какой-то розыгрыш. Может быть, это всё ещё продолжаются ваши дурацкие тесты и это тоже один из них? Я надеюсь, что не из-за этой вот беллетристики ты заставил меня дать подписку о неразглашении? – спросил Гуров кивнув на лежавшие на столе тетради.

– Да какие ещё тесты, – отмахнулся Каморин, – тесты закончились. Теперь разгребать надо всю эту кучу трупов. Я всегда знал, что всё это закончится чем-то подобным. Уж очень далеко залезли ребята из лаборатории в те сферы, в которые доступ простым смертным был запрещён. Вот тебе и результат. Пять зарезанных сотрудников лаборатории во главе с Жоркой Айрапетяном, да ещё сбоку припёка – голова сожительницы одного «крутого» парня, который занимается частным сыском. Кстати, может быть, ты его и знаешь – Коростылёв Андрей. У него сейчас своё агентство – адвокатские услуги, охрана, розыск, расследования. Одним словом, весь набор. И говорят, что он со всем этим вполне справляется, агентство его на хорошем счету.

– Это случайно не тот Коростылёв, который служил в Афганистане? – спросил Гуров. – Тот и вправду – «крутой» мужик. Я о нём такие истории слыхивал, что не знай я его, то в жизни бы не поверил, подумал бы, что выдумывают всё. Только он то тут причём?

– Да притом! К нему обратился пацан из той Айрапетяновской лаборатории, который уцелел после учинённой там резни, ну он за это дело и взялся, пожалел мальчишку. А кому-то видать очень не хотелось, чтобы он лез в эти дела, вот его и решили припугнуть – убили, для начала, его сожительницу, прямо у него на квартире. Да ещё и его пытались подставить. Там везде его отпечатки, всё кровью перемазано, одним словом, сам понимаешь, как это бывает. Но он не стал дожидаться, пока они за него примутся, А сам за эти три дня сумел отстрелять несколько тех «зелёных уродов», про которых ты только что читал в дневниках. Да к тому же вчера, в Академгородке сумел отбить у них НЛО. Его наши лётчики уже оттащили в Жуковский, на базу. Пытаются там разобраться, как раньше принято было говорить, «с образцом вражеской техники». Так что, даст Бог, скоро, может быть, сподобимся прокатиться с тобой на летающей тарелке. Кстати, дневники эти я получил от Коростылёва, они вместе с пацаном этим – Лёшей Михайловым, сумели уберечь все лабораторные бумаги от исчезновения. А им ведь цены нет! В них, в бумагах этих, может быть, содержатся секреты, из-за которых ещё не один из нас голову сложит, – сказал Каморин.

– Слушай, мне, тем не менее, всё же как-то не очень во всё это верится. Может быть, не стоило меня привлекать к этой работе и тесты ваши выдали совсем не тот результат, который следовало? Не проще было бы тебе включить в состав группы того же Володьку Шубина, тем более что он твой заместитель и парень умный? – спросил Гуров.

– Каждому своё, – отвечал Каморин, – Володьке тоже есть чем заняться. На его шее сейчас, считай, повиснет всё Управление. Я ведь не имею права отказаться от работы в комиссии, а там её сейчас «выше крыши». Ты, Алексей, даже не представляешь себе, кто курирует всю эту работу и сколько от неё сейчас зависит. Так что, давай, изучай все те бумажки, что я тебе предал, да ещё не забудь получить сегодня результаты вскрытия по последнему случаю, с этой Коростылёвской «мадам», Царство ей небесное, и приобщить их к общему делу. А мне сейчас уже надо уезжать. Вот только допишу этот чёртов документ и поеду.

– Хорошо, а кроме этого, чем ещё заниматься? Будет какое задание? – спросил Гуров.

– Лёша, что отличает классного следователя от просто хорошего, ты об этом никогда не задумывался? – спросил Каморин глядя на Гурова глазами, в которых заплясали весёлые огоньки.

– Много чего отличает, я тебе так сразу и не скажу, – начал, было, Гуров.

– Зато я тебе скажу, – усмехнулся Каморин, – классного следователя ото всех прочих, мой дорогой, отличает «чугунный зад», на котором он может сидеть сутки напролёт, изучая все имеющиеся в его распоряжении материалы. Тогда-то и будет толк. А бегать с места на место – много ума не надо. Осмотрел место преступления и молодец, остальное сделают эксперты–криминалисты с оперативниками. Твоё же дело – сидеть на этом «чугунном заду» и думать, думать, думать. Думать до тех пор, покуда не сложишь все те обрывочные данные, что у тебя имеются, словно мозаику. А там смотришь, и возникает из этих вроде бы ничего не значивших кусочков – истина. Так– то, дружище! – и покончив с нравоучением Каморин снова склонился над листом бумаги, принимаясь за прерванную было работу.

– Слушай, Сан Саныч, тогда давай я смотаюсь к медэкспертам сразу же после обеда, чтобы было побольше «кусочков» для получения этой твоей конечной истины, а потом уж продолжу изучение сего манускрипта, и начну – думать, думать и думать, как то и пристало классному следователю. А я ведь классный, правда? Иначе вы меня не выбрали бы для столь ответственной работы, – сказал Гуров.

– «Шут ты гороховый», а не следователь! – отмахнулся от него Каморин. – Делай, как знаешь, но смотри – посеешь документы, я сам лично тебе башку оторву! Ладно, всё, мне пора ехать в Академгородок к Андрюхе Коростылёву, там дел невпроворот, а я тут на тебя трачу своё драгоценное время. Всё, пока! Завтра к девяти чтобы был в Управлении, – складывая исписанные листы в портфель и выходя из комнаты Гурова, где он сидел из-за того, что в его кабинете шёл ремонт и там было грязно и шумно, сказал Каморин.

После обеда, перед тем как отправиться в морг, Гуров предусмотрительно снял копии с преданных ему Камориным документов.

«Не дай Бог пропадут ещё эти бумажки, которым, по словам Сан Саныча – цены нет, он мне и вправду «башку оторвёт». За ним ведь не задержится», – думал Гуров, подкладывая на лоток копировального автомата чистые листы бумаги.

«И надо же было мне пройти эти чёртовы тесты! Нет бы, написать в анкетах какую-нибудь глупость, так я ещё старался, из кожи лез, чтобы показать какой я у мамы с папой вырос умный. Вот дурак! А теперь возись с этим шизофреническим бредом покойного академика. Мир, конечно же, праху его», – и он чуть ли не сплюнул в сердцах.

Покончив с копированием, Гуров запер документы в сейфе и захватив копии с собой, покинул управление, понимая, что ему сегодня уже вряд ли удастся вернуться назад.

«Ну что же, почитаю вечером на сон грядущий, развлекусь. Будем считать, что таким образом я беру работу на дом», – подумал он, усмехнувшись и входя в вильнувшие перед ним своей стеклянной плоскостью двери метрополитена.

Во время перехода с одной линии метро на другую ему вдруг почудилось, будто за ним увязалась какая-то гражданка средних лет, одетая в тёмно-сиреневый плащ из под которого в известных местах выпирали её довольно обширные округлости. Кося краем глаза по сторонам, он видел её сиреневый силуэт, возникавший то справа, то слева позади него и ему это почему–то показалось даже смешным. Он остановился у аптечного киоска, расположенного в вестибюле станции – сиреневый силуэт замер на небольшом расстоянии от него, и его обладательница принялась делать вид, что прилежно рассматривает витрину соседнего расположенного неподалёку киоска. Гуров, повернув, пошёл в направлении противоположном тому, которым шёл раньше и силуэт, качнувши всеми своими обширными выпуклостями, тоже последовал за ним. Подойдя к ленте эскалатора, Гуров, неожиданно для своей преследовательницы, побежал вниз, перескакивая со ступеньки на ступеньку и достигнув последней ступени лестницы, оглянувшись, увидел, как подбрасывая шарообразную грудь и дробно топоча полными обутыми в тёмные со шнуровкой ботинки ногами, «сиреневая» гражданка несётся вслед за ним так, словно бы боится потерять его, упустивши из виду. Он стал за колонной на перроне станции так, чтобы его не было видно со стороны эскалатора и принялся ждать. Запыхавшаяся гражданка так внезапно появилась из–за колонны, что Гуров от неожиданности даже вздрогнул. Тяжело дыша, она не говоря ни слова вцепилась пухлыми своими руками в видавший виды портфель Гурова, в котором в числе прочего находились и только что сделанные им копии документов и стала тянуть его на себя.

– Да ты что, обалдела совсем, дура старая! – воскликнул Гуров, дёрнувши портфель к себе, но «сиреневая» гражданка, не проронив ни слова, продолжала с завидным упорством, сопя тащить портфель у него из рук.

Но тут, по счастью, подошёл поезд, Гуров, что есть силы толкнул «сиреневую» в грудь и толстый её зад, видимо перевесив, потянул сопящую от напряжения гражданку вниз, потому что она, охнув, уселась на мраморные плиты, которыми вымощен был перрон, глядя с ненавистью на скрывшегося за захлопнувшимися вагонными дверями Гурова. А он чуть было не разинул рот от изумления увидев, как из–за подёргивающейся словно бы от беззвучного рыка верхней губы «сиреневой» толстухи блеснули острые, точно отточенные карандаши, многочисленные клыки костяным, в несколько рядов, частоколом торчавшие из розовых её дёсен.

ГЛАВА 2

РОЖДЕНИЕ КОЛДУНА

Гуров вернулся домой где–то к семи часам вечера зайдя по пути в продуктовый магазин, располагавшийся на углу, тот самый, в котором он всегда делал покупки. Поначалу ничто не показалось Гурову странным в этом, так хорошо знакомом ему месте. Сложив продукты в тележку, он повез её к кассе, за которой сидела немолодая уже кассирша – Вера Семёновна, работавшая здесь со дня основания магазина и всегда подчеркивавшая сей факт, словно бы возносивший её надо всем остальным персоналом данного торгового заведения. Но сегодня Вера Семёновна, всегда столь приветливая с Гуровым, даже не посмотрела в его сторону. Она молча, с подчёркнутой небрежностью пересчитала протянутые ей Гуровым деньги и, сдав ему сдачу, демонстративно отвернулась от него.

– У Вас какие–то неприятности, Вера Семёновна? – спросил Гуров, привыкший к любезным улыбкам пожилой кассирши и к тому, что они всякий раз, изо дня в день, на протяжении всего того времени, как Гуров стал делать покупки в этом магазине, перебрасывались парой ничего незначащих, но подчёркивающих их взаимную симпатию слов.

– Нет, Алёша, неприятности, скорее всего, будут у Вас, – отвечала Вера Семёновна, поднимая на него тяжёлый, полный неприязни взгляд, – если Вы и дальше будете поступать подобным образом.

– Ничего не понимаю – каким «образом», Вера Семёновна? – снова спросил Гуров принимаясь проверять оставшиеся у него в кармане купюры, подумав о том, что может быть он по ошибке протянул кассирше не ту бумажку, чем и вызвал подобную реакцию с её стороны.

– Деньги здесь ни при чём, – не спуская с него тяжёлого взгляда проговорила Вера Семёновна, – подумайте лучше о своём поведении и о том, как пристало вести себя такому как вы молодому человеку, являющемуся, к тому же, офицером милиции с пожилыми женщинами. Мне ведь всё известно о том, как обошлись вы совсем недавно в метро с одной из моих приятельниц, – сказала она.

– Постойте, постойте, Вера Семёновна. Так это ваша приятельница пыталась выхватить у меня из рук портфель? – удивился Гуров, ничего не понимая.

– Знаете, что я Вам скажу, милый Алёша, вы должны видеть истинную причину происходящих с вами событий и к тому, что на самом деле за ними скрывается, а портфель ваш имеет к ним лишь косвенное отношение. Просто мне хотелось бы предупредить вас о том, что вы ступаете на неверную дорогу, которая ни к чему хорошему вас не приведёт. Подумайте о том, что я сказала и пока не поздно, откажитесь от сделанных вам сегодня предложений, это я по старой дружбе советую и потому, что вы, Алёша, мне глубоко симпатичны, – сказала Вера Семёновна и показывая всем видом, что разговор их на этом закончен, перевела свой взгляд, вдруг снова ставший любезным и приязненным, на небольшую очередь, уже выстроившуюся вслед за Гуровым.

– Следующий, – сказала она, отодвигая покупки, сделанные Гуровым на примыкавший к кассе лоток и не глядя бросив туда же пару полиэтиленовых пакетов, повернулась к нему спиной, а он, так ничего и не понимая, вышел из магазина.

Идя к дому, он ещё раз обескуражено оглянулся на магазин и чуть было не оторопел. Из-за витрин на него глядели угрюмые лица немногочисленных покупателей и персонала магазина, что сгрудившись у витрины, провожали его высокую фигуру злобными, полными ненависти взглядами.

Войдя в квартиру, Гуров по обыкновению первым делом переоделся в свой домашний спортивный костюм и нацепив на ноги тапочки прошёл в кухню, собираясь приготовить себе ужин. То малопонятное и неприятное происшествие, что несколькими минутами ранее случилось с ним в магазине, ещё плескалось досадой и удивлением где–то в глубине его души. И он, понимая, что от него невозможно будет отмахнуться словно бы от какой-нибудь, ничего незначащей мелочи, решил попозже на досуге обдумать всё это как следует. Повозившись немного в кухне, он приготовил себе яичницу с купленным им только что беконом и поужинав на скорую руку запил скромную свою стряпню стаканом крепкого и несладкого чаю, так как слышал, что крепкий чёрный чай, якобы, нейтрализует холестерин, содержащийся в мясе и куриных яйцах.

Повалившись на стоявший в углу комнаты диван, он собрался было вернуться к чтению полученных им утром от Каморина бумаг и щёлкнув выключателем стоявшего в изголовье дивана торшера, открыл дневники покойного академика на заложенной им ещё до обеда странице. Но только было принялся он за чтение, как зазвонил стоявший тут же, на тумбочке телефон и сняв трубку Гуров услышал хорошо знакомый голос Сан Саныча.

– Ну что, Алёша, заезжал сегодня в морг или нет? – спросил Каморин и голос его звучал, прорываясь сквозь какие–то шумы и хрипы так, словно бы он звонил откуда-то издалека.

– Заезжал, – ответил Гуров, – ничего неожиданного они мне там не сказали. Обычная расчленёнка. Убийца, по всей вероятности – садист. Вот, собственно, и всё. А причина смерти, как и во всех предыдущих случаях – от многочисленных колото– резаных ран. Я взял у них заключение, так что, Сан Саныч, завтра всё сами увидите.

– Ну хорошо, молодец. А так, в общем, как твои дела, бумаги изучаешь, или нет? – спросил Каморин.

– Вот, только что собрался, было, читать дальше, как ты мне тут же сразу и позвонил, – ответил Гуров. – Кстати, Сан Саныч, со мной в последние полтора часа приключились сразу две странные вещи, – добавил он принимаясь рассказывать и о своей встрече с «сиреневой» гражданкой и о том непонятном разговоре, что случился у него в расположенном на углу продуктовом магазине.

– Так, интересная информация! Значит, говоришь, в магазине прямо рядом с твоим домом? Ну что ж, надо будет этот магазин в ближайшее же время проверить и я думаю, нас там могут ждать весьма неожиданные сюрпризы. А ты покуда не ходи туда больше и ничего там не покупай. Договорились? – сказал Каморин.

– Конечно же, договорились, как я могу ослушаться вышестоящее начальство, – ответил Гуров.

– Ладно, умник, ты вот что лучше – спать ляжешь, держи оружие наготове и хорошо бы с двойным запасом патронов. У тебя дома кроме твоего табельного пистолетишки что-нибудь ещё имеется? – спросил Каморин.

– Есть ещё ружьё охотничье, от бати осталось, – сказал Гуров, – а что?

– Ну вот и отлично! Ружьё это тоже заряди и пристрой его где-нибудь подле себя. Очень может быть, что оно тебе и пригодится, – посоветовал ему Каморин.

– Да ладно меня пугать, Сан Саныч. Кому я нужен, в конце концов, чтобы на меня устраивать покушения, – усмехнулся Гуров.

– Не скажи, не скажи, Алёша, ты ведь у нас сейчас уже почти что «посвящённый». Да к тому же на твою беду оказалось, что живёшь рядом с нехорошим местом, где каждый день всякая нечисть собирается. Судя по всему там, в магазине, у них, скорее всего, «красная точка» в подвале, где все эти упыри и заправляются, так что смотри, будь и впрямь осторожен, всё это не шутки, поверь мне, я уж знаю, что говорю, – сказал Каморин и в голосе его Гурову почудилась искренняя озабоченность.

– Хорошо, Сан Саныч, постараюсь быть осторожнее и весь, с ног до головы, обложу себя оружием, чтобы было из чего отстреливаться, в случае чего, – согласился Гуров все ещё мало веря в то, что ему и в самом деле может угрожать какая-то опасность.

– Ты вот что сделай, – сказал ему Каморин, – поставь у входной двери каких-нибудь банок стеклянных на стуле так, чтобы, если кто дверь ночью вздумает открыть, банки бы посыпались и разбудили тебя в том случае, если ты конечно заснёшь. И ещё, ты мне вот что скажи, кровать твоя далеко от окна стоит, или же близко? – спросил Каморин.

– Да я вообще–то живу на шестом этаже, так что в окно ко мне может залезть разве что какой-нибудь альпинист, – усмехнулся Гуров.

– Они залезут, и не только на шестой этаж. Тут ты не обольщайся. И вообще, если можешь, то передвинь свою постель как можно дальше от окна или же ложись прямо на полу где-нибудь в углу, чтобы тебя невозможно было бы застать врасплох, – сказал Сан Саныч, – одним словом постарайся продержаться этой ночью, а я завтра в Москву вернусь, там мы с тобой и разберёмся.

– А где ты сейчас, Сан Саныч, тебя что–то совсем плохо слышно? – спросил Гуров.

– Да не так чтобы очень уж далеко от Москвы, но видимо здесь нестабильная зона приёма сигнала, вот всё в трубке и хрипит. Ну да ладно, всё – давай, держись. Завтра приеду, всё обговорим, – сказал Сан Саныч на прощание и повесил трубку.

«Вот тоже – «не было печали»! Действительно, и какого чёрта решил я сдавать эти дурацкие тесты? Ведь прекрасно понимал, дубина, что просто так подобные тестирования не проводят, что обязательно подсунут в итоге какую-нибудь работёнку, от которой полезешь на стену! Так нет же – выслужиться захотелось. Вот и нашёл приключение на свою голову!», – подумал Гуров, вытаскивая из стоявшего на застеклённом балконе шкафа принадлежавшую когда–то его отцу двустволку и коробку патронов к ней.

Пройдя в прихожую, он выстроил, по совету Сан Саныча, баррикаду из имевшихся в доме банок и бутылок, расположив её на прислонённом ко входной двери стуле так, что она при малейшем толчке должна была вся посыпаться на пол, произведя достаточно шума для того, чтобы разбудить спящего Гурова.

«Береженого – Бог бережёт!», – подумал Гуров, завершая «строительство» стеклянной баррикады, а затем, проверив обойму своего «Макарова», вновь улёгся на диван решив, что он и так достаточно далеко стоит от окна и его вовсе нет нужды передвигать.

Поставив заряженное ружьё рядом с расположенным в изголовье торшером, он открыл рукопись на заложенной ранее странице и наконец–то принялся за чтение.

«…Лёжа на прозрачном столе, я видел склонившиеся надо мной зелёные лица, глядевшие на меня немигающими чёрными глазами. Один из зелёных человечков подсоединил к моей прикованной к столу руке какой-то кубический, сделанный из золотистого металла предмет, в котором было несколько круглых, узких отверстий. Просунув в эти отверстия мои пальцы, зелёный уродец нажал на чёрную, матово поблёскивавшую кнопку, находившуюся на верхней поверхности куба и в ответ на это предмет зажужжал, а я почувствовал, как в пальцы мне впиваются словно бы сотни крошечных иголок так, что через мгновение я уже не мог шевельнуть ни одним из них из боязни, что боль, возникшая в пальцах от этого множества мелких уколов усилится, да к тому же я смогу серьёзно пораниться.

Должно быть на поверхности куба появились какие-то данные о моём организме, потому что зелёные человечки принялись переглядываться между собой, из чего я смог заключить, что со мной что-то было не совсем так, как они того ожидали. Точно так же переглядывались в прошлом году и врачи районной поликлиники, когда я, упав с дерева, сломал себе руку. Тогда мне сделали рентген и глядя на снимок двое врачей, наша участковая – Нелли Петровна и ещё один дядька с рыжими от табака усами, несколько минут переглядываясь о чём-то шептались между собой, пока не объявили моей матери, что мне обязательно надо будет наложить гипс, в котором, кстати, я и проходил целых полтора месяца, почти до самого конца лета.

Но тут, неожиданно для себя я услышал вдруг тот беззвучный разговор, которым обменивались между собой стоявшие возле моего стола отвратительные зелёные существа и это произошло настолько внезапно, что сначала я даже не поверил в то, что слышу их. В отличие от того возникшего в моём сознании голоса, который по пути сюда, на эту базу, пытался успокоить меня обещая, что со мной ничего страшного не произойдёт и не случится, голоса, возникшие в моём мозгу на сей раз, совершенно не походили на человеческую речь. Это были какие–то заунывные длинные звуки с постоянно меняющейся тональностью, иногда прерываемые разной частоты стрекотаниями и пощёлкиваниями, походящими на птичьи трели, только вот в отличие от птичьих, звучащие не вовне, а где-то под сводами моего детского черепа. Но самое удивительное оказалось в том, что я прекрасно понимал, о чём переговаривались стоявшие рядом со мною существа. Мозг мой словно бы сам собою принялся переводить мне эти, походившие на тонкие подвывания, разговоры зелёных человечков. Из которых я понял, что отличаюсь от большинства побывавших здесь, под сводами этого большого зала людей. Что я совсем не такой, как того хотелось бы зелёным уродцам. У меня кокая-то древняя, пугающая их наследственная структура, которая к неудовольствию зелёных человечков всё ещё временами встречалась на Земле и с которой они ничего не могли поделать. И даже просто взять и отправить меня на тот свет было для них чрезвычайно сложно, потому что от людей с такой, как у меня наследственной структурой зависели какие-то очень важные и очень мешающие зелёным уродам «напряжения» в живой материи. Люди эти были словно бы расставлены кем-то в различных узловых точках развития человеческого вида и от них зависело многое из того, как будет развиваться жизнь всего человечества на планете Земля. Вот потому-то их и нельзя было так запросто взять и убрать. Насильственная смерть каждого из них могла бы привести к катастрофическим для зелёных уродцев последствиям. Я понял, что люди эти, как предохранители в том ламповом радиоприёмнике, которым премировали моего отца за хорошую работу на заводе, они словно бы сами того не ведая несут незримый караул, защищая нечто сокровенное, что должно быть сохранено человеческим родом навсегда от каких бы то ни было посягательств.

Честно говоря, тогда я не принял всего этого на свой счёт, для меня это была лишь некая информация, цепочкой заунывных звуков прошедшая через мой захлёбывающийся ужасом детский мозг и лишь много лет спустя я понял то, что имели ввиду зелёные человечки в тот далёкий и долго казавшийся мне кошмарным сном день.

А потом я снова оказался на берегу канала, который покинул, казалось бы, не один час назад. Я сидел глядя на бегущие струи воды, на верхушки тростника, колышущегося под лёгкими порывами летнего ветра, удочки мои всё так же нетронутыми лежали рядом со мной и если бы не боль в суставах, которые ещё совсем недавно были перехвачены тугими металлическими браслетами и не кровоподтёки на теле, я подумал бы, что всё это мне лишь пригрезилось из-за жаркого, стоявшего в зените солнца, отчаянно припекавшего непокрытую макушку моей раскалывавшейся от боли головы. Но вот минут через двадцать появились мальчишки из нашей дворовой команды, те, что отправились добывать кукурузу на колхозное поле, мы стали грызть брызжущие сладким молочным соком молодые не успевшие вызреть окончательно початки и я, постепенно успокоившись, словно бы и позабыл о страшном, имевшем совсем недавно в моей жизни место происшествии.

– Ну что, хочешь ещё кукурузу? – спросил у меня Шуруп, бывший главарём нашей дворовой банды и время от времени издевающийся то над одним, то над другим из своих «поданных», тех, кто конечно же был послабее и помладше остальных. На мою беду, я тоже принадлежал к этой группе малолетних изгоев, сносивших безропотно подобное обращение ради одной только цели – не быть изгнанным из банды, оставаясь для всех остальных её членов «своим», несмотря ни на что.

– Хочу, – ответил я, чувствуя, что за этим заданным мне Шурупом вопросом кроется какой-то непонятный пока-что мне, но явный подвох.

– Тогда сплавай на ту сторону и получишь кукурузу, – сказал Шуруп под одобрительный гогот бестолковых моих товарищей по играм. – Вот смотри, какой здоровенный початок. Сплаваешь туда и обратно – будет твоим, – издевательски усмехнулся он, помахав початком перед моим облупившимся на солнце носом.

– Да нет, не надо, не нужна мне кукуруза, – ответил я равнодушно пожимая плечами и прекрасно понимая, что мне не удастся проплыть и метра, как меня снесёт потоком воды, несущейся по уходившему под уклон каналу и выплыву ли я где-нибудь там внизу, через много километров или же моё мёртвое, ободранное о шершавые бетонные берега канала тело будут есть рыбы и клевать вороны, жившие в росших вдоль канала тополиных рощах, не знает никто.

– Трус, трус, трус, – стал дразнить меня Шуруп, – трус несчастный! Испугался, в штаны наложил! – кричал он, похлопывая в ладоши и приплясывая вокруг меня. А за ним и остальные наши дворовые «безмозглики» стали хлопать в ладоши, обзывая меня трусом и маменькиным сынком. Хотя на самом деле, ни один из них не отважился бы переплыть канал в этом месте и сам Шуруп, доведись кому-либо заставить его совершить подобный безрассудный поступок, наверняка бы скулил от страха упираясь своими обутыми в старые провонявшие кеды ногами о бетонный берег канала.

Мне чуть не до слёз стало обидно из-за того несправедливого унижения, которому я подвергался, тем более что я и так заслужил свою долю кукурузы тем, что стерёг оставленные на меня этой малолетней шпаной удочки. И ещё я со всей отчётливостью ощутил то, что Шурупу хотелось бы увидеть, как я утону на самом деле или же разобьюсь насмерть о твёрдые берега канала. Я понял, что ему совершенно безразлично, погибну ли я из-за этой его идиотской прихоти, распростившись навек со своей жизнью, которой он захотел сейчас распорядиться так, будто имел на это хотя бы какое-то право. И тогда я вдруг увидел совсем другого, непривычного мне Шурупа так, словно бы он внезапно стал прозрачным, как стекло и я мог видеть каждый его орган, каждый самый потаённый уголок его организма, которые, как это бывает в кино, точно бы приближались к моим глазам по моему желанию так, чтобы я мог поподробнее их рассмотреть. Я видел кровь, бегущую по его жилам, видел белые нити нервов, оплетающие всё его тело изнутри, видел распространявшиеся по этим белым нитям нервные возбуждения, голубыми искорками вспыхивающие внутри нитей, видел его мозг, залитый каким-то грязно-фиолетовым, словно бы воспалённым сиянием, видел его сердце ритмично сокращавшееся, тёмно-синее, местами словно бы испускавшее из своих трепещущих от злого возбуждения тканей сгустки абсолютной черноты, медленно расползающиеся по его поверхности. В желудке его я увидел куски плохо прожёванных им кукурузных початков, которые он всегда глотал с жадностью и торопливо, словно бы боясь того, что не успеет нажраться до отвала и его смогут опередить остальные мальчишки такие же, как и он – жадные и голодные. Вначале я было удивился увиденному, но удивление это прошло буквально через мгновение и взглянув на остальных беснующихся вокруг меня ребят, я увидел и их такими же – точно бы сделанными из стекла. Внутри их словно бы сделавшихся прозрачными тел всё, не прерываясь ни на минуту, сокращалось, перемещалось, постоянно двигаясь в каком-то раз и навсегда заданном ритме, который собственно и был их жизнью. Тут я со странным и неизвестно откуда пришедшим злорадством подумал о том, что без труда, не шевельнув даже пальцем могу разрушить этот ритм и тогда эти злые кричащие мне в лицо обидные слова недоумки попадают на землю, словно подкошенные и околеют тут же у моих ног, словно собаки, так ничего и не поняв за те короткие дни, что отведены были им Провидением и ничему не научившись.

– Слушай, Шуруп, – неожиданно для самого себя сказал я, – если мне будет надо, то я безо всякого смогу переплыть через канал туда и обратно, а ты, если ты такой смелый попробуй только заставить меня, пускай я и младше тебя на два года. Давай с тобой на спор, что ты не сможешь ко мне и пальцем прикоснуться и сам наложишь говна полные штаны.

– Что ты мне сказал, козлина, – стиснув для большего эффекта зубы проговорил Шуруп и с угрожающим видом двинулся ко мне, а вся остальная свора, смолкнув, замерла от неожиданности. Да и понятно, слыхано ли было, какой-то замухрышка «тянет» на самого Шурупа!

Хихикая и ничего не понимая, они приготовились стать свидетелями одной из тех скорых и безжалостных расправ, которые Шуруп учинял над членами своей шайки, безоговорочно признававшей над собой его лидерство. Но ко всеобщему изумлению Шуруп словно бы прирос к своему месту, будучи не в силах сдвинуться с него ни на шаг. Он замахал руками пытаясь дотянуться до меня скрюченными пальцами и разве что не зарычал от бессильной злобы, потому что я, глядя на него, запретил ногам его двигаться и погнал те варившиеся у него в желудке куски кукурузы вниз по кишечнику видя, как по ногам у Шурупа потекла жёлтая вонючая жижа, трусы вздулись на заднице пузырём и вокруг него стало распространяться отвратительное зловоние.

– Вот ты и обосрался, Шуруп, – сказал я, – видишь, я оказался прав! С этих пор ты будешь усираться каждый раз, как только тебе захочется сделать кому-нибудь гадость или обидеть кого-нибудь. Понял меня – это тебе наказание за твои издевательства.

– Убью, убью тебя! – кричал размазывая слёзы по перепачканному лицу Шуруп не в силах сойти с места, но ответом на злобные эти угрозы были лишь новые извержения его кишечника, так что ветхие от постоянных стирок трусы, собственно и составлявшие всю его одежду тем далеким уже летним днём, лопнули сзади по шву, явив миру в полном объёме зловонный позор Шурупа.

Мальчишки, прекратив прыгать вокруг меня, во все глаза глядели на своего атамана, к тому времени уже разревевшегося не на шутку и ещё не зная, как им реагировать на всё происходящее, молча и растерянно топтались вокруг.

– Я всё своей маме скажу…у…у! – ревел некогда грозный Шуруп, с которого слетела вся его напускная «крутизна» и важность. – Она тебе покажет, как колдова…а…ать! – заливался он. Колдовайка несчастный, колдовайка…а…а!

– И ещё запомни, ты не должен будешь никогда и никому угрожать и вообще говорить плохих слов, – медленно проговорил я глядя на сидевших в верхушках тополей ворон, – а иначе с тобой будет вот что, – сказал я представляя, как этим греющимся на солнце птицам, вдруг словно бы ни с того, ни с сего захотелось, снявшись с насиженных веток, слететь сюда вниз на бетонный берег канала для того, чтобы каждой, хотя бы раз, но тюкнуть, в темечко мощным и чёрным своим клювом рыдающего рядом с бегущими потоками воды, маленького негодяя.

Вороны, расположившиеся на отдых в стоящей поодаль тополиной рощице встрепенулись, и я увидел, как по их телам разлилось вдруг возбуждение, словно бы оттого, что достигшее птиц горячее моё желание включило в их мозгу некий сигнал, стремительными синими искорками побежавший по их птичьим нервам. Синие вспышки эти становились всё интенсивнее, пока не превратились в сплошное сияние, залившее тела птиц сплошным потоком и они, став на крыло, с резким, коротким карканьем, полетели к нашей жавшейся у берега ватаге…»

Гуров проснулся от звона разбившегося стекла. Рукописи, за чтением которых он заснул, выскользнув у него из рук валялись рядом, а позабытый им торшер всё так же отбрасывал на диван пятно жёлтого света, за пределами которого царил полумрак. И всё же света в комнате было вполне достаточно для того, чтобы Гуров сумел разглядеть как кто-то выбив в оконной фрамуге стекло, рассыпавшееся по полу множеством острых осколков, лезет в окно, переваливаясь через подоконник. Выхватив из-под подушки пистолет, он направил его на ввалившуюся сквозь окно фигуру и, хриплым, ещё не отошедшим ото сна голосом, сказал:

– Ещё шаг, паскуда, и схлопочешь себе пулю в лоб.

На что тот, проникший в окно с улицы, ни проронив ни звука кинулся на Гурова, вытянув перед собой руки, на которых Гуров хорошо успел разглядеть блеснувшие в скудном, разлитом по комнате свете, устремлённые к его лицу, крючковатые когти. Не задумываясь, несколько раз кряду он нажал на спусковой крючок, всаживая пулю за пулей в грузное повисшее на нём тело и оттолкнув его от себя увидел, как обмякнув, повалилась на пол, словно громадная тряпичная кукла, из тех, что сажают на чайники и самовары, та самая «сиреневая» гражданка, преследовавшая его сегодняшним днём в метро.

«Вот незадача, – подумал Гуров с досадой, – сейчас ещё и труп в квартире! Вот тебе и получил «новую увлекательную работу». На что ты только рассчитывал, дурак? Ведь сейчас Бог знает, что начнётся. Иди, доказывай, что гражданка эта сама влезла к тебе в окно на шестой этаж, а не ты привел её в дом. Кто поверит, что такая туша может вот так – запросто, лазать по стенам, выбивая окна, расположенные на верхних этажах, да ещё и вламываться среди ночи в спальни к мирно спящим гражданам. О Господи! И зачем я только послушал Сан Саныча, подбившего меня на эту авантюру!».

Включив люстру, осветившую комнату ярким светом, Гуров осторожно подошёл к валявшемуся посреди комнаты трупу и осторожно попытался поддеть ногой грузное лежавшее на брюхе тело, из–под которого уже поползла по паркету синяя, издающая резкий запах серы, жидкость. Но тут «труп», выпростав подвёрнутую под него правую руку, ухватил Гурова за лодыжку и с силой потянул на себя так, что у Гурова даже слетел с ноги его домашний тапок, шмякнувшийся в вонючую синюю лужу, по которой уже побежали крупные пузыри, лопавшиеся с характерным, едва слышным звуком. Едва удержавшись на ногах, Гуров выцелил затылок «сиреневой» гражданки и всадил в него ещё две из остававшихся в обойме пистолета пуль. Туша, распростёртая на полу дёрнувшись, застыла без движения, а когтистая лапа медленно разжавшись, выпустила Гуровскую лодыжку, оставив ему на память изорванный в клочья носок и пару глубоких царапин, которые он тут же, не мешкая, принялся заливать йодом из висевшей в кухне аптечки.

Когда Гуров вернулся в комнату размышляя о том, как же ему быть дальше, трупа, лежавшего на полу всего несколькими минутами ранее, уже не было, а вместо него посреди комнаты помещался отвратительного бурого цвета шевелящийся сгусток, с торчащими из него кусками розового плаща настырной гражданки, столь беспардонно вторгшейся к Гурову среди ночи. Сгусток этот, весь словно бы извивался изнутри из-за шедших в нём процессов распада и пузыри, что время от времени все ещё появлялись на его поверхности, лопались уже не столь бурно как прежде, а словно бы с неохотою, медленно и лениво отзываясь на стихавшее внутри сгустка бурление. По комнате разливался тошнотворный смрад, от которого у Гурова запершило в горле и стали слезиться глаза. Держа наготове отцовское ружье, он осторожно выглянул было в выбитое «сиреневой» гражданкой окно и едва успел отпрянуть. Прямо на него, бросившись с крыши соседнего дома, помчалось на кожистых, словно у летучей мыши крыльях, жуткого вида, покрытое зелёной морщинистой кожей существо, попытавшееся выдернуть Гурова из окна вероятно для того, чтобы он разбился, свалившись с высоты шестого этажа прямо на холодный асфальт освещённого ночными фонарями тротуара.

Вскинув ружье, Гуров произвёл из обоих стволов два выстрела – дуплетом, осыпая зелёного упыря зарядом крупной дроби, а упырь, чиркнув о стену рядом с окном костяным заострённым концом своего крыла так, что от стены отвалился небольшой кусок штукатурки и поплыло плохо различимое в ночной темноте облачко пыли, издал громкий скрежещущий крик и отчаянно взмахивая крыльями, полетел вниз, ломая ветви росших в небольшом скверике у дома деревьев. Перезарядив имевшееся у него в наличии оружие, Гуров стал звонить Сан Санычу на его мобильный, но вначале никто долго не брал трубку, а затем далёкий и заспанный голос Каморина без предисловий спросил:

– Ну что там у тебя стряслось, герой, никак побывали визитёры?

– Да, Сан Саныч, прости, что бужу среди ночи, но и впрямь ситуация неординарная. На меня сейчас хотело напасть какое–то крылатое существо, вроде летучей мыши, но величиной со взрослого мужика, а до того та «сиреневая» гражданка, о которой я тебе рассказывал, вломилась прямо через оконное стекло и представляешь, это не взирая на то, что у меня здесь шестой этаж, – торопясь стал рассказывать о только что произошедших с ним событиях Гуров.

– И где же сейчас эти ужасные создания, что не дают спокойно выспаться молодому и подающему большие надежды офицеру милиции? Судя по тому, что ты звонишь мне живой и здоровый, ты сумел с ними разобраться? – усмехнувшись, спросил Каморин.

– Вот ты смеёшься, а мне тут было не до шуток. Если бы знал, что так оно обернётся, то ни за что не согласился бы на это задание. Да к тому же дома чёрт знает, что творится. Вонь несусветная, посреди комнаты какой-то ком похожий на кучу засохшего дерьма. А ещё, что я скажу милиции, которую наверняка кто-нибудь из соседей вызовет – такую я тут развёл канонаду.

– Ну, по поводу милиции можешь не беспокоиться. Покажешь им своё удостоверение, а если этого будет недостаточно, позвонишь мне. Да к тому же, что они могут тебе предъявить? Трупов-то нет. Ну подумаешь, на полу кучка чего-то непонятного, но и её можно выбросить до их приезда, сам посуди – кому нужна куча засохшего дерьма? Вынеси её на помойку – на неё никто и внимания не обратит. Так что, единственно из-за чего они могут к тебе придраться, так это из-за того, что перебудил весь квартал своею пальбой. Но и это тоже не страшно. Скажешь, что, дескать, была перестрелка. Преступник стрелял по твоим окнам с соседней крыши, тем более что у тебя стёкла наверняка выбиты…, – сказал Сан Саныч

– Выбиты…, – подтвердил Гуров.

– Ну вот видишь, как хорошо. Так что тебе, Алёша, не о чем беспокоиться. Ну приедут менты из вашего районного отделения, ну напишут какие-то там бумаги – всё это ерунда. Завтра всё, что надо, мы с ними решим. Им ведь совсем не нужно знать того, чем мы с тобой на самом деле занимаемся. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, бери совок со шваброй и спускай всё, что осталось от этой погани в мусоропровод, кстати, и вони в квартире будет поменьше. Ну всё, отбой, мне и без того скоро уже ехать на полигон. Так что жди меня в Москве завтра часам к одиннадцати, не раньше, а сам чтобы как штык в девять был уже на месте. Я с утра перезвоню, проверю. И чтобы бумаги, что я тебе дал, изучал бы со всей тщательностью, понятно, умник?! – сказал Каморин на прощание и повесил трубку.

ГЛАВА 3

ШИЗОФРЕНИЯ

«…Следующее утро началось с того, что домой к нам явилась мамаша Шурупа, ведя за руку своё упирающееся чадо с перебинтованной и залитой зелёнкой головой. Вызвав мою мать, она долго орала что–то о том, что будто бы я избил вчера её Шурика – так на самом деле звали Шурупа, натравив на него целую стаю обученных мною, дрессированных ворон, которых видимо сумел приручить втайне ото всех обитателей нашей рабочей окраины, когда пропадал один на пустырях около канала.

– Вот ты только погляди, погляди, что этот твой бандит сделал с моим ребёнком, – орала она, сдирая повязку с расклёванной воронами головы Шурупа. Отчего тот заорал благим матом, потому что любящая его мамаша сорвала с непутёвой его башки бинты вместе с присохшими к ним волосами и запёкшимися струпьями, покрывавшими многочисленные раны на многострадальной Шуруповой макушке.

– Молчи, дурак, чего орёшь, – сказала она, отвешивая ему подзатыльник и наклонивши его голову пониже, верно, считая, что так лучше будет видно, принялась демонстрировать её моей маме. – Вот видишь, видишь какие раны, – кричала она, – где это видано, чтобы ребёнку воронами башку долбили?! Ты что думаешь, Клара, что я управы на твоего изверга не найду? Да я сегодня же пойду к участковому Сашке, пускай он там с ним разберётся, как это возможно, ворон на ребёнка натравливать? Сашка живо укатает его куда надо и будет он у тебя сидеть в колонии для несовершеннолетних, – кричала она, не переставая подсовывать всю в запёкшейся крови голову Шурупа разве что не под нос моей матери.

– Постой, какие ещё вороны, чего ты тут раскричалась, – возмутилась моя мать, – подумай сама, как это может мой задохлик избить такого вот как он бугая, – сказала она, кивнув головой на Шурупа. – Мой и так постоянно приходит с синяками и шишками, которые получает от твоего Шурки, но я ведь к тебе из–за этого со скандалами не лезу. Ну подумаешь – дети, они и есть дети. Сегодня – подерутся, завтра – помирятся. Чего нам с тобой в это мешаться? – пожала она плечами, а затем, повернувшись к дому, крикнула:

– Жорка, ну-ка иди сюда сейчас же! Рассказывай, что это ты вчера на канале натворил?!

И я, прятавшийся до того за приоткрытой дверью, понуро повесив голову, вышел во двор.

– Вот, полюбуйтесь на него, – опять принялась кричать Шурупова мамаша, – совсем стыд потерял, бандюга! Ты почему вчера с моим Шуриком такое сотворил?! А если я сейчас тебе башку твою разобью, тебе приятно будет, а?!

– Ничего я не творил, – ответил я, глядя в землю, которую принялся ковырять носком ободранной своей сандалии. – Просто ваш Шуруп хотел, чтобы я утонул и заставлял меня переплыть канал там, где тростники на той дальней стороне, а я отказался. Вот он и хотел меня избить. Он меня и так почти что каждый день бьёт. А то, что вороны на него набросились, то я тут ни при чём. Они сами полетели и набросились. Может, помнят, как он почти всех их птенцов перестрелял из рогатки, а тем, что на земле ловил и бошки откручивал.

– Как это откручивал? – опешила Шурупова мамаша, – что ты выдумываешь?! Шурик у меня не такой – чтобы кому-нибудь бошки откручивать!

– Кому-нибудь – не знаю, а вот вороньим птенцам – откручивал, да ещё три дня назад тети Танину кошку в канале утопил. Привязал ей к хвосту кирпич и утопил. А сам стоял на берегу и ещё палками в неё кидал, пока она совсем не утонула, – сказал я, глядя на то, как выглядывающий из–за спины своей мамаши Шуруп, угрожающе сощурив глаза, грозит мне кулаком.

«Вот гад, а я ведь его предупреждал, кажется, чтобы не смел больше никому грозить», – подумал я, видя, как тело Шурупа вновь приобретает прозрачность. А затем последовала уже знакомая мне сцена – Шуруп ойкнув ухватился руками за зад, видно пытаясь предотвратить обещанную ему ещё вчера мною расплату, но, увы – тщетно.

– Вот видишь, вот видишь, как Шурик мой твоего бандита боится, – снова стала кричать его мамаша до этого несколько мгновений растерянно лупавшая глазами, вероятно оттого, что обдумывала, что же будет она теперь говорить тёте Тане, третий день безутешно рыдавшей по своей безвременно погибшей кошке. Тем более что муж тёти Тани был тем самым нашим участковым – Сашкой, к которому она только что грозилась идти жаловаться на меня. – Видишь, видишь – ребёнок даже обгадился со страху, как только твой бандюга из дому вышел, – надсаживалась она.

– Знаешь что, подруга, иди-ка ты лучше на свой двор, нечего мне тут вонь разводить, – сказала моя мать с возмущением глядя на обделавшегося Шурупа, – а насчёт Танькиной кошки я думаю Сашка сам сегодня к тебе придёт и мы ещё посмотрим, кого ждёт колония для несовершеннолетних, моего заморыша, или же твоего малолетнего садиста!

– Ага, ага, – зачастила Шурупова мамаша, – сам кошку утопил, а сам ещё на моего Шурика валит…, – попыталась было обвинить она меня, но я, окончательно утративший страх перед «Шурупом» сказал ей:

– Да все ребята видели, все и подтвердят, потому что уже никто этого вашего засратого Шурупа не боится!..

– Слыхала, слыхала, как твой бандит со старшими разговаривает?! – обратилась она к моей матери надеясь возобновить свару, но моя мать не дала ей такой возможности.

– Ну и что же – слыхала! – подтвердила она. – Так ведь мой Жорик правду говорит, ведь твой Шурка и вправду – «засратый»!

– Вот я вам покажу, кто тут – «засратый»! Я вам покажу! Вы меня долго помнить будете! Ишь, как за своего бандюгу заступается! Я вам покажу, кто – «засратый»!.. – кричала она, идя с нашего двора и зло пихая в спину дорогого своего Шурика, который, поскуливая и вертя залитой зелёнкою головой, горбившись бежал впереди неё, придерживая снизу руками свои трусы так, словно бы боялся их потерять.

А моя мать, недолго думая, собралась и тоже куда-то пошла, как я догадался к тёте Тане, с которой у неё всегда были хорошие отношения. Видимо она не на шутку рассердилась на крикливую Шурупову мамашу и не желая давать ей спуску, решила проучить и её саму и Шурупа, которого на самом деле, наверняка ненавидела из-за того, что он постоянно меня задирал и обижал. Ненавидела так, как ненавидит каждая мать всякого, кто смеет посягнуть на самое дорогое, что только и существует для неё на свете – её ребёнка. А тут, наконец-то, представился такой подходящий случай! И конечно же, с точки зрения моей матери – грех было его упустить. Одним словом, как бы там ни было, но вечером участковый Сашка, под взгляды всей нашей уличной шпаны, провёл Шурупа, держа того крепко за ухо, через всю улицу в сопровождении суетливо забегавшей по сторонам его мамаши, что зыркая вокруг маленькими и злыми своими глазками, бормотала какие-то угрозы и проклятия в адрес всех тех, кто так нагло «оболгал» чудного её Шурика, которого сейчас вели в участок для разбирательства.

Дальнейшая судьба Шурупа, как мне известно, сложилась незавидно. Злобный и тупой от природы он так и не сумел совладать со своим отвратительным нравом, а главное понять взаимосвязи, существовавшей между его поведением и той реакцией его организма на творимые им мерзости, которую я запустил далёким уже днём, что остался где-то там, в моём давно ушедшем детстве. Всю жизнь он пытался лечиться оттого, что считал недугом, ему ставили различные диагнозы, кололи, пичкали таблетками, которые порой, случалось, приносили ему временное облегчение. Но всегда это заканчивалось одним и тем же – проклятие, насланное на него мною в тот день, неотвратимо возвращалось, сделавшись, по существу, его судьбой. Я не знаю, виноват ли я в том, что он так и не женился, что, впрочем, и не мудрено, если учитывать известную его особенность, в том, что у него никогда не было детей и род его, зачахнув, угас, исчезнувши навсегда с лица Земли. Не знаю, причиной ли здесь моё проклятие, но если это даже и так, то я вовсе этим не огорчён. Потому что ни к чему плодить негодяев, которых и без того хватает с избытком. Сегодня же, когда я знаю неизмеримо больше, чем тот оставшийся в давно уже потухнувшем прошлом мальчишка, которым я был когда–то, я понимаю, что и проклятие порою бывает во благо, как это может быть и не странно звучит на первый взгляд. Ведь обычный человек, наделённый обыденным сознанием не в состоянии даже и вообразить того гигантского количества «генетического мусора», что дрейфует в генотипе современного человечества, искажая истинную человеческую природу. Он не может представить и того, насколько же невероятны и труднопостижимы для нашего восприятия те причины, что привели всех нас к подобному плачевному состоянию, в котором все мы пребываем словно бы в тупике, из которого я ищу выход всю свою жизнь, с того самого дня, когда меня похитили зелёные человечки.

К слову сказать, с тех пор Шуруп больше не приближался ко мне и на пушечный выстрел, да и остальные мальчишки тоже стали обходить меня стороной, потому что совсем скоро многие стали считать меня настоящим колдуном и не скрывая того – бояться. И в числе их были не одни лишь юные бандиты, те, что стали свидетелями расправы, учинённой мною над злосчастным Шурупом, но и многие взрослые, которым тоже довелось столкнуться с пробудившимися вдруг во мне необычными способностями, пришедшими ко мне внезапно безо всякого предупреждения. И ещё много лет спустя мне часто казалось, что где-то в моём мозгу неожиданно раздвинулся плотный и тёмный занавес, за которым способности эти прятались до поры до времени и я ещё долго не мог понять того, как это мне совсем ещё недавно были недоступны те вещи, которые я вдруг стал считать для себя совершенно естественными, такими же, как дыхание или же сон. Конечно же, позже, когда став учёным я занялся соответствующими научными дисциплинами, стараясь разобраться в том, что же со мной на самом деле случилось, я понял, что произошедшие во мне превращения явились последствиями того, что называется «посттравматическим шоком», пережитым мною при похищении, в результате которого активизировались некие зоны моего мозга, пребывающие у обычных людей в спящем, незадействованном состоянии. Но это означало только одно – что если зоны эти заложены в человеческий мозг изначально, то, следовательно, кому-то было нужно, чтобы они присутствовали в человеческом мозге, как и то, что наверняка существовал ещё кто-то, кто сумел отключить их? И кто же это был, я понял лишь через много, много лет, когда уже вплотную приблизился к разрешению большинства из тех сакраментальных вопросов, что тревожили меня всю мою довольно долгую и, по большому счёту, удавшуюся жизнь, которая к тому времени вся была уже почти прожита.

А тогда, на следующий день после того, как Шурупа с позором проволокли за уши по улице, мать моя повела меня в детскую поликлинику к той самой Нелли Петровне, что была нашим участковым педиатром, так как не на шутку встревожилась моим рассказом о вчерашних событиях. Потому что, совсем не подумав о последствиях, я сообщил ей и об удивительных зелёных существах, похитивших меня на каком-то круглом и никогда мною до того невиданном самолёте, о людях, над которыми они ставили опыты в большом сводчатом зале, о том мужчине, у которого захрустели кости от введённого ему в ноздрю похожего на штопор предмета, о воронах, словно бы услышавших мои мысли и набросившихся на ненавистного мне Шурупа, и, конечно же, о том, что я научился видеть сквозь человеческие тела.

Нелли Петровна, к которой меня не в первый уже раз приводили, была дородной средних лет дамой, если, конечно же, женщин той поры, живших в той, теперь давно уже несуществующей стране, можно было называть «дамами». Но, тем не менее, Нелли Петровна, как мне казалось, таковой себя считала и с явным превосходством, доставлявшим ей немалое удовольствие, глядела на всех окружавших её в поликлинике лекарей как на неискоренимое убожество, которое не в состоянии были искупить даже дипломы врачей и фельдшеров, неизвестно каким образом ими полученные.

– Ну что, молодой человек, опять себе что-нибудь сломал? – спросила Нелли Петровна, глядя на меня поверх очков, сдвинутых ею на нос. – Что же это тебе на месте не сидится? Вот смотри, мама какая расстроенная, – сказала она, кивнув головой в сторону моей матери, крепко державшей меня за руку на тот случай, чтобы я, не дай Бог, не стал хватать со стола у Нелли Петровны всякие понравившиеся мне предметы, как я то уже проделывал не раз.

– Нет, Нелли Петровна, на этот раз он ничего не сломал, но я боюсь, что дело намного хуже. Мне кажется, что он стал заговариваться, – сказала моя мать встревоженным голосом, – вчера мне такие вещи понарасказывал, что я даже не знаю, что и подумать!

– Что же ты такое рассказываешь, Жорж, отчего у мамы портится настроение? – спросила Нелли Петровна всем видом своим демонстрируя полную уверенность в том, что сейчас, через какую-нибудь пару минут всё со мной станет предельно ясным, она велит поставить мне клизму, напоить касторкой, либо смазать больное место подсолнечным маслом – излюбленные ею методы врачевания, приводившие, как она считала, к стабильно положительным результатам.

– Я не знаю, отчего у неё испортилось настроение, – ответил я, – наоборот, всё как раз очень даже хорошо. Меня вначале украли какие-то зелёные чудики, увезли на круглом самолёте куда-то в пустыню, а потом всё равно вернули назад, сказали, что я им не гожусь. Шурупу вон, вороны голову расклевали, когда я их об этом попросил и так ему и надо – он лезть ко мне больше не будет. Как раз всё нормально и я себя нормально веду.

Мне казалось, что я дал Нелли Петровне исчерпывающий ответ, который должен был ей сразу же всё объяснить, но вопреки моему ожиданию Нелли Петровна озабоченно взглянула на мою мать, словно бы давая понять ей этим своим взглядом, что вполне разделяет её тревогу, потому что здесь и вправду есть, о чём тревожиться.

– Какие «зелёные чудики» тебя украли, Жорик, ну-ка расскажи мне поподробнее, – заглядывая мне в глаз спросила Нелли Петровна противным голосом, который, как она думала, должен был расположить меня к откровенности.

– Да такие, вроде больших мартышек, с когтями. Схватили меня, когда я сидел у канала, затащили в свой самолёт и увезли. А потом мы летали куда-то в какой-то дом, круглый, как стадион, там меня привязали к столу и хотели делать со мною опыты. Там со многими людями делали опыты, – сказал я, – люди все привязанные были и кричали, наверно им больно было.

– Постой, а самолёт был какой, случайно не один из тех «кукурузников», что стоят возле канала? – спросила Нелли Петровна пытливо, – и может быть это были не «зелёные чудики», как ты говоришь, а двое лётчиков в военной форме, которые просто решили тебя прокатить, а ты испугался полёта, вот тебе всё это и померещилось?

– Нет, это был не «кукурузник», что я маленький что ли, чтобы «кукурузника» не знать. Это был огромный самолёт, весь железный и блестел, как зеркало и ещё он был круглый, похожий на тарелку. В нём чудики эти и прилетели, и меня на нём возили. Привязали меня к креслу за руки и за ноги и так возили. Вот у меня даже синяки остались, – сказал я охотно принимаясь демонстрировать кровоподтёки, оставшиеся на моем теле.

– Так, а что они говорили тебе, для чего ты им вдруг понадобился? – продолжала свои расспросы Нелли Петровна, – они ведь разговаривали с тобой, правильно я понимаю?

– Мне они говорили, что будут делать мне анализы, а когда между собой стали говорить, уже когда привязали меня к столу, то сказали, что я им не гожусь и ещё сердились на что-то, а потом я снова оказался возле канала, – ответил ей я.

– Так так так, – сказала Нелли Петровна, глянув на потолок, что вероятно должно было означать то, что ситуация со мной становится ей вполне понятной, а затем переведя взгляд свой с обшарпанного и давно уже не белёного потолка на меня, спросила:

– Хорошо, и что же было дальше, после того как ты снова очутился на берегу канала, ты что–то там говорил насчёт каких-то шурупов?

– Ну да, Шуруп стал снова со мной задираться, а потом я увидел, как он сделался вдруг прозрачным, как стекло, и вороны на деревьях тоже стали прозрачными, как стёкла. Ну, я и приказал воронам, чтобы они Шурупа исклевали. Они его и исклевали, – ответил я.

– Ладно, Жорик, – сказала она, погладив меня по голове, – я думаю, что ничего страшного нет в том, что вороны сделались прозрачными, правда? Да к тому же ты сумел ещё и прокатиться на самолёте. Но думаю, что тебе надо будет немного попринимать таблетки. Они, конечно, невкусные, но тебе они необходимы. Ты не будешь их потихонечку от мамы выплёвывать, даёшь слово? – спросила она.

– Даю, – согласно кивнул головой я, а Нелли Петровна, обратившись к моей матери, сказала:

– Я, конечно же, не психиатр, но думаю, что картина здесь ясная. Вероятнее всего у твоего сына шизофрения. Отсюда и все эти галлюцинации. Может быть, с ним случилось что-нибудь, о чём он и сам уже не помнит, или же он испугался кого-то, вот отсюда всё и началось. Так, поверь мне Клара, довольно часто бывает. Да и потом, сколько раз он падал и ударялся головой, так что и в этом тоже может быть кроется причина. Вполне могло быть сотрясение мозга, которое ты проглядела, вот тебе и результат, – сказала она, разводя руками.

– Ну и что же нам с ним теперь делать? – насмерть перепуганным голосом спросила моя мать.

– Что я тебе могу сказать, шизофрения, конечно же, не излечима, к этому ты сразу должна быть готова. Но наша советская медицина не стоит ведь на месте, у нас сейчас, в конце-концов, тридцать восьмой год двадцатого столетия на дворе и мы, медики, добиваемся фантастических результатов. Так что отчаиваться не надо. Давай понаблюдаем за ним несколько дней, а потом если это не пройдёт, то надо будет обратиться к специалистам. Я дам тебе направление в психиатрическую больницу, которая в центре города за большим универмагом, на улице Мечникова, ты должна знать, где это. Пусть там его и посмотрят. Если надо будет, то и госпитализируют, но это уже как они решат. Тут мы с тобой ничего поделать не сможем. А сейчас я пропишу ему таблетки с бромом, пускай попринимает. Они очень хорошо успокаивают нервную систему, и я надеюсь, что ему станет немного легче, – сказала Нелли Петровна, беря со стола рецептурный бланк и принимаясь его заполнять, а я, глянув на мать, увидел, как по её щеке медленно поползла слеза, которую она, улыбнувшись мне ободряюще тут же смахнула рукой.

Каким бы бестолковым неучем я не был в те далёкие годы, я, тем не менее, довольно легко догадался о причине, заставившей мою мать прослезиться и причина эта крылась в том, что Нелли Петровна совершенно искренне считала меня спятившим, заставляя сейчас поверить в это и мою несчастную, и совершенно потерявшуюся, мать. И вместо того, чтобы разобраться в том необыкновенном, граничащем с чудом событии, что произошло со мной накануне, она просто-напросто записала меня в обыкновенные сумасшедшие, потому что так было для неё куда проще и подобное объяснение укладывалось в рамки её скудного, напыщенного разума. Одним словом, Нелли Петровна, как и, к сожалению, огромное число людей, встреченных мною на протяжении всей моей довольно долгой и плодотворной жизни, была обычной, самоуверенной дурой – плохо образованной и амбициозной!

«Ладно, – подумал я, – ладно, пускай я буду сумасшедшим, но я сейчас устрою тебе! Будешь знать! Будешь знать!..», – и прикрыв глаза, я увидел вдруг одноэтажное здание поликлиники, причём не таким, каким я привык видеть его до сих пор. Перед моим внутренним взором возникли все его перекрытия, оконные переплёты, щели в дощатом, с вытершейся краской полу, обои, отслаивающиеся от старых стен, всяческие чуланчики, в которых хранились вёдра и тряпки, подвалы тёмные и затхлые, всё это словно бы одновременно предстало передо мной и всё это было полно тайной жизни и движения. Я будто бы увидел миллионы живых искорок, с шуршанием переползавших с места на место в этих укромных, укрытых от посторонних взглядов уголках, увидел светящиеся живые комочки, прятавшиеся в глубоких, уходящих под землю норах, что, разветвляясь и змеясь, словно бы оплетали всё пространство подвала. И тогда я позвал их всех к себе!..

Вначале я подумал, что это вдруг заскрипело перо на толстой деревянной ручке, которым, аккуратно макая его в чернильницу, Нелли Петровна выписывала мне рецепт. Но треск и шорох с каждой минутой нарастали так, что и Нелли Петровна, встревожившись, стала осматриваться по сторонам.

– Что это?.. – спросила она, взглянув с удивлением на мою мать, которая тоже настороженно стала прислушиваться к этим звукам, нараставшим с каждой минутой.

– Не знаю, может быть, это на улице, – попыталась высказать та предположение, но тут выцветшие обои на стене с треском отвалились и из–за них побежали, часто перебирая тоненькими своими лапками миллионы и миллионы тараканов, потоком хлынув изо всех щелей на стенах и в полу.

Казалось, будто кто-то рассыпал здесь, посреди медицинского кабинета десятки мешков с крупным тёмным зерном что, шевелясь, принялось быстро расползаться вокруг, а потом из-под полу, стряхивая с себя шевелящиеся слои тараканьего войска, полезли мыши – сотни, тысячи мышей. И глядя на них, я даже удивился тому, что такое их количество может размещаться в небольшом подвале старой городской поликлиники.

– А…а…а!.. – в панике закричала Нелли Петровна, вскакивая на стул и пытаясь хотя бы таким образом спастись от «ужасных» насекомых, уже карабкавшихся по ножкам скрипучего венского стула, на который она, рискуя продавить его, вскочила.

– А…а…а!.. Помогите, помогите, кто-нибудь, – вопила она перепрыгивая с повалившегося вверх ножками стула на письменный стол и задирая подол юбки так, что стали видны голубые байковые её трусы, врезающиеся своими резинками у колен в её полные, с трясущимися икрами ноги.

А я, глядя на то, как она, приплясывая, опрокинула чернильницу, залившую весь её дурацкий рецепт, заходясь от хохота катался по покрытой белой несвежей пелёнкой банкетке…»

В управление Гуров явился к девяти часам, как о том его и просил Каморин. Остаток ночи прошёл довольно спокойно, если не считать того, что ему ещё больше часа пришлось затратить на уборку. Но милиция, как ни странно, так и не явилась к нему в квартиру, из чего Гуров и заключил, что то ли соседи его слишком крепко спали и не слышали всей той возни и пальбы, что имела место среди ночи, то ли им было всё равно кто, где и в кого стреляет. Минут через десять после появления Гурова на рабочем месте позвонил и Сан Саныч.

– Ну, что там у тебя новенького, – спросил он, – надеюсь, что никто больше не лез к тебе в квартиру?

– Нет, не лез, – ответил Гуров, – правда, я с утра наведался в скверик, в который свалился тот второй упырь и надо тебе сказать, что никаких характерных признаков его гибели там не нашёл.

– То есть, ты хочешь сказать, что кучи, похожей на засохшее дерьмо там не было? – спросил Каморин.

– Угу, я именно это и хочу сказать, – ответил Гуров.

– Ну, это ещё ничего не значит, её с утра пораньше могли убрать те же дворники, хотя, конечно же, не исключён и другой вариант, – сказал Сан Саныч.

– Какой, – спросил Гуров, – что я не убил его, а только ранил и эта зелёная сволочь притащится сегодня ко мне снова?

– Можно сказать и так. Только ты должен знать, чем меньше ты будешь их бояться, тем сложнее им будет с тобою справиться. А по поводу предстоящей ночи можешь не беспокоиться. Мы что-нибудь придумаем, – ответил Каморин.

– Вот спасибо тебе – успокоил, а то я, признаться, думал, что теперь всё время буду развлекаться подобным образом, – сказал Гуров.

– Ладно, жди меня часа через два, – сказал Сан Саныч, – поедем сегодня разбираться с этим твоим магазином. Уж очень мне не понравилось то, что ты мне о нём рассказал.

Он действительно появился как и обещал к одиннадцати часам и с места в карьер стал звонить по телефонам, договариваясь о том, чтобы послать группу с проверкой нехорошего магазина, расположенного рядом с домом Гурова и через час всё уже было готово для того, чтобы отправляться по названному Гуровым адресу.

– С нами поедут пятеро ребят из нашего спецназа, все они давно уже в курсе дела и знают, как себя вести во всяких нестандартных ситуациях, которые нас там, наверняка, ждут. Так что вместе с нами, да ещё и экспертом–криминалистом, получается – восемь человек. Думаю, это более чем достаточно, – сказал Сан Саныч, когда они уже шли по коридору, чтобы усесться в ждавшую их во дворе управления служебную «Газель».

– Кстати, как продвигается изучение дневников моего покойного друга – читаешь? – спросил Каморин когда «Газель», выехав за ворота управления, помчалась по улицам города.

– Куда же денусь – читаю, – ответил Гуров, – честно говоря, довольно интересно писал этот твой академик.

– Да это вообще был во всех отношениях необыкновенный человек. Одно слово – гениальный учёный. Знаешь, Алексей, я уверен, что он наверняка обладал какими-то тайными знаниями, которыми то ли не успел, то ли не захотел поделиться. Потому что просто так невозможно было бы создать всё то, из-за чего скоро человечество будет «стоять на ушах». Даже представить себе не могу, как это у него получалось. Скорее всего, у него была способность видеть истинную причину всего происходящего, мимо которой до него другие учёные проходили сотни раз, но ни у одного из них нигде даже не ёкнуло. Наверное, мозги у него были устроены как-то по-другому, не так, как у обычного человека.

– Скажи, Сан Саныч, а он, случайно, тебе фокусов с тараканами не показывал? – усмехнулся Гуров.

– Да что там какие-то тараканы, он порой такое вытворял, что если бы я сам своими глазами не видел, и расскажи мне про то кто другой, я подумал бы что всё это враньё или же тот, кто рассказывает просто «сбрендил», – ответил Каморин.

– Ну и что же такого он вытворял? – заинтригованно спросил Гуров.

– Ладно, потом как-нибудь расскажу, потому что мы уже подъезжаем, – сказал Каморин, – давайте ребята, проверяем оружие и – с Богом. Тут, судя по всему, должно быть настоящее гнездо этих тварей. Так что будем делать всё «с чувством, с толком и расстановкой».

– Да ладно Саныч, в первый раз что ли? Не волнуйся, всё сделаем – путём, – сказал командир спецназовцев передёргивая затвор автомата. И прибывшая на место группа без лишнего шума покинула «Газель».

ГЛАВА 4

ИЗГОЙ

Казалось, что в магазине за прошедшее время ничто не изменилось. Немногочисленные в этот час покупатели бродили между стеллажами, выискивая нужный им товар, рабочие не спеша пополняли пустеющие полки или упаковывали в пакеты овощи и фрукты, выбранные покупателями и всё же одно отличие сразу же бросилось в глаза Гурову – за кассовым аппаратом вместо привычной ему Веры Семёновны сидела молодая незнакомая ему кассирша.

«Может быть, мы попали не в её смену?», – подумал Гуров, хотя Вера Семёновна встречала его всякий раз, когда бы он только не забегал в этот магазин, так что порою казалось, что она будто бы приросла к своему кассовому аппарату никогда не покидая стен этого, наверное, ставшего для неё родным, предприятия торговли.

Расставив людей в зале Каморин вызвал к себе администратора и показав своё удостоверение, попросил закрыть магазин на время проверки.

На что администратор попробовал, было, возмутиться сказав, что магазин этот является частной собственностью и вызвал охрану магазина, которая явилась тут же в лице нескольких откормленных парней со складчатыми бритыми затылками. Но ни Каморин, ни его люди не стали даже вступать в переговоры с этими самоуверенными молодчиками, которые, не успев даже охнуть, через пару минут все уже лежали на пузе, а на руках у них защёлкнулись наручники.

– Ты что, красавец, думаешь, что я сюда шутки с вами шутить приехал? – глядя в побледневшее лицо администратора зло сощуренными глазами сказал Каморин.

– Это произвол…, – начал, было, администратор, но Каморин оборвал его.

– Бабушке своей будешь рассказывать, понял, умник. Давай, показывай, где тут у вас «красная точка»!

– Я не понимаю, какая ещё «красная точка»? Что вам вообще от нас нужно?! – стал возмущаться администратор.

– Всё ты, тварь, понимаешь! Вы, сволочи, постоянно нарушаете все существующие между нами соглашения! Мало вам того, что вы выстроили Сеть, так ещё здесь у нас под носом решили устроить подобную «забегаловку»?! – сказал Каморин, беря администратора за ворот фирменного его пиджака и дёргая так, что тот едва сумел устоять на ногах.

– Веди – показывай, или же сам знаешь, что будет! – подтолкнув его в спину дулом пистолета велел Каморин.

Но тут из-за стеллажей с товаром появилось неожиданно несколько покупателей, каким-то образом сумевших схорониться там до поры. Глядя на Каморина странным взглядом пустых немигающих глаз, они стали медленно приближаться к нему как бы стараясь взять его в кольцо, а администратор, воспользовавшись заминкой, вырвавшись из крепкой Каморинской хватки и оставляя у него в руках клок ткани, побежал по направлению к двери, ведущей в подсобные помещения магазина.

– Ну что, уроды, сейчас начнём стрекотать? – усмехнувшись спросил Каморин глядя в меняющиеся и приобретающие зеленоватый оттенок лица мнимых покупателей. – Вы ведь знаете, что не имеете права заводить такие вот заправочные точки. Мало с вас, что ли, ваших чёртовых централизованных поставок, так вам ещё и «свежатинки» захотелось?!

И словно бы в ответ на его слова в зале магазина действительно раздалось перемежающееся с пощёлкиваниями стрекотание, которое стали издавать «покупатели» всё теснее сжимающие кольцо вокруг Сан Саныча. А Гуров вдруг почувствовал, как у него заломило в висках и словно бы молотом застучало в голове. Казалось, что это разливавшееся по залу стрекотание заставляет работать его сердце в каком-то новом изнуряющем ритме, переполняя сосуды мозга избыточной кровью так, что Гурову стало даже казаться, что ещё минута, другая и он вполне может потерять сознание. Но тут зазвучали выстрелы, несколько стрекочущих «покупателей» попадало на пол, а уцелевшие бросились наутёк по направлению всё к той же двери, за которой только что скрылся администратор.

– Давайте за ними, – крикнул Сан Саныч и Гуров вместе с тремя спецназовцами побежал вслед за скрывшимся в закоулках магазина «покупателями».

Все комнаты в небольшом, скудно освещённом коридоре магазина были пусты. На рабочих столах ещё дымились в пепельницах недокуренные сигареты, телефонная трубка, валявшаяся рядом с аппаратом издавала похрипывания и писки, видимо кто-то остававшийся на том конце провода, ничего не понимая, пытался возобновить внезапно прерванный разговор, опрокинутый стакан с какой-то красной жидкостью, залившей листы лежавшей с ним рядом документации, медленно катился к краю стола, а потом, сорвавшись вниз, разбился вдребезги на мелкие осколки. Одним словом, по всему было видно, что помещения эти покидали поспешно, впопыхах, словно бы спасаясь бегством от какой-то внезапной опасности. Скудно освещённый коридор заканчивался ведущей в подвальные помещения магазина лестницей, по которой неспешно и с предосторожностями они и начали спускаться вниз. Дойдя до нижней лестничной площадки, шедший впереди боец дал отмашку остальным, в числе которых были и Гуров с Камориным, и они, подтянувшись к шедшему в авангарде разведчику, неслышно ступая по бетонным плитам подвала, в котором внезапно погас свет, пошли вперёд. Кромешный мрак, обступивший их со всех сторон, прорезали включённые бойцами лучи мощных фонарей, выхватывающие из темноты стены подвала с многочисленными, запертыми на тяжёлые запоры дверями, ведшими в холодильные камеры и складские боксы магазина.

– Должно быть хранят здесь, в камерах…, – прошептал Каморин указывая на запертые, крашенные синей краской двери, – я уверен, точка где–то тут – рядом.

– В точности как на Мясницкой, – шепнул ему в ответ командир спецназа, – может быть даже одна и та же кампания…

– А хрен их знает… – еле слышно ругнулся Каморин и группа, держа оружие наизготовку, неслышно проследовала дальше.

Метров через десять коридор, сворачивая направо, уходил куда–то дальше в темноту, глядя в которую Гуров удивился тому, что под этим магазином может находиться подобной величины помещение.

– Сейчас включу рубильник, – негромко сказал один из бойцов нашаривший своим фонарём в небольшой нише распределительный шкаф и вслед за раздавшимся щелчком подвал залило светом ламп накаливания, висевших под самым потолком в проволочных заросших паутиной сетках.

В дальнем конце коридора они увидели большую, чуть ли не во всю стену металлическую дверь, на ровной блестящей поверхности которой не было даже рукоятки, за которую можно было бы ухватиться.

– Магнитные запоры, – сказал командир спецназа осмотрев дверь, – придётся подрывать. Так что давайте-ка, ребята, назад, за угол.

– А стены с потолком не рухнут, не то останемся здесь – на веки вечные? – спросил Гуров.

– Не боись, капитан, – сказал командир спецназа принимаясь возиться с дверью, – у нас всё как в аптеке…

Вернувшись назад, группа спряталась за углом подвала и спецназовец, закончивший минирование тяжёлой двери, присоединившись к ним, достал из кармана дистанционный пульт с мигавшим на нём цветным диодом и нажав на кнопку, привёл заряд в действие. Взрыв, прозвучавший вслед за этим, напоминал больше громкий хлопок, так что Гуров даже усомнился было в том, что с его помощью удастся справиться с подобной массивной дверью. Но спецназовцы во главе с Камориным не теряя времени даром бросились к двери, и последовавший за ними Гуров увидел сквозь дым и пыль, поднявшиеся при взрыве, покорёженную дверь, которую с одной стороны оторвало от металлической рамы так, что открывался проход, достаточный для того, чтобы в него без помех мог бы пройти человек. Бойцы спецназа, ухватившись за её, местами покрывшийся копотью край, что есть силы потянули на себя, и дверь, помедлив мгновение, со скрипом подалась, открывая проём, за которым находился большой, сверкающий зеркально отполированным металлом зал, разительно отличавшийся ото всех других помещений магазина.

У дальней стены зала находилась небольшая, в рост человека камера, со стеклянной дверью, над которой мигали разноцветные огоньки.

– Ушли!.. – сказал Каморин сплюнувши с досады.

– Вот суки! – в тон ему отвечал командир спецназовцев пнув ногою дверь так, что она даже загудела ему в ответ.

– Как же они ушли, – спросил Гуров, разглядывая внутреннее пустое пространство камеры, – тут и деться-то некуда?

– Слышал про телепортацию? – спросил Каморин. – Так вот, перед тобой телепорт. Через него эти твари и проникали сюда, на точку.

– Ох, Господи, час от часу нелегче! У меня и без этого вашего телепорта голова уже кругом идёт. Я и так ни хрена не понимаю, – сказал Гуров.

– Ничего, ничего, капитан, – ободряюще похлопал его по плечу командир спецназовцев, – это поначалу. Тут у любого голова кругом пойдёт, но ничего, постепенно втянешься, а может быть даже понравится.

Всё остальное пространство обширного зала занимали странного вида грибообразные установки, походившие на стоящие вплотную друг к другу, несколько десятков одноногих хирургических столов, объединённых многочисленными проводами и трубками в некую непонятную систему. Кое-где на них ещё виднелись засохшие тёмно-бурые подтёки и как догадался Гуров, это, скорее всего, была кровь.

– Вот он – «самогонный аппарат дэсов», – сказал Каморин, – сколько же народу они здесь сгубили, сволочи! Не помнишь, давно здесь этот чёртов магазин? – спросил он у Гурова.

– Да лет восемь, девять…, – ответил Гуров.

– Вот и считай – через такую точку проходит в год около двух тысяч человек. Так что если даже и восемь лет, и то получается шестнадцать тысяч! А ведь таких подпольных точек только в Москве несколько, – сказал он.

– У них видать сегодня пересменок. Видишь, Саныч, всё к работе подготовлено, стало быть, ни сегодня-завтра должны были завезти «новую партию», – сказал командир.

– Скорее всего, так. Наверняка у них уже была объявлена какая-нибудь распродажа по низким ценам или же что-то подобное.

– Точно, – сказал Гуров, – они у нас по всем почтовым ящикам рассовали приглашения на эту субботу. Объявили лотерею с раздачей призов, продовольственных заказов, а главный выигрыш – автомобиль. Причём приглашали приходить с семьями и с детьми, для которых якобы была предусмотрена специальная программа.

– Это точно! Специальная программа наверняка была предусмотрена, – сказал Каморин, – я уверен, что мы увидим результаты предыдущей такой программы в тех камерах, что расположены в коридоре.

И они пошли по коридору, сбивая замки с дверей и распахивая их настежь.

Когда Гуров увидел то, что помещалось в складских помещениях, у него словно бы остановилось сердце от того внезапного ужаса, что нахлынул на него и едва успев выскочить в коридор он почувствовал, как его выворачивает точно наизнанку на крашенные масляной краской бетонные стены. А в камерах на аккуратных металлических лотках лежали разделанные на части человеческие трупы.

«Господи, совсем как мы разделываем кур, – подумал Гуров ощущая очередной прилив тошноты, – ножки отдельно, крылышки отдельно», – и он словно бы снова увидел тот большой, с глубокими бортами лоток, на котором горой навалены были окровавленные, вырванные из глазниц разноцветные человеческие глаза.

– Ладно, ладно, кончай психовать! Иди-ка лучше сюда, взгляни, не эта ли тварь наведывалась к тебе прошлой ночью! – крикнул ему Каморин выглянув из соседней камеры, и кое-как справившись с собой, Гуров пошёл к нему.

В камере у самой стены он увидел лежавшее в стеклянном саркофаге жуткое существо, в котором без труда узнавались черты той самой любезной кассирши – Веры Семёновны, вчера ещё предостерегавшей Гурова от каких-то неверных с её точки зрения шагов. Но в тоже время из-за спины у «Веры Семёновны» торчали кожистые, словно у летучей мыши крылья, а на покрытых зелёной чешуйчатой кожей лапах, сложенных на мерно вздымавшемся животе, Гуров увидел загнутые как у орла когти.

– Глянь, не твоя ли «подруга» часом? – усмехнулся Каморин. – Видать ты её и вправду до конца не добил, вот ей и удалось дотащиться сюда. Они и засунули её в этот регенератор. Денёк полежит, сучка, и станет, как новенькая.

– Она! Бригадир кассиров – Вера Семёновна. Это она мне нотацию читала, – сказал Гуров.

– Значит, бригадир, говоришь? Ну вот и хорошо! Сейчас «подлечим» этого бригадира, – усмехнулся Каморин и взяв из рук одного из бойцов автомат расстрелял весь магазин, выпустив его в лежавшее в саркофаге чудовищное тело.

«…Недолго торжествовал я по поводу того, что ненавистного мне Шурупа под взгляды всей нашей шараги, за ухо провели по улице. Мне довелось испить чашу подобного унижения на следующий же день. Поэтому, можно сказать, что оба мы понесли одинаковое наказание, в чём, конечно же без сомнения, не обошлось без всеведающего Провидения. И единственное, что несколько умеряло мои обиду и нравственные мучения от переносимого мною позора связано было с тем, что вёл меня вдоль улицы не наш участковый – Серёга, а моя родная мать.

– Паразит, паразит! Опозорил меня, сволочь такая. Опозорил! Никуда с тобой пойти нельзя, даже в поликлинику. Как я после этого в глаза Нелли Петровне смотреть буду, мерзавец! – говорила она, сжимая мне ухо настолько сильно, что я чувствовал, как ногти её порой впиваются мне в ушной хрящ, доставляя при этом дополнительную боль.

В эти мгновения я орал что было сил, а мать моя приговаривала со мстительным злорадством:

– Что, больно, паразит? Очень хорошо, что больно! Будешь знать следующий раз, как вести себя на людях! Бедная Нелли Петровна из-за тебя даже со стола упала и вывихнула ногу, сволочь ты такая! У неё сейчас может случиться разрыв сердца! Понимаешь ты, мерзавец, что ты натворил! – и слова эти подкрепляемы были ещё и данным мне в сердцах подзатыльником.

Хотя я вовсе не видел своей вины в том, что произошло со злосчастной Нелли Петровной.

«Ну подумаешь, какие–то тараканы да мыши полезли изо всех щелей, что в этом, спрашивается, такого? Не я ведь заставил её скакать по столу, словно взбесившуюся обезьяну. Сидела бы спокойно на месте или же выбежала из кабинета, вот ничего с ней бы и не случилось, так что моей вины в том, что у стола подломилась ножка и Нелли Петровна шлёпнулась на пол, совсем нет!», – думал я, чувствуя, как моё ухо распухает в безжалостно сжимающих его пальцах.

Но как бы то ни было, а с этого дня меня стали считать в нашем квартале ненормальным. Слухи о том, что у меня «неважно с головой» распространились с необыкновенной быстротою и, конечно же, поначалу осложнили мою и без того непростую жизнь. Причём, к моему удивлению, никто кроме моей матери напрямую не связывал нашествие мышей и тараканов на кабинет участковой нашей «врачихи», с моей персоною. Да и она сама далека была от мысли о том, что это мои проделки. Как оказалось – во всей этой истории её больше всего рассердила и обидела моя реакция на происходившее в её кабинете «светопреставление». Хотя она и причислила мой истерический, до коликов в животе хохот болезненному состоянию моей психики и ещё сильнее уверовала в правильности поставленного мне ею диагноза, обида её, тем не менее, была настолько сильна, что она не преминула поделиться своими выводами о моём психическом здоровье с кем-то из мамаш, посещавших её кабинет вместе со своим больным отпрыском, которому, конечно же, по обыкновению наверняка прописаны были клизма с касторкою. После чего известие о постигшей якобы наше семейство беде со скоростью степного пожара тут же облетело весь квартал к удовольствию многих, как малолетних, так и вполне взрослых его обитателей, что при встрече с моими родителями, делая сочувственные лица, выказывали им деланное своё участие, соболезнуя по поводу моего недуга, на самом же деле, по большей части, втайне злорадствуя и делясь между собой этой новостью с тем азартом и чувством удовлетворения, что испытывают, как правило, футбольные болельщики сообщая друг другу о замечательной и неожиданной победе любимого ими клуба. Что поделаешь, скучной была жизнь в нашей рабочей слободке в то далёкое уже время, а тут, можно сказать, привалила такая новость, вполне способная послужить развлечением и темой для греющих их сердца пересудов, хотя бы на некоторое время.

Юные жители нашей окраины тоже с большим энтузиазмом восприняли это, касающееся меня известие, вероятно показавшееся им замечательным. Им почудилось, что для них вдруг открываются тут новые возможности весёлого времяпрепровождения, посвящённого издевательствам над «Жоркой шизой», как стали они меня называть между собою. Но увы, совсем скоро их всех постигло глубокое разочарование, потому что те мои упражнения с тараканами и воронами, от которых уже пострадало двое моих недругов, были лишь началом и мои юные «друзья», убедившись на собственном плачевном опыте в том, как небезопасно стало иметь со мною дело, с той поры старались обходить меня стороной. Так что для меня, к моему большому сожалению, всё в то время складывалось таким образом, что я вполне мог довольно просто превратиться в маленького и злобного колдуна, потому что стал вдруг ощущать удовольствие при виде тех экзекуций, которым подвергал своих обидчиков.

В один из таких солнечных дней я сидел на заднем дворе нашего дома, греясь на солнышке и забавлялся тем, что заставлял бегавших повсюду муравьёв забираться одного за другим на высокие стебли какой–то колосящейся у забора травы. Это было несложно, я словно бы прицеливался глазами упираясь взглядом в бегущее мимо меня насекомое и муравей мгновенно замирал, точно бы утрачивая способность к самостоятельному движению, а я не сводя с него глаз, осторожно передвигал взгляд свой по направлению к травинке, словно подтаскивая растерянно перебиравшее лапками насекомое вплотную к тонкому, росшему неподалеку от меня стебельку, чувствуя, как словно бы где-то в глубине моей груди шевелится что-то, что движет тонкими его лапками. Потом я представлял себе дорожку, по которой должен был проползти пленённый мной муравей и дорожкой этой всякий раз оказывалась именно та травинка, к которой я таким необыкновенным способом доставлял муравья, так что тому ничего не оставалось, как только карабкаться по ней вверх. Когда же муравьёв на верхушке травинки скапливалось в достаточном количестве, стебелёк её, плавно изгибаясь, касался земли и муравьишки получая свободу поспешно сбегая вниз бросались наутёк, дабы вернуться к каким-то своим, важным для муравейника делам, от которых оторвал их маленький лоботряс по той причине, что, по правде сказать, ему нечем больше было заняться. Отец мой в это время был ещё на работе, а мать отправилась на рынок за покупками строго–настрого запретив мне куда-либо отлучаться из дому.

Но совсем скоро занятие это мне наскучило и я, оставив муравьишек в покое думал, чем бы ещё развлечься, как тут услышал донесшийся из дому звон разбившегося стекла и негромкие, о чём-то переговаривавшиеся между собой голоса. Конечно же это не могли быть мои родители, потому что мама только что ушла из дому и я, стоя у забора, сам видел, как она садилась в идущий к рынку автобус. Отец же, возвращаясь с работы, всегда громко хлопал калиткой и не успев войти в дом, кричал со двора – «Клара, я пришёл, как там у тебя дела? Обед готов или нет?». У него это было вроде вошедшего в привычку ритуала, без которого, мне кажется, он уже не мог обойтись. Поэтому-то я и насторожился, так как в районе нашем в последнее время участились кражи. Неизвестные воры выносили из и без того скудных домов всё, что только казалось им ценным, а наша семья владела по тем временам настоящим сокровищем – тем самым ламповым приёмником, которым отца наградили за перевыполнение плана. И самое ужасное, что об этом знали практически все в нашей слободке и все нам несказанно завидовали.

Осторожно, стараясь не шуметь, я прошёл в дом через дверь, ведущую на задний двор, и прислушался к доносившимся из комнаты приглушённым голосам.

– Давай, чего ты возишься, ведь сейчас кто-нибудь может вернуться, – зло прошептал один голос.

– Да не бзди ты! Он на заводе, а хозяйка куда-то попёрлась на автобусе, сам же видел…, –огрызнулся второй.

– А, пацан?.. – снова прошептал первый.

– Носится где-нибудь наверное, а вернётся, дашь ему по башке и дело с концом, – снова ответил второй.

Услыхав такое, я перепугался не на шутку и всё внутри юного моего естества точно бы всколыхнулось от внезапного страха, сказав мне, что ещё несколько минут и короткая моя жизнь, вполне вероятно, может закончиться, если я как только возможно дальше не убегу сейчас же от этого места, где словно бы заклубилась чёрная, подстерегающая меня опасность. Но вместо того какая-то злая и упрямая сила толкнула меня к комнате и встав в дверном проёме я увидел валявшиеся у комода осколки голубой стеклянной вазочки, подаренной отцом на мамин день рождения, стоявших посреди комнаты двух незнакомых мужиков, собиравших в сумки наши нехитрые пожитки и гордость и отраду семьи – приёмник, обвязанный крест–накрест электрическим проводом, оборванный конец которого, свисая со стены, валялся тут же на полу рядом с приёмником.

– А, вот кто пришёл, – увидев меня фальшивым голосом заговорил один из мужиков, неспешно, чтобы не спугнуть, приближаясь ко мне и держа правую руку за спиной, в которой, я знал это почему-то наверняка, зажат был молоток.

– А нас твой папка сюда послал. Просил, чтобы мы к нему на завод всё это снесли, – говорил мужик, подбираясь ко мне всё ближе. – А тебя малец, как зовут? Он и не говорил мне – папка твой, что у него такой взрослый сынишка, – не сводя с меня цепкого взгляда продолжал мужик, заговаривая мне зубы.

Ему оставалось пройти до меня ещё несколько шагов, когда вдруг мне почудилось, что он стал совершенно прозрачным, в точности как несчастный Шуруп перед тем, как на него налетела воронья стая. Глядя на медленно сокращавшиеся его мышцы, словно бы готовящиеся к тому, чтобы внезапно броситься на меня, на сердце его, учащённо забившееся, я вдруг больше всего на свете захотел, чтобы мужика этого, решившего лишить меня жизни из-за того нищенского скарба, что успел он со своим подельником распихать по сумкам, самого бы постигла кара – жестокая и мучительная. И не успело это желание до конца вызреть в моей груди, как оголённый, находившийся под напряжением электрический провод вдруг, точно ожив, дёрнулся и извиваясь змеей пополз к мужику, обвившись вокруг его ног тугими кольцами.

Но по счастью его не убило током и на душе моей нет смертного греха. Дело в том, что в те годы напряжение в электросети не превышало ста семидесяти вольт, но и его было достаточно для того, чтобы подбиравшегося ко мне мужика вдруг затрясло и забившись точно в припадке, он рухнул на пол, сдирая проводку с белых фаянсовых роликов, на которых крепилась она в домах того времени. Второй из проникших в наше жилище воров не придумал ничего лучше, как было попытаться сорвать с упавшего подельника провод, но едва лишь он ухватил того за ногу, как и его самого затрясло и забило и он свалился на пол рядом со своим напарником, не в силах отцепить от него колотившихся, словно в ознобе, рук. А я со злым и мстительным удовольствием смотрел на двух подонков, что долго ещё корчились и извивались у моих ног.

Их потом увезла милиция, вызванная моей вернувшейся с рынка матерью. Подхватив еле живых воров под руки и ноги, прибывшие милиционеры побросали их в подкативший к нашему дому «чёрный воронок» и увезли, как я думаю, туда, где, собственно, им и было место. Но следователь, который затем несколько раз допрашивал меня, так и не смог понять – каким образом и для чего один из преступников столь тщательно обмотал себе ноги электрическим проводом. Да и сами оклемавшиеся в конце концов воры не могли дать ему на сей счёт внятного ответа. «Бес попутал…», – только и твердили они со страхом, не желая вспоминать того, что было с ними совсем недавно.

Так что я, можно сказать, был на верном пути к тому, чтобы превратиться в какого-нибудь чёрного колдуна или мага, тем более что порой я действительно испытывал удовлетворение при виде мучений, которым подвергал свои жертвы, как это было в случае с ворами. И единственное, что оправдывало меня, на мой взгляд, в то время – это мой весьма юный возраст, да ещё и то, что я, по существу, использовал проснувшийся во мне дар только лишь для того, чтобы защитить себя и своих близких.

Происшествие в нашем доме ещё больше укрепило обитателей нашего квартала в мысли о том, что со мной дело нечисто и с лёгкой руки Шурупа меня скоро и стар и млад стали называть за глаза – «колдовайкой», что признаться устраивало меня намного больше, чем то прозвище, которое было у меня прежде – «Жорка шиза».

Как ни странно, но в положении изгоя тоже есть громадные преимущества, не сравнимые с теми, которыми располагают сбившиеся в стаи человеческие существа. Всё дело в том, что у человека, попавшего в подобную ситуацию, не всегда хватает духа воспринять её без душевного надрыва и с достоинством. Но если он не опустит рук попытавшись найти выход из неё, то тогда, совсем скоро, он возблагодарит Бога за ниспосланную ему судьбу и путь, по которому ему предстоит пройти в одиночестве. Так случилось и со мной. Лишённый общения со своими бестолковыми сверстниками, я вдруг неожиданно для себя открыл мир книг, о котором ранее даже и не подозревал. Конечно же, о существовании книг я знал всегда, но до той поры они были для меня ни чем иным, как просто бумажными, пыльными кирпичами, по какому-то недоразумению существовавшими в моём бесшабашном, полном бессмысленной беготни и суеты, маленьком мире. А тут, словно бы случайно, они ворвались в мою жизнь и захваченный оживающими в моём воображении

историями, о которых они мне неторопливо рассказывали, я не расставался с ними уже никогда.

Мои частые визиты в нашу местную библиотеку не остались незамеченными окружающими, для которых наконец-то не осталось и тени сомнения в отношении того, что у меня и вправду – большие проблемы с головой. Но постепенно лето кончилось сойдя на нет, и хотя солнце днём продолжало, словно бы по привычке, греть почти по-летнему, но утра уже сделались заметно прохладнее, чем прежде. Листва на деревьях стала приобретать жёлтый оттенок, травы на пустырях высыхали и по всему было ясно, что совсем уже скоро мне придётся снова отправляться в школу, в пятый класс, где меня ждали новые преподаватели и, к сожалению, новые неприятности…»

ГЛАВА 5

ЕЩЁ РАЗ О ВРЕДЕ ПРАВДЫ

В управление они вернулись уже после обеда, да признаться, Гурову не полез бы в рот кусок после того, что довелось увидеть ему в подвале магазина. Он долгое время не мог прийти в себя не только от представшего его глазам ужасного зрелища, но ещё и от мысли о том, что в каких-нибудь пятидесяти метрах от его дома творилось подобное зверство. А он, как и большинство остальных жителей микрорайона, ходил мимо этого магазина годами, совершал в нём покупки, не подозревая даже о том, что в его подвалах погибали в ужасных муках тысячи ни в чём не повинных, замученных дэсами людей.

– Ну, что голову повесил, всё этот подвал покою не даёт? – глядя на него спросил Каморин.

– Лучше не напоминай, Сан Саныч, а то, не дай Бог, сейчас снова блевану, – устало махнул рукой Гуров и взглянув на его побледневшее лицо Каморин понял, что это может быть не одним лишь пустым обещанием.

– Ладно, ничего уж тут не попишешь. Таков, стало быть, расклад, и нам надо с ним либо смириться, либо попробовать, хотя бы что-нибудь изменить. Это уже третья «красная точка» в этом году, которую мы ликвидировали, – сказал Каморин, – и все как одна в магазинах. Не знаю, чем им так магазины приглянулись?

– А что это вообще такое – «красная точка» и почему именно – красная? – спросил Гуров.

– Это что-то вроде нелегального бизнеса, который налаживают тут у нас пришельцы. Знаешь, как контрафактная продукция. У них там полностью централизованная экономика, но как и при любой экономической системе, всегда сыщется пара–тройка желающих проявить частную инициативу. Вот эти инициативные «упыри» и создают тут у нас своё подпольное производство, которое мы между собой окрестили «красными точками», наверное потому, что сначала отмечали их местонахождение на территории Москвы красным фломастером, да к тому же и специфика данного производства оправдывает, на мой взгляд, подобное название.

– А почему не «мясная лавка» или же не «бойня», мне кажется, что это название подходит больше? – спросил Гуров.

– То, что ты видел сегодня, Алёша, это, можно сказать, побочный продукт, на который среди «упырей» тоже есть постоянный спрос. Но главное, для чего создаются такие подпольные цеха, это, конечно же – кровь. Наша с тобой человеческая кровь, дружище. Ты видел там в подвале установку, которую я назвал «самогонным аппаратом»? Они её собирают из отслуживших фрагментов большой Сети. Что-то там переделывают, латают, а потом собирают такие установки по откачке крови в разных укромных местах, вроде этого твоего магазина. «Клиентура» там у них постоянная. Многие даже живут где-нибудь поблизости, для того, чтобы недалеко было бы ходить – заправляться. Может быть, даже и кто-нибудь из твоих соседей тоже один из таких «постоянных покупателей».

– Да брось ты, не может быть…, – вскинул на него удивлённые глаза Гуров.

– Ещё как может! Знаешь, сколько их тут среди нас «ползает»? Ты их даже и не отличишь от обычных людей! Вон у того же Андрюхи Коростылёва секретаршей работало подобное чудище. Глянешь со стороны, девка – просто красавица. Ни за что не заподозришь неладного, а на поверку оказалась – дэсмод. Наверняка ещё и кружила парням головы, а потом в самый интимный момент или кровь пила, или же вообще целиком сжирала, точно паучиха своих ухажёров. Сперва – любовь, затем – обед! Да и эта твоя – «бригадир кассиров». Наверное, не раз тебе покупку пробивала, а ты ведь так до самого конца ничего и не замечал. Правильно?

– Да я и допустить подобного не мог. Кстати, Сан Саныч, а не может быть того, чтобы они пускали бы всё это в продажу под видом фарша или ещё каким-нибудь другим образом? – спросил Гуров с опаскою вспоминая те фрагменты человеческих тел, которые он совсем недавно видел в подвале магазина и чувствуя, как к горлу его снова подкатывает тошнотворный комок.

– Честно говоря, не думаю, – ответил Сан Саныч, – во всяком случае мне таковые факты неизвестны. Хотя, кто их там знает – всё может быть. Ведь наши родимые рубли им всё же требуются. Закупали ведь они тот товар, который выставлен был у них там в зале для «балды», чтобы отоваривать простаков, вроде тебя. А тут, сам понимаешь – экономия на мясе, и немалая. Поэтому, подобного варианта исключать окончательно нельзя.

Не стоило, наверное, Каморину высказывать подобного предположения, потому что Гуров, позеленев, тут же вскочил с места и опрометью бросился из кабинета в коридор.

– Ну просто – «кисейная барышня»! – усмехнулся ему вслед Каморин.

Вернувшийся в комнату минут через пятнадцать Гуров был всё так же по-прежнему бледен, но, казалось бы, уже сумел совладать с собой и даже вскипятив воду, налил себе стакан растворимого кофе.

– Пей, пей, – сказал Каморин наливая кофе и себе, – он хотя и не то, что настоящий, молотый, но в подобных случаях помогает.

– Ужас, – задумчиво произнёс Гуров непонятно что имея в виду – происшествие ли в магазине, или же свою недавнюю реакцию на слова Сан Саныча.

– Да, хорошего мало, но в той ситуации, в которой мы сейчас оказались, нам остаётся только терпеть и надеяться на то, что всё же удастся справиться с этой напастью, – сказал Каморин прихлебывая из чашки.

– И чего это мы им дались? Что им нужно от нас, в конце концов? – спросил Гуров глядя мимо Каморина в окно, за которым был обычный солнечный день, ничем не отличавшийся бы от остальных дней, не принеси он в жизнь Гурова новые страшные знания, после которых многое и навсегда изменилось для него в окружавшей действительности, той, что казалась ему и привычной и достаточно понятной для того, чтобы в ней с достаточным комфортом мог существовать молодой, не обременённый ни семьей, ни серьёзными обязательствами человек довольно привлекательной наружности.

– Вот потому я тебя и заставляю прочесть дневники, там есть ответы на все вопросы, – сказал Каморин, – прочтёшь и многое сразу же поймёшь, Алёша. Дело в том, что мы нужны им в качестве пищевого плацдарма. Они используют нас так же, как мы используем наши земные виды животных. На Земле ими создано что-то наподобие глобальной сельскохозяйственной фермы, охватывающей почти всю нашу планету, где в качестве разводимого на поголовье скота выступает – человек, как ни прискорбно нам это осознавать.

– Как это? Ты что, Сан Саныч – серьёзно? – спросил Гуров и на лице его можно было прочесть крайнюю степень недоумения, смешанного с неверием.

– К сожалению – серьёзно! И нам, покуда, никуда от подобной участи не деться. Ведь сложность нашего положения ещё и в том, что пришельцы эти – дэсы, намного превосходят нас в интеллектуальном плане, да к тому же у них огромное число различных физиологических механизмов, наделяющих их такими возможностями, которые нам с тобой и не снились. Так что давай, читай побыстрее. Одно дело – я тебе что-то постараюсь пересказать своим корявым милицейским языком, и совсем другое – если ты прочтёшь всё это в дневниках Айрапетяна, не просто побывавшего там, в мире дэсов и ухитрившегося вернуться оттуда, что уже само по себе – чудо, но к тому же сумевшего ещё и детально описать и мир этих упырей и самих дэсов.

– Да я и так читаю по мере возможности. Просто в данный момент ни состояние моё, ни настроение не располагают к чтению. У меня перед глазами всё ещё стоит тот подвал. Я никак не могу увязать всё, что там происходило с той милой и приятной женщиной, которой казалась мне Вера Семёновна. Там всегда была такая приятная и по-домашнему тёплая атмосфера, что мне просто до сих пор не верится во всё это, – сказал Гуров.

– Н вот и хорошо, в дальнейшем старайся больше никогда не обольщаться по поводу «тёплой и домашней атмосферы», – ответил ему Каморин, – фермер ведь тоже бывает добр по отношению к своим питомцам – кого погладит по головке, кому почешет за ухом. У него могут быть даже и любимчики среди них, которых он привечает больше, нежели остальных, но всё это не мешает ему в нужное время пускать их всех под нож. Так что на сей счёт не стоит питать иллюзий. Я тебе могу даже больше сказать – дэсы по-своему даже заботятся о процветании нашего вида. Ведь многие открытия в медицине сделаны по прямой подсказке дэсов. А современные технологии – это ведь тоже не без их участия. Всех удивляет то, что после Второй Мировой Войны наука вдруг двинулась вперёд семимильными шагами, так вот в это самое время они и занялись нами вплотную, потому что необходимо было латать прорехи, возникшие в поголовье из-за той ужасной войны, обошедшейся человечеству в десятки миллионов жизней. Под угрозой было само существование их Сети. Поэтому и созданы были и атомная бомба, как инструмент сдерживания от возможной новой войны, и глобальные системы оповещения, да и вообще вся электроника, включая и Интернет, и весь космос с космическими кораблями, спутниками и станциями, всё это было получено нами от дэсов. Недаром ещё в Библии, в «Экклесиасте» было сказано, что приращение знаний человеческих будет означать и приращение зла на Земле. Так оно в точности и получилось. Хочешь – верь, а хочешь – не верь после этого в Писания! Так что и конец света, предсказанный в них, тоже, думаю, не за горами. И боюсь, что наступит он ещё на нашем с тобою веку, Алёша!

– Интересная информация. Что же выходит, что мы, люди, на самом деле такие тупые и ни на что не годные, что всё делали по подсказке каких-то упырей, для которых служим просто кормом? – спросил Гуров голосом, в котором прозвучало мешавшееся с недоверием уныние.

– Да не такие мы уж и тупые, Алёша, но в том, что считаем мы своей культурой и цивилизацией, конечно же, без «нечистой силы» не обошлось. И тут нам надо смотреть правде в глаза. Плохо на данный момент обстоят наши дела, плохо... Вот я – сколько лет жизни отдал работе над этой проблемой, сына, можно сказать, из-за неё потерял, а и сейчас нет-нет, а проскочит мыслишка о том, что всё это – впустую, и нам уже ничего «не светит», так что всякий раз просто заставляешь себя верить в то, что всё образуется и снова, закусив зубы, «барахтаться» в этом дерьме! – сказал Каморин.

– Чёрт! Лучше бы я и вправду завалил эти ваши тесты, – понуро сидя на стуле сказал Гуров, – тогда я ничего этого бы и не знал. Жил бы себе как и прежде – в своё удовольствие. А тут, на тебе, такие мульки одна за другой, что не ровен час, и загремишь в дурдом!

– Давай договоримся – дурдом пока что подождёт, у нас и без того головной боли хватает. Так что бери себя в руки и «вперёд и с песнями», а там уж посмотрим. Тем более, что от судьбы не уйдёшь, и коли уж выпала тебе такая доля, то, стало быть, так тому и быть! И нечего сидеть и «голову посыпать пеплом» на манер какой-нибудь кликуши, офицер ты, в конце концов, или баба?! – сказал Каморин довольно суровым тоном, который, надо думать, возымел действие на Гурова, потому что он словно бы встрепенулся, стряхнув с себя дурное свое настроение и сказал:

– Да ладно, Сан Саныч, не сердись. Что уж сейчас и поныть немного нельзя. Ведь после визита на эту твою «красную точку» у любого башню снесёт. Думаю, что и сам ты тоже не плясал от счастья, когда впервые узнал обо всём этом кошмаре? – сказал Гуров.

– Нет конечно, но и не паниковал как некоторые, на которых мы сейчас не будем указывать пальцем, – усмехнулся Каморин, – хотя, честно скажу, тоже поначалу всё никак не мог поверить в то, что всё это правда. Я ведь как привык думать – что человек, это венец творения. Нам подобную чушь постоянно вбивали в головы. И многим казалось, что так оно и есть. Тем более, что люди действительно доминировали как биологический вид по всей планете, во многом отличаясь ото всех остальных земных обитателей. Это уже потом, когда появились работы Айрапетяна, мы на многое взглянули по-иному и поняли, что отличия наши от прочих земных созданий не столь уж и велики и они, на самом деле, никого кроме нас самих и не интересуют. А интерес наш вид у тех, кого мы сначала по своей глупости считали «братьями по разуму», вызывает совершенно по другому поводу. Конечно, неприятно было осознать вдруг, что и тебя, и всех, кто близок и дорог тебе разводят здесь на Земле, словно бы свиней в свиноводческом хозяйстве, но человек – такая скотина, что постепенно ко всему привыкает. Вот и я привык к той работе, которой занимаюсь уже тридцать лет, а до меня занимался ещё кто-то, так что и ты тоже привыкнешь, никуда не денешься, а даст Бог, ещё и втянешься так, что без неё тебе вообще скучно будет жить. Потому что, если взглянуть на всё это несколько со стороны, то получается, что такие вот как мы хмыри и занимаются самым важным изо всех тех дел, которые только и можно себе вообразить. Ведь от того, как мы сработаем, зависит – будет ли человечество существовать на этой планете достойно или же всех нас ждёт ужасная судьба разводимого на убой скота. Так что вместо того, чтобы хандрить по поводу якобы напрасно сданных тобою тестов, лучше подумай о том, что тебе судьба даёт шанс попасть в число избранных – тех, кто не просто владеет самой засекреченной на Земле информацией, но эту информацию и добывает, а порой, когда это бывает возможно, пытается ещё и противостоять всему тому кошмару, который ждёт нас всех впереди.

Гуров сидел молча и уставясь в какую-то точку на старом видавшем виды паркете о чём-то думал. Он вдруг осознал, что родившийся в нём внутренний протест, заставлявший его упрямо отвергать новую, приоткрывшую ему свою жуткую изнанку действительность, порождён был той невероятной правдой, что пыталась прорваться в самые потаённые глубины его сердца для того, чтобы угнездившись в них, превратиться в непреходящие отчаяние и страх. Но всё его молодое и жаждавшее счастья естество противилось этому новому непрошенному знанию, противилось сознанию того, что жизнь его, согласись впустить он эту правду к себе в сердце, может раз и навсегда превратиться для него в череду полных чёрной безысходности дней.

«Не хочу, не хочу этого знать! Оставьте меня, оставьте в покое!», – словно бы кричал кто-то маленький и беззащитный, точно бы прятавшийся где-то в глубине души Гурова. Но чем сильнее нарастало в нём это внутреннее сопротивление, тем яснее становилось ощущение того, что пути назад для него уже нет, что жизнь его навсегда переменилась, пошла по новому, пускай и безрадостному, но единственно возможному руслу, когда судьба, подстерегающая тебя впереди даёт тебе шанс быть предельно честным и мужественным перед самим собой и перед тем миром, в котором тебе к несчастью выпало жить.

«…То первое сентября, с которого начался мой пятый школьный год, я запомнил на всю свою жизнь по той причине, что от меня как от чумного шарахались почти все мои соученики. Никто не хотел стоять со мной рядом и из-за этого торжественная линейка, на которую всех нас построили в школьном дворе, какое-то время никак не могла начаться. Наша классная руководительница, пытаясь восстанавливать поминутно рассыпающийся строй, хватала беглецов за руку и тащила на пустующее рядом со мной место, но они всё так же, с тупым, замешанным на страхе упрямством, стоило ей только на мгновение отвернуться, отбегали от меня на несколько шагов или пытались пристроиться к какой-нибудь другой шеренге, так что рядом со мной в строю с обеих сторон постоянно зияли прорехи, которые никто из моих бывших товарищей по играм не желал заполнять своими телами. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался сам директор школы, который довольно быстро навёл порядок, отвесив пару звонких оплеух и подзатыльников малолетним смутьянам и те, почёсывая стриженные наголо затылки, смирившись со своей участью, стали в строй рядом со мной – «колдовайкой».

Позднее подобное отношение к своей персоне я испытывал ещё не раз, но тот первый акт всеобщего отрицания моей личности особенно сильно врезался мне в память. Конечно же, не надо быть особо проницательным, чтобы догадаться, что и в классе за партой я так же оказался один и никакие уговоры и угрозы, последовавшие со стороны классной руководительницы Тамары Григорьевны, не произвели на моих одноклассников никакого впечатления. Никто из них так и не согласился сидеть со мной, шарахаясь от меня так, как шарахаются от волчонка дворовые собаки, и я ещё долго, до тех самых пор, пока мы с матерью не переехали из этого жуткого захолустья в Москву, восседал за партой пускай и в гордом, но тоскливом одиночестве. Но до отъезда должно было пройти ещё целых шесть лет, в которые уместились и война, и гибель моего отца, ушедшего на эту войну, и годы полуголодного существования, которое вели все мы, пребывая в напряжённом ожидании вестей, приходящих с фронта, но, несмотря на общую для всех беду, я всё больше и больше отдалялся от обитателей нашей рабочей слободки, что делало мою жизнь и жизнь моей, ни в чём неповинной матери – невыносимой.

Сидя в тот день за последней стоявшей у стены партой, я видел склонённые над учебниками и тетрадями головы своих одноклассников, о чём-то перешёптывавшихся между собой и временами исподтишка оглядывавшихся на меня так, что мне казалось, будто они только тем и занимаются, что постоянно обсуждают мою персону и то, как бы посильнее мне насолить. Конечно же, больше всего на свете мне захотелось тут узнать – о чём же это они перешёптываются на мой счёт? И как тогда на лунной станции, где я внезапно для себя услышал похожие на переливчатые тягучие звуки мысли зелёных человечков, я услыхал и мысли всех, кто находился в эту минуту со мной в классе. Вначале в голове у меня возник едва уловимый шум, похожий на гудение, сопровождавшийся к тому же ещё и звоном в ушах. А затем из этого звона, словно бы шелестя, стали слагаться слова и целые фразы, которые сливались друг с другом воедино так, что мне поначалу ничего не удавалось разобрать. Взглянув на стоявшую у доски Тамару Григорьевну, я попробовал было «приблизить» к себе её мысли, как это удавалось мне со зрением, когда я, пытаясь рассмотреть поподробнее тот или иной орган в становящихся вдруг прозрачными телах, словно бы фокусировал на них свой внутренний взор так, что орган этот точно бы вырастая в размерах, становился видимым вплоть до мельчайших подробностей. Нечто подобное произошло сейчас и с моим слухом, он будто бы сконцентрировался вокруг мыслей Тамары Григорьевны и мысли эти вдруг со всей отчётливостью зазвучали в моей голове. Но, честно говоря, лучше бы я никогда и не слышал этих ее мыслей.

Тамара Григорьевна была молодой и довольно привлекательной женщиной. Муж её работал инженером на том же заводе, что и мой отец и я пару раз встречал его, когда мы с отцом прогуливались по городу. Он, как и его супруга, был ещё молод и понравился мне, наверное, ещё и тем, что принадлежал к иному, влекущему меня к себе с неудержимой силой миру, в котором обитали непохожие ни на меня, ни на моих близких существа – люди с высшим образованием. Вот из-за этой испытанной мною к нему симпатии и из-за того явного уважения, с которым отзывался о нём мой отец, мысли Тамары Григорьевны, ясно зазвучавшие вдруг в моём мозгу, повергли меня в граничившее с оторопью изумление. Они вызвали у меня настолько сильное и внезапное отвращение к моей учительнице, что я чуть было не расплакался тут же на уроке от возникшего в моей груди чувства тяжёлой и горькой беды, а в сердце моё словно плеснуло злой и жгучей ненавистью к этой молодой и порочной женщине.

В мыслях Тамары Григорьевны многое было мне непонятным, но я, тем не менее, явственно ощутил, что улыбавшаяся нам милой улыбкой учительница, лепетавшая что-то о начале нового учебного года, о ждущих нас всех впереди безусловных и потрясающих успехах, в которых она ни на минуту не сомневается, на самом деле была крайне озабочена и испугана чем-то, что она называла – «задержкой». Не зная ничего о том, что представляла собою «взрослая жизнь», я, однако же, сумел понять, что с начала столь пугавшей её «задержки» минуло уже больше недели и что Константин Петрович, наш директор, имеющий ко всему этому прямое отношение не желает её даже слушать и вместо того, чтобы искать ей врача, только смеётся в ответ и говорит, чтобы она рожала ребёнка своему «дураку мужу». Потом Тамара Григорьевна, всё так же продолжая о чём-то лепетать, перевела взгляд на меня и я почувствовал испытанную ею при виде моей физиономии досаду.

«Господи, и без того нервы на пределе, а тут ещё и этого чокнутого идиота оставили в школе! Нет бы перевести его в интернат для умственно отсталых, или же просто исключить, потому что таким как он не место рядом с нормальными детьми. Так нет же!.. Вот мне и придётся отдуваться из-за него целый год. Не знаю, что будет с дисциплиной?!.. Ведь ребята его просто терпеть не могут! Действительно, надо будет что-то предпринять… А, ладно – понаставлю ему двоек полный журнал, а потом поставлю вопрос на педсовете о переводе его в спецшколу. И пусть только этот зараза – Костя, попробует не сделать этого для меня, уж тогда я с ним за все поквитаюсь!..», – думала она, продолжая говорить о том, как она рада всех нас видеть такими отдохнувшими за лето, загорелыми и набравшимися сил. А я сидел, еле переводя дух от свалившегося на меня внезапного и плохо ещё умещавшегося в детской моей голове открытия о том, что наша Тамара Григорьевна, обязанная сеять в наших душах «разумное, доброе и вечное», просто обычная, грязная шлюшка!

Итак, будущее моё в этом классе стало для меня достаточно ясным. Наверняка Тамаре Григорьевне удалось бы осуществить этот свой план. Тем более что для его реализации ей не нужно было прикладывать особенных усилий. Наставь она мне двоек побольше, да надави чуть-чуть на нашего Константина Петровича и всё – я в спецшколе для недоумков. Но мне, признаться, вовсе не улыбалась перспектива попасть в школу для умственно отсталых детей, где для меня, по её мнению, было самое место, вот потому-то я и решил бороться за себя всеми доступными мне способами. Конечно же я чувствовал, что здесь в этом классе меня ждёт отнюдь нелёгкая жизнь, но я, тем не менее, не смотря на свой юный возраст, уже понимал, что подобная спецшкола – это клеймо на всю жизнь, от которого вряд ли когда удастся избавиться. А мною тогда уже завладели амбициозные планы – я решил, что обязательно, во что бы то ни стало, буду поступать в институт и более того, уже даже приблизительно знал, чем буду заниматься в будущей моей жизни, потому что мне страстно хотелось разгадать ту тайну, которой с недавних пор обернулось для меня моё же собственное земное существование.

«А что если заставить говорить её лишь то, о чём она на самом деле думает и что беспокоит её по-настоящему?» – подумал я,– «Соединить мысли, звучащие в её подленькой башке напрямую с языком так, чтобы вместо этого лепета, срывающегося с её губ она говорила бы лишь о том, что её действительно тревожит. Да ещё и заставить её везде и всегда говорить одну только правду».

Я посчитал забавной эту мысль. Мне даже представилось, как в голове у Тамары Григорьевны происходит что-то вроде короткого замыкания и я словно увидел яркую синюю вспышку, полыхнувшую где-то под сводами её черепа.

«Вместо того, чтобы болтать всякую ерунду, сказала бы просто и ясно, что ей на всех нас наплевать, потому что Константин Петрович сделал ей ребёночка и на самом деле её сейчас заботит только то, как ей изо всего этого выпутаться. А ещё её заботит то, как бы исключить меня из школы, для того чтобы я попал в интернат для умственно отсталых детей, потому что она считает меня придурком!» – подумал я.

И тут же, словно бы отзываясь на мои мысли, Тамара Григорьевна запнулась, приклеенная было к её лицу улыбка сползла с губ и она, презрительно сощурив глаза и оглядев торчавшие над партами стриженые головы, сказала:

– Как же я вас всех ненавижу – дегенераты! Все вы дегенераты – все! Понимаете вы это или нет?! И мне не до вас и до ваших оценок, потому что на самом деле ни один из вас не заслуживает ничего более, чем единица. А этот идиот – ваш директор, обещал мне дополнительные часы, если я буду спать с ним, а сам, мерзавец, сделал мне ребёнка и – в кусты. Говорит, чтобы я рожала от него! Ха–ха–ха! Хотела бы я посмотреть кто кроме его толстозадой жены вообще согласится от него рожать?! Как будто бы от него можно родить что-нибудь достойное, а не такого же дегенерата, как и все вы! У…у…ух, как я всех вас ненавижу!.. А ты что улыбаешься – Айрапетян? Обещаю – тебе недолго осталось учиться в этой школе! Я даже готова ещё сто раз переспать с этим вонючкой директором, только бы он перевёл тебя в спецшколу для дефективных. Я наведу порядок в этом классе, обещаю вам! Можете в этом даже и не сомневаться, слышите вы, недоумки – дети недоумков?!...

Всё оставшееся от урока время Тамара Григорьевна несла подобную же околесицу. Она раздала даже несколько весьма приличных оплеух сидевшим на передних партах классным подхалимам и, как я чувствовал, всё время порывалась подойти ко мне поближе. Видимо моя стриженая, так же как и у всех «под бокс» голова, не давала ей покоя. Но всякий раз словно бы какая-то неведомая сила удерживала её от меня на приличном расстоянии, не давая ей возможности переступить через тот невидимый, отделявший её от меня рубеж. В очередной раз направляясь в мою сторону и глядя на меня свирепыми, ничего хорошего не предвещающими мне глазами, Тамара Григорьевна, не дойдя до моей парты каких-нибудь пары метров, поворачивала назад и подзатыльник доставался кому-то другому, но не мне.

Иногда она, словно бы обессилев от того злобного монолога, что беспрестанно лился из её брызжущего слюною рта, садилась на стул в изнеможении и уставившись на меня пьяными от ненависти глазами, говорила хриплым сорванным голосом:

– Я знаю, негодяй, это всё твои штучки! Я всё вижу! Тебе это даром с рук не сойдёт! Я с тобой поквитаюсь – урод дефективный! Будешь ты у меня в интернате для идиотов сидеть!..

А затем снова следовали хождения по классу и раздача подзатыльников и повествования о том, какой же сволочью оказался наш «вонючка директор», спавший с нею вот уже на протяжении полугода, но так и не давший ей дополнительной нагрузки в виде учебных часов, что, конечно же, отрицательно сказывалось на её зарплате.

Вспыхнувший вслед за этим скандал превзошёл все мои ожидания. После окончания урока в нашем классе, Тамара Григорьевна, всё так же одержимая «манией правдивости», принялась бродить по школьным коридорам, делясь со всеми встречными своими мыслями по поводу «вонючки директора», обманувшего её ожидания и вместо обещанных учебных часов, просто-напросто «обрюхатившего» её.

– Представляете, какой негодяй, – говорила она, – ещё и предлагает мне рожать от него ребёнка для того, чтобы мой несчастный муж всю жизнь воспитывал этого его ублюдка! Вы где-нибудь видывали подобное?..

И оставив собеседника растерянно и радостно хлопающего глазами от свалившейся вдруг на него словно бы внезапная удача, необыкновенной новости, которой он готов был тут же, не мешкая начинать делиться со всеми своими близкими, друзьями и знакомыми, она следовала по коридору далее для того, чтобы следующая жертва её внезапной откровенности тоже почувствовав себя осчастливленной и обладающей тайной, от которой почему-то вдруг неудержимо начинал чесаться язык, принималась судорожно перебирать в уме весь тот состоящий из множества имён список, который в самое короткое время необходимо было оповестить о чудесном, словно бы самими небесами ниспосланном известии. Одним словом, не прошло и получаса, как школа гудела, точно растревоженное осиное гнездо от множества пересудов и толков, конечно тут же достигших и директорского кабинета. Кто-то, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил какому-то вышестоящему начальству и, судя по тому, как наш Константин Петрович поспешно, пряча глаза и краснея, словно брошенный в крутой кипяток рак, покинул школьное здание, можно было судить, что события стали развиваться стремительно, принимая нешуточный для него оборот.

Как стало известно позднее, директор наш, как то и пристало подвизающемуся на ниве среднего школьного образования «рыцарю», поначалу пытался, было, всё отрицать, говоря, что Тамара Григорьевна попросту сошла с ума. Он потрясал при этом какими-то справками из поликлиники, долженствующими свидетельствовать о его недееспособности, пытаясь убедить вызвавшее его на ковёр начальство в своей непричастности к тому переполоху, невольной виновницей которого была наша блудливая учительница. Но когда, наконец, и она возникла в кабинете, где разворачивались все эти столь грозные и трагические события, он, спрятав справки в портфель смолк, но, надо сказать, ненадолго, потому что Тамара Григорьевна, не тратя времени даром, вцепилась в остатки его шевелюры, которые он с тщательностью факира распределял по своему яйцевидному черепу, пытаясь прикрыть ими весьма откровенную лысину и стены высокого кабинета огласили его полные мучительного страдания вопли.

Конечно же во всей этой неприглядной, но довольно обыденной истории не было ничего смешного, тем более что директора нашего тут же уволили с работы, обвинив его в «моральном разложении». Помимо этого он был ещё и основательно бит супругом своей любовницы, который, как оказалось, вовсе не собирался «с достоинством переживать свой позор» и посему нашему любвеобильному Константину Петровичу досталось от него не один раз, так что он на протяжении целого месяца после описанных событий нет-нет, а появлялся на улице с опухшей от тумаков физиономией, на которой всякий раз сияли свежие синяки. Тамару Григорьевну действительно сочли тронувшейся умом, и она весьма продолжительное время лечилась от странного и редкого помешательства, в результате которого больная постоянно говорила одну лишь только правду, что, конечно же, абсолютно противоестественно. Но ребёнок, который и был причиной всех этих столь «украсивших» начало нового учебного года событий, так и не появился на свет. Дело в том, что его попросту не существовало и та «задержка», столь обеспокоившая нашу классную руководительницу, оказалась ложной, вызванной какими-то иными, более прозаическими причинами, нежели «роковая любовная страсть», разгоревшаяся где-то в пропахших сыростью школьных кабинетах из-за дополнительных учебных часов, что должны были благотворно отразиться на получаемой Тамарой Григорьевной зарплате…»

ГЛАВА 6

ИСКУШЕНИЕ

Следующее утро выдалось мокрым и дождливым. Мелкий моросящий дождик, начавшийся ещё ночью, словно бы и не собираясь прекращаться, с наводящей уныние настойчивостью продолжал сеять мелкие свои капли на вымокшие крыши домов, на блестевший лужами асфальт, на стоящие в пробках автомобили и пешеходов укрывающихся под разного калибра и расцветки зонтами. Картон, которым Гуров забил окно, ожидавшее появление стекольщика, обещанного ДЭЗ–ом накануне, намок и от него по комнате расползался запах содержавшегося в нём клея, что было, конечно же, намного лучше, нежели смрад, заполнявший квартиру Гурова после прошедшей ночи, когда к нему на шестой этаж сквозь разбитое окно пробралась таинственная «сиреневая» гражданка.

Каморин с утра пораньше укатил в Академгородок, велев Гурову съездить с ребятами из научного отдела в Сокольники, где, по его словам, под обломками какой-то расположенной на одном из лучевых просеков автомобильной мастерской они должны были обнаружить много интересного. И самое главное, найти там некий оставленный дэсами аппарат, с помощью которого те вели здесь на Земле отбор нужного им человеческого материала. Поэтому с утра можно было не спешить в управление, так как в научном отделе, куда Гуров позвонил ещё с вечера, уже знали о просьбе Сан Саныча и договорившись вчера о встрече прямо по оставленному Камориным адресу, Гуров сегодня мог не торопясь позавтракать, а потом уж и отправляться в Сокольники, чем он, собственно, и занялся.

К тому времени, когда он добрался до места, трое экспертов из научного отдела были уже там, разглядывая полуобгоревшие развалины длинного кирпичного барака, у которого, прогорев, обрушилась крыша и обвалилась часть лопнувшей кирпичной стены. Ливший с ночи дождь прибил остававшиеся после пожара пепел и сажу, и вокруг стоял тревожный запах пропитанной гарью сырости.

Подойдя к экспертам, Гуров поздоровался с ними и с тоскою глядя на кучи обломков, загромождавшие всё пространство двора спросил о том, что они собираются делать. Ему меньше всего хотелось сейчас браться за разбор этих мокрых, покрытых сажей и грязью кирпичей для того, чтобы пытаться отыскать там какой-то обещанный Сан Санычем аппарат.

– Да вот удивляемся, почему сюда, судя по всему, не приезжала пожарная команда, – ответил один из экспертов, который был среди них за старшего. – Видите, нигде не видно следов тушения пожара. Как горело, так само по себе и догорало, пока не погасло.

– Чёрт его знает, – пожав плечами ответил Гуров, – может быть просто некому было вызвать пожарных. Место ведь, сами видите – на отшибе. Так что если загорелось ночью, то ничего в этом удивительного, мне кажется, нет.

– Да не скажите, тут ведь рядом хватает всяких складов да мастерских. Везде должна быть охрана или, на худой конец, какой-нибудь сторож. А ведь никто так и не удосужился позвонить по «ноль один». Так что дело может быть и не такое простое, как кажется на первый взгляд, – сказал старший из экспертов.

– Ну не знаю, вам, мужики – виднее. На то вы и наука, – ответил Гуров, – только вот мне почему-то совсем не хочется мараться на этой свалке. Надо было вызвать работяг из какой-нибудь строительной организации, чтобы они хотя бы слегка разобрали завалы, для того чтобы можно было бы осмотреть, что же там такое особенно ценное находится внутри, из-за чего Сан Саныч поднял меня сегодня аж в шесть утра.

– Насчёт работяг мы уже договорились. Минут через двадцать они должны подъехать, а внутри дожидается нас пара трупов, да и ещё кое-что, – ответил один из экспертов.

– Ну, трупы, это по нашей с вами части! А вот кирпичи таскать совсем не царское дело, – усмехнулся Гуров.

Но тут вдалеке на пустующей, расположенной по периметру парка объездной дороге, показался рычащий прохудившимся глушителем микроавтобус. Стуча и лязгая своим расшатавшимся кузовом, он подкатил к стоявшему в компании экспертов Гурову и завизжав тормозами, остановился рядом с ними.

– Мужики, вы звонили насчёт рабочих? – спросил водитель микроавтобуса опуская стекло кабины, по которому струйками стекали капли дождя.

– Мы самые, – кивнул головой старший из экспертов. – Тут надо пару-тройку кирпичей перетащить с места на место, чтобы мы могли осмотреть место происшествия.

– Ладно, ребята – вылезай, прибыли! – скомандовал водитель, обернувшись в сторону салона. И из микроавтобуса вылезло двое молодых парней в рабочих комбинезонах, глянув на которых Гуров поразился их необыкновенному сходству.

«Наверное, братья близнецы», – подумал он.

А «близнецы» ни слова не говоря, направились к развалинам деловитой походкой и не теряя времени даром принялись растаскивать куски потрескавшегося шифера, валявшиеся повсюду и обломки рухнувшей стены, преграждавшие вход в сгоревшее помещение.

«Надо же, какой энтузиазм, – подумал Гуров, – наверное, им должны неплохо платить, коли они так стараются. Что-то давненько не видывал у работяг подобной прыти!».

И надо сказать, что двое рабочих, видимо для полноты сходства одетые ещё и в одинаковые спецовки, действительно работали на удивление быстро и слаженно, так что создавалось впечатление, будто бы кучу колотого и битого кирпича растаскивали по сторонам не двое молодых и здоровых парней, а пара каких-то работавших по чёткой программе автоматов.

«Господи, а может быть это действительно не люди, – ощутив внезапную тревогу подумал Гуров, – не даром ведь Сан Саныч говорил мне, что их и от людей-то не возможно отличить! А вдруг и вправду – дэсы?».

И подойдя к «близнецам» поближе он стал их внимательно разглядывать, однако, чем дольше Гуров глядел на них, тем меньше эти двое ему нравились. Поначалу ничто, казалось бы, не вызывало сомнения в Гурове, но потом он вдруг заметил странную особенность во всём их облике. Помимо общего сходства Гуров отметил ещё и то, что спецовки у обоих «близнецов» были вымазаны в одних и тех же местах, да и форма, и цвет пятен на них были совершенно одинаковыми, на левом ботинке каждого из них шнурок был оборван и зашнурован только лишь до середины, нагрудный карман у спецовок был словно бы прожжён сигаретой насквозь в одном и том же месте. Так что складывалось впечатление, будто эти двое не просто близнецы, а точные копии, снятые с какого-то одного, неведомого Гурову образца.

«Ладно, пускай пока работают, а там – разберёмся, – подумал Гуров, – и то дело, не мне ведь самому таскать весь этот строительный мусор из-за того, что я страдаю излишней проницательностью».

Но тут к нему сзади неслышно подошёл водитель микроавтобуса и положив руку ему на плечо так, что Гуров даже вздрогнул от неожиданности, сказал:

– Мне надо с тобой поговорить. Давай-ка отойдём в сторонку.

– Ну, давай отойдём, – согласился Гуров и они прошли с водителем за автобус.

– Послушай, Алексей, я думаю, что вам сейчас лучше уехать отсюда на время, пока мы не разберём эти завалы, а потом, часа через два вы все вчетвером вернётесь и осмотрите это ваше «место происшествия». В этом случае мы не будем мешать друг другу. Ведь то, что ты хочешь там найти, тебе не принадлежит. У меня же, в случае если я не вернусь с этим моим прибором на базу в срок, могут быть большие неприятности. Поэтому давай попробуем договориться. Тем более что ты официальное лицо, а у нас с вашим правительством есть соглашения, которые предусматривают взаимопонимание в ситуациях, подобных этой, – сказал «водитель» микроавтобуса, глядя немигающими глазами в лицо Гурову.

– Я, собственно, почти сразу же догадался, кто вы, хотя у меня и оставались ещё кое какие сомнения…, – сказал Гуров.

– Ну да, я знаю. Я слышал твои мысли, – перебил его «водитель», – ну так что же, будем договариваться или нет? – спросил он.

– Навряд ли! Я получил от своего начальства конкретное задание отыскать и привезти именно этот прибор, так что, думаю, у нас с тобой ничего не выйдет, – ответил Гуров с интересом разглядывая «водителя» и пытаясь отыскать в его внешности хотя бы какие-то нечеловеческие черты.

– Просто скажешь своему Каморину, что не нашёл здесь ничего и дело с концом, – усмехнулся «водитель», а мы, уверяю тебя, умеем быть благодарными. Ведь ещё ни один из вас, кто сотрудничает с нами, не раскаялся в том, что решил однажды нам помогать. Вот и тебе мы тоже могли бы многое предложить – и карьерный рост, и прекрасное финансовое положение, молодую и красивую женскую особь в жёны, из какой-нибудь семьи, принадлежащей к самым избранным слоям вашего общества, а потом, если ты по настоящему сможешь быть нам полезным, ещё и выбраковку. Кстати ты, насколько я вижу, до сих пор ещё толком не знаешь, что это такое, как не знаешь и того, что прибор, за которым тебя послал сюда Каморин, называется бракиратором, – сказал «водитель».

– Ну, во всяком случае, я могу догадываться, что такое эта ваша «выбраковка» и мне пока что этого достаточно, – ответил Гуров.

– Нет, Алексей, это совсем не то, что ты себе представляешь. Выбраковка не просто освобождает тебя и всю твою генетическую линию от использования в Сети, но ещё и формирует, по сути, совершенно новую, свободную человеческую расу, наделённую множеством возможностей, которые сегодня тебе даже и не снились. Мы надеемся, что на её основе нам удастся создать новую человеческую популяцию, которая будет существовать на этой планете на равных с нами условиях, – сказал «водитель», продолжая всё также, не мигая смотреть Гурову в глаза.

– Ты решил меня таким вот примитивным образом завербовать? – усмехнулся Гуров, подумав при этом, что хорошо бы выдержать этот пустой и немигающий взгляд, словно бы впивающийся ему в зрачки.

– Прости, я не подумал о том, что пристальный взгляд может вызвать у тебя дискомфорт. Дело в том, что для нас подобный взгляд означает заинтересованность в собеседнике, – сказал «водитель», отвечая на его мысли, – а по поводу вербовки, ты прав. Я действительно пытаюсь это сделать, потому что знаю наверняка – мы можем быть друг другу полезны. Ведь мы наделены способностью видеть будущее, а твоё будущее связано с нами, это я точно тебе говорю. Поэтому и призываю тебя подумать как следует, прежде чем принимать какое бы то ни было решение.

– Иными словами, ты говоришь, что я стану предателем? Предам всех, кто близок мне, с кем я работаю бок о бок, предам своих друзей, всех тех, кто живёт со мной рядом? – сказал Гуров, чувствуя, как где-то под сердцем у него заныло словно бы от какой-то внезапной боли, потому что ему на мгновение вдруг показалось, что всё услышанное им от «водителя» – правда.

– Никого тебе предавать не придётся. Просто впервые в жизни ты станешь кому-то по-настоящему не безразличным. Подумай сам, Алексей, ну кому ты нужен в этой твоей одинокой жизни на всей этой вашей унылой планете? Кто думает о тебе, кто заботится? Что, этот твой Каморин, что ли, до которого мы всё равно скоро доберёмся. И потом, пойми меня правильно, что хорошего в вас, в людях? Только попробуй не обижаться, а просто призадумайся на этот счёт. Что, неужели представители твоего вида стоят того, чтобы испытывать по отношению к ним какие-то обязательства? Ведь куда ни глянь – одна мерзость, что меня, в общем-то, и не удивляет, так оно и должно быть среди тех, кого разводят как поголовье. В норме человеку, как представителю биологического вида присуще негативное и деструктивное поведение, он постоянно нацелен на разрушение всего, что его окружает, но такова уж его человеческая природа и такова программа, заложенная в ваши примитивные головы, а всё остальное – огромная редкость. То, что люди называют моралью, не существует для них на самом деле. Практически для всех вас это просто какие-то анонимно завещанные принципы поведения, которые на самом деле вам не свойственны, поэтому-то большинство и отмахивается от них, считая всё это сказкой. А в случае, если ты начнёшь сотрудничать с нами, мы сумеем изменить твою генетическую структуру и ты станешь иным – совершенным существом. Тебе уже не придётся влачить жалкое существование в рамках вашего ущербного, ограниченного в своих возможностях, биологического вида. Твои интеллектуальные способности многократно возрастут, ты научишься летать, перемещаться во времени, мы наделим тебя способностью к ясновидению, к телепатии. По своему желанию ты сможешь мгновенно перемещаться в любую точку пространства, сумеешь управлять другими людьми, которые не в состоянии будут противиться твоим желаниям и мысленным приказам. Сможешь управлять не только своей судьбой, но и судьбой того мира, в котором тебе довелось жить…, – говорил «водитель» и Гуров ощущал, как слова эти словно бы змеей вползают к нему в сердце, обволакивают мозг, делая душу бессильной.

Он почувствовал, как его слегка замутило, а лёгкое головокружение заставило его, покачнувшись, опереться рукой о видавший виды кузов микроавтобуса. Он со страхом ощутил то, что через несколько мгновений воля его будет окончательно парализована, в груди у него точно бы что-то запузырилось, забурлило так, словно бы сердце его, вскипев, как расплавленный металл, вот-вот должно было принять какую-то другую, чуждую форму. «Водитель» снова принялся пристально глядеть ему в глаза и Гуров, чувствуя, как у него мутится в голове, не устояв на подкосившихся ногах, повалился на землю…

Первое, что он увидел придя в себя, было озабоченным лицом старшего из группы экспертов, склонившееся над ним.

– Ну что, очухался? – спросил эксперт. – А то я хотел уже «скорую» вызывать.

– Что со мной случилось? – в свою очередь спросил Гуров, плохо помня то, что происходило с ним за несколько минут до внезапного обморока.

– Ничего особенного. Просто психика не выдержала постороннего в неё отрицательного вторжения, – ответил эксперт, – раньше подобные штучки назывались «искушением нечистой силой».

– Ах да, – еле слышно отозвался Гуров словно бы снова увидев перед собой чёрный взгляд, которым за мгновение до обморока начал сверлить его тот, кого он поначалу принял, было, за водителя, – а где та троица, что приехала в микроавтобусе? – спросил он, опираясь на локоть и пытаясь подняться.

– Лежи, лежи, не дёргайся. Всё в порядке, – поспешил успокоить его эксперт, – тому, что охмурял тебя, я засветил кирпичом по башке, а эти двое «близняшек», как только он «окочурился», тут же прекратили работу и словно бы оплавились точно две свечки, так что от них только мокрое место да комбинезоны и остались. Это была пара андроидов. Дэсы используют их на всяких грязных работах вроде этой. Сами лапки марать не желают, вот и создали себе что-то вроде роботов на подобный случай.

– Слушайте, мужики, я всё же встану, а то лежать, прямо скажем, мокро. Я, наверное, в самую большую лужу на всей этой дороге угодил, – сказал Гуров, снова делая попытку подняться.

– Погоди, мы сейчас тебе поможем, ты только вот что – постарайся головой не дёргать, не то сосуды могут не выдержать, а тебе, я думаю, вовсе ни к чему было бы сейчас получить кровоизлияние в мозг, – сказал эксперт и осторожно поддерживая Гурова за плечи и голову трое экспертов приподняв его, бережно положили на сидение в пропахшем бензином стареньком микроавтобусе.

– Видишь, я был прав, когда сказал, что неспроста не приезжала сюда пожарная команда. Дэсы прекрасно понимали, что тогда пожарники наверняка наткнутся на что-то для них чрезвычайно важное, – сказал эксперт.

– Я теперь уже знаю, что нам предстоит отыскать в этих развалинах, меня «водитель» на сей счёт просветил. У них тут остался какой-то бракиратор, тот, что они используют для выбраковки, – сказал Гуров чувствуя, как в голове у него и вправду начинает усиленно пульсировать кровь. – Одного только не пойму, и почему они не попытались забрать его раньше – ночью, хотя бы?

– Да потому, что ночью тут всё ещё, надо думать, полыхало, там внутри стены до сих пор наверняка ещё тёплые. Так что вполне вероятно они просто-напросто испугались пожара, – ответил ему эксперт и добавил, – ладно, ты тут пока полежи, не трепыхайся, а мы пойдём посмотрим, что там внутри осталось. «Близняшки» постарались на славу – расчистили проход, так что туда вполне уже можно войти, – и оставив Гурова в машине, они отправились осматривать пожарище.

Прошло не менее получаса, пока эксперты не появились вновь.

– Вот, погляди, что откопали, – сказал старший, ставя на пол микроавтобуса закопчённый и измазанный цементной пылью предмет, походивший на сделанный из какого-то жёлтого металла куб со сквозным отверстием посередине, слегка скособочившийся и помятый с одной стороны.

– Это и есть бракиратор? – спросил Гуров, приподнимаясь с сидения, на котором всё это время лежал и чувствуя, как пульсирующий шум в его голове постепенно стихает.

– Должно быть он. Такая штуковина первый раз попадает к нам в руки. Жаль конечно, что он немного повреждён, но думаю, если как следует в нём покопаться, то мы сумеем наладить его, – ответил эксперт.

– А для чего он вообще может нам понадобиться, мы что, сами себя будем выбраковывать? – усмехнувшись, спросил Гуров.

– Сгодится для чего-нибудь, – ответил один из экспертов, – это ведь часть совершенно новой для нас технологии, по сравнению с которой вся наша электронная промышленность просто каменный век. Вот и попробуем в нём, родимом, с пользой для себя разобраться, а там глядишь что-то путное и получится.

– Ладно, а ещё что-нибудь нашли? – спросил Гуров.

– Да нашли, нашли, – ответил эксперт, – три обгоревших трупа – два человеческих и один собачий. Так что надо будет труповозку вызывать. А так в основном сгорело всё, хотя признаться место интересное. У них тут всё довольно капитально было организовано – телекамеры по периметру, пульт наблюдения, целая система сигнализации, только компьютеров расплавившихся несколько штук. По всему видать непростая это была мастерская по ремонту автомобильных карбюраторов.

– А что с микроавтобусом делать будем, хозяева то исчезли? – сказал Гуров.

– Ну и замечательно, микроавтобус, стало быть, конфискуем! И то дело – поедем обратно в управление «как белые люди» вместо того, чтобы по метро болтаться, – ответил старший из экспертов и позвонив по мобильному телефону они вызвали санитарную машину, которая и должна была отвезти обнаруженные ими обгоревшие человеческие останки в морг.

« …Когда окончилась война, мать моя, промучившись ещё около года в нашей «чудесной» слободке, где ей вряд ли можно было рассчитывать на какую бы то ни было помощь или хотя бы понимание окружающих, продала наш ламповый приёмник и собрав нехитрые наши пожитки мы отправились в Москву, где у матери моей проживала родная тётка, одинокая старушка, которая и позвала нас к себе. Тётка эта жила в районе Полянки в одном из Казачьих переулков, в небольшом доме на восемь квартир, где у неё в коммуналке было две комнаты, в одной из которых и поселились мы с матерью. Мне сразу же и навсегда понравилась Москва. Во-первых, потому что никто из ребят обитавших в нашем дворе ничего не знал о моих странных способностях и потому меня некому было называть колдовайкой, так что я довольно скоро сошёлся со всей нашей дворовой шпаной, лишь иногда демонстрируя им кое-что из своего неограниченного арсенала, что, конечно же, воспринималось ими как фокусы. Во-вторых, мне понравилось в Москве ещё и потому, что мать моя, которую здесь вместо Клары все стали называть Клавдией, довольно просто устроилась на работу и у нас, наконец-то, после стольких лет нужды появились деньги вполне достаточные по тем временам для того, чтобы семнадцатилетний юноша вроде меня, привыкший к спартанским условиям существования, почувствовал себя вполне довольным жизнью. Но главное было то, что двор наш примыкал к старому двухэтажному особняку, в котором помещалась довольно приличная библиотека, в которой я порой проводил по много часов за чтением тех книг, которые, как мне казалось, были необходимы для будущей профессии, которую я себе уже избрал. Именно тогда, в свои семнадцать лет, я твёрдо решил для себя, что буду заниматься генетикой, ещё не зная и не ведая ничего о той травле, преследованиях, издевательствах и арестах, которые всего лишь через несколько лет должны были обрушиться на головы несчастных и ни в чём не повинных учёных. А пока я только ещё собирался окончить школу и затем пробовать поступать на биологический факультет Московского университета.

Моя мать была на сей счёт иного мнения, она считала, что мне, как и всем молодым людям, необходимо было сначала отслужить в армии, отдав таким образом долг взрастившему меня Отечеству, а затем уже думать об учёбе, но вопрос этот вскоре решился как бы сам собой. Сказались голодные годы моего детства, проведённого в рабочей слободке, у меня обнаружили закрытую форму туберкулёза и, конечно же, ни о какой службе в армии уже не могло идти и речи. Так что окончание школы совпало для меня с регулярными посещениями туберкулёзного диспансера, где меня довольно долго, но надо сказать успешно лечили, так что в последствии от этого неприятного недуга не осталось и следа. Однако, несмотря на это, на армейскую службу я так никогда и не попал, и долгое время ужасно стеснялся сего факта своей биографии.

Те минувшие годы, что провёл я до переезда в Москву в слободке, помимо гибели отца на фронте, были отмечены для меня ещё несколькими глубокими переживаниями, конечно же, не столь острыми, как то, что пришло к нам в дом вместе с полученной матерью похоронкой, но и они оставили в моём сердце и памяти серьёзный след. И все они, так или иначе, связаны были с зелёными человечками. В ту пору они больше не пытались похищать меня, но я постоянно жил, словно бы под их неусыпным контролем и у меня всё время было ощущение, что уродливые зелёные существа, присутствуя где-то рядом, непрестанно следят за каждым моим шагом. В те годы мне часто снились сны, цветные и настолько реальные, что по пробуждении я не мог понять того, было ли это со мною на самом деле, либо же только пригрезилось в ночном кошмаре. Я часто видел огромное количество НЛО, сверкавших на фоне тёмного неба всеми цветами радуги и словно бы заполнявших собою всё обозримое пространство небесного свода, будто фантастические ёлочные игрушки, развешанные где-то в вышине неведомой рукой. Переливающиеся разноцветными огнями корабли медленно проплывали над моей головой, а я всё время ловил себя на одной и той же, постоянно, изо сна в сон повторяющейся мысли о том, что вот оно – то, чего я так страшился и во что ни за что не желал верить, наконец-то свершилось и совсем скоро всё закончится и станет предельно ясным… Но на этом мысль моя всякий раз обрывалась и я просыпался, так и не узнав до конца того, что же должно произойти дальше, в результате чего события, ожидаемые мной с таким напряжением, могли бы обрести предельную свою ясность.

Иногда я целыми часами вёл во сне разговоры с зелёными человечками, словно бы из ниоткуда возникавшими в моей комнатке, так что порою будил мать, спавшую за стенкой громким своим бормотанием. И она, приходя ко мне в мою спальню и видя то, как мечусь я по скомканной постели, глядя по сторонам незрячими глазами и выкрикивая какие-то непонятные ей слова, часто плакала и молясь обо мне просила Бога, чтобы он вернул мне, как ей казалось, утраченный мною разум.

А зелёные человечки, являвшиеся ко мне во сне, всякий раз рассказывали мне что-нибудь новое так, будто бы старались меня чему-то обучить. Постепенно я стал их различать и уже мне перестало казаться, будто все они на одно лицо. Я часто ощущал некую симпатию, которую испытывал ко мне один из них, тот, что являлся в мои сновидения чаще остальных. Непонятно откуда, но я знал, что он очень стар, стар настолько, что в нашем мире просто не существует пожилых людей подобного возраста. Кожа его во многом уже утратила свой зеленоватый оттенок и словно бы выцветши от времени, стала белёсой, точно бы слегка присыпанной тонкой пудрой. Впоследствии я уже никогда не встречал со стороны зелёных человечков подобной заинтересованности кем бы то ни было из людей. Временами мне казалось, что я забавляю этого «Белёсого», как называл я его про себя. От него постоянно исходили по отношению ко мне волны доброжелательности и он, конечно же, сделал очень многое для того, чтобы я научился видеть истинную суть предметов и событий, превратив меня из безграмотного и недалёкого дикаря в существо, наделённое довольно высоким и качественным для своего биологического вида интеллектом. Я так и не понял по сей день, для чего ему всё это было нужно? Ведь он не мог не знать того, что развивая меня подобным образом он готовит всей своей колонии огромные проблемы в будущем и причиной этим проблемам стану именно я. Но кто его знает, что там было у него на уме? Может быть, его сердцу свойственно было сострадание к существам, стоящим намного ниже в эволюционном развитии, нежели его собратья. И он, проживший не одну сотню лет, ощущал ту страшную несправедливость, что творилась его соплеменниками в отношении несчастного человечества, желая хотя бы таким образом приблизивши меня к себе, искупить отчасти вину, которую вероятно ощущал и за собой. Мне иногда казалось, что его отношение ко мне напоминало заботу какой-нибудь одинокой земной старушки о несчастном котёнке, либо о брошенном на произвол судьбы щенке, которых она обихаживает и по доброте душевной, и ещё для того, чтобы подобной заботой отвлечь себя от окружающего её со всех сторон одиночества.

Беседуя с «Белёсым» я узнал о том, что интересую его ещё и потому, что во мне содержатся какие-то необычные гены, отличающие меня от большинства живущих на Земле людей. Гены эти своим происхождением восходили к самому началу человеческого рода, к тем первым его представителям, которые заселили Землю в библейской давности времена, а не тем, что спаслись после катаклизма постигшего Землю, когда твёрдая оболочка нашей планеты, называемая корой, из-за смещения магнитных полюсов обернулась вокруг жидкого своего ядра так же, как, к примеру, внешнее кольцо подшипника оборачивается вокруг его сердцевины. В результате чего воды земных морей и океанов хлынули на равнины древних материков, сметая всё на своем пути и произошло то, что в Библии именуется всемирным потопом. Вот тогда-то горстка сумевших уцелеть от потопа людей и высадилась в районе возвышенности, называемой Армянским нагорьем на склонах горы Арарат, откуда и взяло начало современное человечество, разделившееся на три основные группы – детей Сима, Хама и Иафета, от которых я, по словам «Белёсого», будто бы чем-то в корне отличался.

Идея подобной триады потом будет преследовать меня всю мою жизнь. Она, на мой взгляд, красной нитью пройдёт через всю историю и незавидную судьбу земного человечества и мои последующие открытия, связанные с выявленными мной корреляциями между тремя человеческими расами, населяющими Землю и тремя видами высших обезьян, обитающими в тропиках, наверняка, берут своё начала оттуда. Ещё я узнал от «Белёсого», что хотя таких реликтов, как я и немного, но они всё же временами встречаются среди основной массы современных людей и хотя их присутствие на Земле чрезвычайно досаждает зелёным человечкам, но они ничего поделать с этим не могут. Тогда я ещё плохо понимал, что же так не устраивает зелёных пришельцев во мне и мне подобных носителях этого древнего генотипа и несмотря на то, что «Белёсый», пытаясь объяснить мне это, разворачивал перед моим внутренним взором наполненные живым таинственным смыслом картины, я к стыду своему только и сумел тогда усвоить лишь то – что человечество, всего лишь одна из мириадов и мириадов структур, впаянных Провидением в «материальное тело» Вселенной и ему, так же как и любой другой структуре, присуща организация. Я же, и прочие носители общего со мною генома, являемся некими точками приложения силы, которая и организует человечество, как материальное образование. Нас можно сравнить с немногочисленными узлами в кристаллической решётке, придающими устойчивость всей конструкции кристалла. Поэтому-то зелёным человечкам, к их большому сожалению, невозможно избавиться от нас без того, чтобы не наступили нежелательные, а может быть и катастрофические для них, последствия. Ведь нельзя разрушить узлы в кристаллической решётке без того, чтобы не уничтожить и сам кристалл. Одним словом, несмотря на свой детский и ещё плохо образованный мозг, я всё же сумел, хотя и с трудом, но понять то, что от меня уже зависело нечто важное в том мире, в котором мне выпало жить. Но с другой стороны, это означало и то, что мне, скорее всего так никогда и не удастся избавиться от зелёных человечков и они на всём протяжении моего земного существования будут присутствовать где-то рядом со мной, постоянно контролируя моё поведение.

Несколько раз я встречался с «Белёсым» и наяву. Хотя назвать это явью можно было лишь с большой натяжкой, так как кроме меня его не видел никто, и моя мать, застав меня за беседой с ним, лишний раз убедилась в том, что сын её, о чём-то в полный голос разговаривавший с кустом орешника, росшего у нас на задворках, действительно страдает неизлечимым психическим заболеванием. Я не стал её разубеждать, тем более что «Белёсый» почти сразу же после появления моей матушки исчез, словно бы распавшись на части и обратившись в зелёные листья орехового куста, из которых он, собственно, несколькими минутами ранее и сложился, словно бы из живой трепещущей под порывами тёплого ветерка мозаики, приветственно махнувши мне рукой, которую я поначалу принял, было, за ветку.

Я и сам временами готов был поверить в то, что у меня и вправду не всё в порядке с головой, если бы не те доказательства реального существования и самого «Белёсого», и всего того мира зелёных уродцев, которые я время от времени неожиданно от них получал. И доказательства эти заключались не в одних лишь только необычайных способностях, проснувшихся во мне в тот день, когда меня похитили зелёные человечки. Они имели и иную, более материальную форму. Во время одного из ночных посещений «Белёсый» сказал мне, что оставляет у меня под подушкой небольшое устройство, которое появится у землян только через много-много лет, и поэтому мне нельзя будет показывать его никому, если я не хочу нажить себе больших неприятностей. А устройство это поможет мне в учёбе, в частности при занятиях математикой, которую я так до конца жизни и не сумел полюбить. Конечно же, всё это можно было бы принять за одно из продиктованных навязчивым состоянием моей психики сновидений, если бы утром, сунув руку под подушку, я не обнаружил там на самом деле то, что в последствии у нас стали называть микрокалькуляторами. Но самое интересное заключалось в том, что изготовлен он был одной, тогда ещё не существовавшей японской фирмой, производящей нынче известные на весь мир электронные устройства. Фирмы той, в те годы ещё не было и в помине, потому что Япония к тому времени, воевавшая на стороне фашистской Германии, только что подписала капитуляцию, а вместе с ней и унизительный мир, навязанный ей американцами и тот фантастический рывок в промышленности и экономике, позволивший ей обогнать большинство стран из числа сумевших победить в той ужасной войне, был ещё в будущем. Калькулятор этот хранился у меня очень долго, до тех самых пор пока, в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем году, двенадцатого апреля – который и был днём его выпуска как то указывалось на его маркировке, не испарился прямо у меня на глазах, словно бы фыркнув на прощание и исчезнувши без следа, так как время истинного его появления на свет словно бы «отменило» предыдущее его фиктивное существование, которому уже не было места в нашей реальности. Но то был не единичный случай вмешательства «Белёсого» и всей его компании в мою жизнь. Несколько раз после получения похоронки, в самый разгар войны, когда у нас в доме было, как говорится – «хоть шаром покати», мы с матерью находили поутру неизвестно кем оставленные у нас в кухне большие корзины с продуктами и мать моя, крестясь и облегчённо улыбаясь, всякий раз говорила о том, что – «свет не без добрых людей», на самом деле пребывая в полной уверенности в том, что это дело рук сапожника дяди Коли – одноногого инвалида, жившего в доме напротив, который после смерти моего отца не раз пытался свататься к моей оставшейся вдовой матери. Всякий раз после того, как мы находили в кухне неизвестно откуда взявшиеся продукты, она благодарила его говоря, что ему не стоило так беспокоиться. А дядя Коля, ничего не понимая, растерянно лупал глазками на краснеющем от удовольствия плутоватом лице, но тем не менее, даже не пытаясь отнекиваться, бормотал что-то, что должно было укрепить мою несчастную и наивную матушку в мысли о его безусловной причастности к тому благодеянию, о котором он и не ведал. Хитрец – он резонно полагал, что отказываться от приписываемого ему благородного поступка непрактично, потому как сие могло, по его разумению, здорово ему «подсобить» в его матримониальных поползновениях в отношении моей мамаши.

Конечно же, мне вовсе не улыбалось сделаться пасынком одноногого сапожника, тем более что он то уж наверняка постарался бы сбыть меня с рук, определив в ту самую находившуюся в центре города за большим универмагом, психиатрическую лечебницу. И подобное развитие событий было более чем вероятным. Я видел, что матушка моя всё более склоняется к мысли о возможном браке с этим липовым «благодетелем», да и подружки её, вечерами собиравшиеся у нас в кухне для того, чтобы попить морковного чаю с сахарином, твердили ей о том же. Вероятно, они были правы по-своему, говоря о том, что в такую нелёгкую пору необходимо, чтобы в доме был мужчина, тем более такой, как сапожник Коля, неплохо зарабатывавший даже и в столь тяжёлое военное время. Посему увечье его не казалось им непреодолимой преградой на пути к супружеству, к которому они всё настойчивее и настойчивее подталкивали мою мать и, как я думаю, совсем не бескорыстно. Очень уж всё походило на то, что действовали они с одноногим сапожником, скорее всего пообещавшим им в случае удачного поворота событий, какой-нибудь магарыч, заодно.

Я не знаю, как в дальнейшем сложилась бы жизнь моей матери, осуществись этот брак в действительности. Скорее всего, ничего хорошего изо всего этого бы не получилось, но свою судьбу при подобном печальном для меня стечении обстоятельств, я видел довольно отчётливо – не прошло бы и полугода, как духу моего не осталось бы в отчем доме, в чём можно было даже и не сомневаться. Вот почему я и ходил всё это время сам не свой, снедаемый страхами, ревностью и обидой за своего погибшего отца, которому столь скоро должна была сыскаться замена. Я несколько раз пытался было заговорить на эту тему с матерью, но она всякий раз отмахивалась от меня, а одна из её подружек, тётя Роза, та, что усерднее других обхаживала мою мать, прикрикнувши на меня и обозвав «дураком», велела не совать мне впредь свой нос «во взрослые дела». Так что выбора у меня не оставалось и само развитие событий заставляло меня воспользоваться бившей во мне ключом силой, к которой я уже привык прибегать в тех ситуациях, что ставили меня в тупик и от которых зависело моё благополучие, а подчас, как то было в случае с забравшимися к нам в дом воришками, и моя жизнь.

Во дворе своём дядя Коля содержал кое-какую живность – в курятнике у него обреталось с десяток кур, индюк с индейкой, четыре гусыни предводительствуемые большим белым гусаком, и несколько крикливых, шумных уток. Но главным своим богатством он считал двух тощих коз, в которых души не чаял, что помещались у него за домом в сараюшке вместе с таким же, как и они, тощим бородатым козлом. Каждый год дядя Коля ждал от них приплода, рассчитывая на мясо и молоко, но козы его так и оставались яловыми, в чём он, понятное же дело, винил козла, которому в наказание недодавал корма, не отказывая, однако, тому в лишнем пинке, для чего у него даже заведена была особая палка, так как по причине своей колченогости он не мог позволить себе удовольствия поддать нерадивому козлу ногою под зад. Меж нашими соседями, не упускавшими случая позубоскалить по любому, казавшемуся им достойным внимания поводу, нет-нет, а проползал гаденький слушок, что причиной яловости коз был сам дядя Коля, якобы сверх всякой меры «любивший» своих рогатых питомиц.

«А чего он хочет, какая коза после него под козла встанет. Пусть ещё скажет спасибо за то, что козёл попался ему не очень ревнивый. Другой уже давно бы ему все кишки выпустил!», – говорили они с усмешкой, начиная тут же припоминать всяческие небылицы из жизни коз, козлов и их хозяев, которым будто были свидетелями. И незамысловатый сюжет сих баек, скабрезных, словно древнегреческие мифы, лишь «подливал масла в огонь», утверждая меня в решимости пресечь настойчивые попытки недостойного сапожника во что бы то ни стало затесаться в наше осиротевшее семейство.

Я даже сейчас помню, как не сомкнул глаз во всю ту ночь, когда решился, наконец, прервать эти уже не на шутку тревожившие меня ухаживания колченогого инвалида. Меня всего сотрясало от охватившей тело нервной дрожи, и я раз за разом прокручивал в голове всё, что собирался предложить сапожнику в обмен на то, чтобы он оставил нас с матерью в покое. Наутро с гудящей от волнения и бессонной ночи головой, ощущая, как колотится у меня в груди сердце, словно бы стучащее о рёбра, я, невзирая на страх, который на моём месте испытывал бы любой тринадцатилетний мальчишка, вздумавший вдруг потягаться со взрослым мужчиною, пускай и одноногим, пошёл во двор к дяде Коле, который уже возился в сараюшке подле своих коз.

– Надо же, какие у нас ранние гости! – увидев меня произнёс дядя Коля голосом, в котором звучала насмешливая ирония, не оставлявшая сомнений в его истинном отношении к моей персоне. – И что это людям дома не сидится, что это они по чужим дворам спозаранку шастают, скажи-ка мне, Красотка, на милость? – продолжал говорить он, обращаясь к одной из коз почёсывая у той за ухом, а затем, глянув на меня коротко, спросил: – Ну, что надо, зачем пришёл? Мать, что ли, послала?

– Нет, я сам по себе. У меня к Вам, дядя Коля, есть предложение, – сказал я ломающимся от волнения голосом.

– Интересно, и что же это ты мне можешь предложить, рвань голозадая? – усмехнулся дядя Коля.

Меня, конечно же, возмутило столь пренебрежительное ко мне отношение, которого он даже и не пытался скрыть и я, чувствуя, как меня снова затрясло, на этот раз от ненависти к колченогому сапожнику, со злостью подумал, что этот идиот, по крайней мере, мог бы прикинуться любезным или же выказать, пускай и деланное, благорасположение к сыну той женщины, к которой он собирался забраться под одеяло. Но ненависть, которая вскипела тут в моём сердце, пошла мне на пользу, потому что голос мой перестал ломаться и дрожать и я, глядя ему в глаза со спокойным презрением, сказал:

– Если Вы перестанете приставать к моей матери, то я обещаю, что могу сделать так, что у Вас вместо культяпки вырастет новая нога. Сами понимаете, что мне вовсе ни к чему такой отчим, как Вы, и я всё равно помешаю Вам на ней жениться. А так, если Вы сами отстанете, то Вам будет хотя бы какая-то польза.

– Ах ты, скотина! – не тратя времени на обдумывание моего предложения завопил дядя Коля. – А ну, пошёл на х…! Я тебе покажу – «помешаю вам жениться», – кричал он, хватая палку, ту самую, которой обычно поддавал своему бородатому сопернику под зад. – Я тебе покажу, блядёныш, как над инвалидом шутки шутить! – и он, стуча о пол сарая своей деревяшкой двинулся ко мне с видом, не оставлявшим сомнений в его намерениях.

«Ну ладно, сам напросился», – подумал я глядя на то, как хромоногий сапожник ойкнув, валится на пол, колода, заменявшая ему протез, на которой неожиданно лопнули ремни, летит в сторону, а сквозь подшитую у колена брючину ту, что скрывала его обрубок, прорвав изрядно уже изношенную ткань, лезет наружу покрытая серым жёстким волосом новая нога колченогого дяди Коли, оканчивающаяся раздвоенным козьим копытом.

После описанного мною только что события, в жизни несчастного сапожника наступила чёрная полоса. В доме нашем с той поры больше не заводилось и речи о возможном супружестве с козлоногим дядей Колей, но это было бы ещё с полбеды – самая большая неприятность для сего, отвергнутого в конце-концов моей матушкой претендента на её руку и сердце, заключалась в том, что им очень и очень пристально заинтересовались милиция с военкоматом. И к моему огромному удивлению, оба эти весьма достойные учреждения, ничуть не смущаясь несколько необычным видом дяди Колиной конечности стремились разобраться лишь в одном, как же это ему удавалось столь долго водить всех за нос, прикидываясь инвалидом и уклоняясь от службы в армии, да ещё в такое нелёгкое для воюющей страны время…»

ГЛАВА 7

СОВРАЩЕНИЕ

К тому времени, когда Гуров вернулся в управление, шум крови в его голове почти совсем стих и несмотря на то, что его ещё немного поташнивало и шатало из стороны в сторону, он чувствовал себя довольно сносно для того, чтобы досидеть оставшееся до конца рабочего дня время в своём служебном кабинете. Узнав о случившемся Каморин не на шутку встревожившись, вызвал его к себе в свой отремонтированный кабинет.

– Слушай, Алексей, это очень плохой знак, то, что они решили завербовать тебя. Стало быть, ты им для чего-то нужен. И я думаю, что они ещё не раз предпримут подобную попытку, так что будь готов к этому. Но меня, в основном, тревожит не это. Я боюсь того, что ты не сумеешь устоять перед их посулами и переметнёшься на сторону дэсов когда поймёшь, что здесь у нас никаких перспектив, кроме как рутинной работы, нет.

– Да никуда я не переметнусь, – отмахнулся Гуров, – мне и без того тошно, так ты ещё мне всякой чепухой голову морочишь!

– Смотри, не зарекайся. И не такие как ты ломались и шли к ним в услужение. Ведь почти все члены правительств, вся элита во всех странах вплотную сотрудничают с дэсами. Кому охота, скажи на милость, отправляться в Сеть. Вот отсюда-то всё и начинается. Человек ведь слабая скотина – всего боится. Особенно такой простой вещи, как физическая боль. Боится и за себя, и за своих близких, потому-то и идёт на контакт с дэсами. Единицы только и могут устоять и не поддаться на их обещания. Посуди сам, ведь начни ты сотрудничать с ними, и у тебя сразу же всё появится – и отличная работа, и квартира в каком-нибудь престижном месте, крутая машина, и денег куча, и везде ты будешь свой человек, везде тебе будет прямая дорога, и никто тебя никогда не тронет, и никакой Сети тебе уже не надо будет бояться, потому что куда ни глянь, повсюду сидят либо они сами, либо их прихвостни, так что всего у тебя и вправду будет в избытке, всего, за исключением совести. И вряд ли ты будешь тогда счастлив и сидя в каком-нибудь «высоком» кабинете всё время будешь чувствовать себя так, будто тебя только что дружно «оттрахала» какая-то лихая банда негодяев взамен на все те блага, которые ты получил, потому что отправил вместо себя на смерть сотни тысяч ни в чём не повинных людей. И тогда, уверяю, тебе только и захочется одного – денно и нощно выть, как воет от боли пёс, которому какие-то мудаки напрочь оторвали яйца.

– Ну ты, Сан Саныч, скажешь. Я, по-моему, ещё и повода никакого не давал тебе так обо мне думать, а ты уж мне оторванными яйцами грозишь, словно я только и думаю о том, как бы мне поскорее под этих упырей постлаться, – обиделся Гуров.

– Ты слушай, слушай! Нечего губы надувать. Я тебе это не для того, чтобы обидеть тебя говорю. Просто много чего я на своём веку повидал. И меня не раз те же дэсы пытались и подкупить, и запугать. Сам знаешь, что со Стёпкой моим произошло, так что не раз и не два горькие слёзы я лил да локти себе готов был кусать до крови при мысли о том, что согласись я тогда «ишачить» на них, и сын мой по сию пору был бы жив, был бы рядом со мной и мы с матерью радовались бы на него глядя. А так, что меня ждёт впереди? Одинокая старость или, в лучшем случае, прозябание где-нибудь среди чужих людей в доме для престарелых сотрудников МВД, или же в каком-то ином подобном заведении. Но когда я думаю о том, на что мне пришлось бы из-за этого пойти, меня словно бы ледяной водою окатывает. Потому что в этом случае мне пришлось бы предать даже не родину свою, не свой народ, не близких мне людей, а самую суть своего существования. Ту, что только и делает меня человеком, отказаться от самого себя и согласиться с тем, что нет ничего отвратительнее и гаже во всей вселенной, чем род людской, к которому я имею несчастье принадлежать! Согласиться с тем, что он только и достоин той судьбы, которая уготована ему дэсами ли, чёртом ли, либо же самим дьяволом. Вот так-то, дружище! – сказал Каморин.

Гуров молчал, глядя в пол и ощущая муть, поднимавшуюся откуда-то из глубины желудка, думал, что Каморин не так уж и не прав. Ведь ему и вправду даже страшно было подумать о том, что может ожидать его – попади он в Сеть. Поэтому, вытащив из кармана куртки пачку сигарет, он, не взирая на тошноту, закурил было одну из них, надеясь на то, что ароматный табачный дым успокоит его, прогнав невесёлые мысли, кружившие нынче у него в голове.

«Чёрт возьми, и угораздило же меня родиться на свет человеком, – думал он, – жаль только, слишком поздно начинаешь понимать то, что в этом действительно нет ничего хорошего. И может быть неспроста эти зелёные упыри – дэсы, относятся к нам как к обычной, предназначенной на убой скотине. Ну почему всё сложилось именно так, а не иначе? Почему надо было мне очутиться именно на этой стороне? И почему я, помимо своей воли, должен стать жертвой чьих-то извращённых гастрономических интересов? Что, неужели так пожелал наш справедливый Господь?! Ведь из этой ситуации и вправду нет никакого выхода. Ведь и бежать-то некуда! Куда ты можешь сбежать из этого тела, на которое обречён от рождения, сбежать от этой унизительной судьбы, кем-то для тебя уготованной? Только лишь в одно место – на «тот Свет». Да и то неизвестно, что там на том Свете, есть ли он на самом деле, или же его нет вовсе – так только, сказочка для слабонервных, чтобы, как говорится, было чем «подзолотить пилюлю». А Сан Саныч – хорош! Гордится, видите ли, тем, что так и не переступил через самое, как он говорит, важное в себе – через то, что делает «человека, человеком». Тоже мне – героический поступок! Так и бык на ферме, которому предложено на выбор, либо отправиться мирно пастись на лугу, либо под нож на бифштексы – вместо спокойной жизни выберет визит к мяснику потому лишь, видите ли, только, что считает свою принадлежность к замечательному коровьему племени предметом гордости. Ну и чего он добился, спрашивается? Только лишь того, что бедного парня – этого Стёпку, обрёк на мучительную смерть. Так всегда бывает, когда в чужой игре пытаешься сыграть по своим правилам. Но он попросту не хочет этого признавать, не хочет признавать того, что давно уже потерпел поражение вместе со всеми нами», – думал Гуров, глядя на вьющуюся в воздухе струйку табачного дыма.

В комнате повисло тяжёлое молчание, которое, в конце концов, прервал Каморин.

– Тебе решать, – сказал он с усмешкой глядя на Гурова так, словно бы услыхал одолевавшие его мысли.

– Что решать? – спросил у него Гуров, делая вид, будто бы не понял того, что имел в виду Сан Саныч.

– Эх, Алёша, ты ведь не первый, кто попадается на подобную удочку. И мне вовсе незачем быть телепатом для того, чтобы знать о том, что творится нынче в несчастной твоей голове. Это всё искушение, Алёша! А искушение само по себе – метод, прекрасно и давно отработанный дэсами и, как и любой другой метод, он содержит в себе схему, правила и определённые приёмы, необходимые для его осуществления. Но ведь и мы тоже «щи не лаптем хлебаем», и пускай ты сейчас крайне разочарован во всём роде человеческом и наверняка проклинаешь тот день и час, когда появился на белый свет в своём человеческом обличье, но и такие «презренные» существа, как люди, тоже годятся не только на то, чтобы идти кому-то на прокорм, но ещё, к примеру, и на то, чтобы разобраться, чем и какими приёмами дэсы пользуются, общаясь с нами. Поэтому-то я и знаю, о чём ты сейчас должен думать и что чувствовать, и мысли мне твои известны почти все – разве что ни слово в слово. Известны по той простой причине, что и механизм, при помощи которого дэсы воздействовали на твою психику, и методика подобного воздействия, как я тебе сказал, нами уже хорошо изучены. Наверняка ты сейчас думаешь о том неминуемом поражении, которое мы потерпим и даже о том, что «играть в чужую игру по своим правилам нельзя» – кстати, это ключевая фраза, в том или ином виде она присутствует в потоке мыслей, которому подвергается искушаемый дэсами человек. Я думаю, что и бедному Господу Богу от тебя сейчас тоже досталось, да и мне, конечно же, из-за того, что я по причине своей узколобости оказался повинным в гибели собственного сына, но никак, почему-то, этого не пойму. Так вот послушай, Алёша, это ещё очень большой вопрос, кто и в чьей игре по каким правилам играет. Я более чем уверен, что правила здесь должны диктовать мы, по той простой причине, что дэсы к нам, а не мы к ним припёрлись. И представь, нам достаточно часто это удаётся. Хотят они того или же нет, но им приходится считаться с нашими условиями и пускай мы сейчас ещё достаточно уязвимы, но поверь мне – это тоже временное явление, и на нашей улице тоже будет праздник, и надеюсь, довольно скоро. Что же касается твоих мыслей о поражении, которое якобы потерпел наш биологический вид, то и здесь всё далеко не так однозначно. О чём тут действительно можно говорить, так это о том, что человечество подверглось нашествию неких существ, стремящихся на нём паразитировать. Но посуди сам, ведь ты не будешь говорить о том, что мы потерпели поражение лишь оттого, что на человеке уже давно паразитируют вши, грызуны или же глисты, в конце концов, конечно же, не будешь. Паразиты на то и паразиты, чтобы с ними бороться. Вот и мы тоже боремся с дэсами в меру своих сил. В этом-то и состоит и моя работа, и работа тех ребят, которые не раскисли, не распустили сопли, а вместо этого, не ропща, незаметно и без лишнего шума каждый день делают то, что велит им совесть, та самая совесть, которая осталась у них именно потому, что они не польстились на бесовские уговоры, а предпочли остаться самими собой – «жалкими и презренными человеками». И ещё одно, что я хотел бы тебе сказать – Господь Бог наш насылает болезни и напасти лишь на тех, кто ему по-настоящему дорог и о ком он действительно заботится. Потому что только таким вот образом он и может заставить души человеческие трудиться, только пройдя через настоящие испытания человек становится выше и чище, нежели был прежде. Запомни к тому же – не все люди, которых ты встречаешь каждый день – люди. Скоро ты поймёшь, что рядом с нами обитают иные, хотя генетически и довольно близкие к нам существа, которыми дэсы заселили нашу планету в незапамятные времена. Они что-то вроде модифицированных растений, из-за которых сейчас учёные подняли столько шума. Ведь эти растения, содержащие в своих геномах чуждые гены, в скором времени могут вытеснить те исходные «материнские» виды, благодаря которым они и были получены. Что-то похожее произошло с человечеством. Сейчас на планете осталось не так уж много представителей того изначального человеческого вида, который и был создан Господом Богом, основная же его часть – это модифицированные человеческие существа, с извращёнными генотипом и природой, в которой превалируют низменные звериные начала. Они нужны были дэсам, стремившимся как можно скорее, максимально увеличить человеческое поголовье на нашей планете, а то, каким оно получится и во что превратятся души этих несчастных существ, над чьей природой они надругались, дэсов совсем не заботило. Вспомни сам, какой была продолжительность жизни библейских патриархов. Она достигала порою и восьмиста лет. Но дэсам нужен был несколько иной, бурно развивающийся человеческий организм. Вот они и создали его, резко увеличив репродуктивную способность, но сократив при этом продолжительность человеческой жизни в десятки раз. А сейчас представители этого модифицированного человечества заселили уже всю планету, да и в нас с тобой, нравится нам это или же нет, а тоже, наверняка, содержатся эти подброшенные дэсами гены, – сказал Каморин.

– Ну и какой смысл мне продолжать бороться с дэсами, если я, по-твоему, и не человек уже в полном смысле этого слова, – сказал Гуров, поднимая глаза от пола, в который он сидел уставившись во всё то время, пока Каморин говорил, – ведь тут получается, что я точно бы «рублю ветку, на которой сижу». Это им – людям надо бороться с дэсами. А я так – «мутант», могу прожить и в сторонке ото всей этой возни. Получу от дэсов всё, что мне причитается – вон они мне сегодня в Сокольниках даже «красивую особь женского пола» предлагали. И чего это я, дурак, отказался? Был бы сейчас и с «особью», и при деньгах. А я сижу тут в этой дыре, весь из себя «модифицированный», без «особи», и можно сказать – в полном дерьме…

– Ну ладно, ладно, «особь» ты себе, я думаю, и безо всяких дэсов найдёшь, а не то подсунут ещё какую-нибудь «ведьму» – не приведи Господь, потом и сам не рад будешь. Что же касается того, что ты «модифицированный», то и тут не беда. Мозги-то у тебя есть. Можешь ведь отличить чёрное от белого, вот и дави в себе всю эту черноту, как только она в тебе вдруг вздумает проявиться. И потом, я думаю, Алексей, что ты не такой уж и тяжёлый случай, – усмехнулся Каморин, – видывал я и похлеще, и ничего, всё у них как-то в жизни устраивалось, и весьма достойные, кстати, были люди.

– Вот спасибо – обнадёжил! А то я уже и не знал, что же мне делать и куда податься – в праведники или же в негодяи? А так вижу, что не всё ещё потеряно, что и меня тоже может ещё ожидать радостная перспектива – просидеть в этом «чудесном» кабинете весь остаток моей жизни.

– Ладно, чтобы тебе меньше было здесь мучаться, можешь сегодня уйти пораньше – если хочешь, то и прямо сейчас. Тем более что ты, как я вижу, до сих пор ещё не совсем оклемался. Отдохни немного – день ведь у тебя и впрямь выдался непростой, а там дальше посмотрим, – сказал Каморин.

– Знаешь, Сан Саныч, мне и правда не по себе, так что, если можно, то я действительно пойду, – ответил Гуров, поднимаясь из-за своего рабочего стола.

– Иди, иди, коли начальство отпускает, – кивнул головой Сан Саныч и после того, как Гуров покинул кабинет, он сразу же принялся звонить куда-то по телефону.

Дождь, поливавший город с утра, наконец-то прекратился и из-за уползающих к югу туч выглянуло солнце, яркими бликами запрыгав по мокрым крышам домов и лужам, покрывающим вымытые дождём чистые улицы. Выйдя из управления, Гуров не спеша побрёл по тротуару, глядя на витрины расположенных вдоль улицы магазинов. Ему совсем не хотелось пока что возвращаться в свою, с выбитым окном квартиру, где его только и поджидали, что одиночество со скукою, которые он изо дня в день пытался разогнать привычным, но имеющим мало проку способом – переключая телевизор с одной программы на другую. Вот почему толкнув дубовую, с маленькими квадратными стёклами, дверь небольшого кафе он вошёл в него, очутившись в погружённом в полумрак зале. В этот час в кафе почти никого не было и лишь за столиком, стоящим у окна, обедала какая-то пара, да у стойки бара на высоком табурете сидела русоволосая девушка со стройными, закинутыми одна на другую ногами, глядевшая совершенно пустым, отсутствующим взглядом на стоявший перед ней высокий бокал.

Подойдя к барной стойке, Гуров уселся на табурет, стоявший с самого её краю метрах двух от о чём-то глубоко задумавшейся девушки, отметив про себя правильность черт её бледного овального лица и то, что на вид ей можно было бы дать не более двадцати лет. Попросив бармена налить ему граммов двести коньяку, Гуров закурил сигарету и сквозь вьющийся кольцами дым принялся украдкой поглядывать на сидящую неподалёку соседку по барной стойке, словно бы не замечавшую ничего из того, что происходило вокруг. Стакан, стоявший перед нею на стойке, был уже пуст и Гуров, осведомившись у бармена о том, что она пила, попросил его налить ей новую порцию её напитка, которым оказался розовый Мартини.

Наливая вино, бармен звякнул бутылочным горлышком о высокий край стакана и это негромкое позвякивание словно бы вывело девушку из того задумчивого и неподвижного состояния, в котором она пребывала.

– Что это?.. – спросила она у бармена глядя на то, как наполняется ее стакан.

– Вот, молодой человек решил Вас угостить, – ответил бармен, кивнув в сторону Гурова.

– Ой, что Вы, зачем – не надо, – сказала девушка, смущённо глянув на Гурова, – я и сама могу за себя заплатить.

– Я и не сомневаюсь, – ответил Гуров, – просто Вы сидели с таким потерянным видом, что мне захотелось каким-нибудь образом избавить вас от ваших грустных мыслей.

– Спасибо, у меня сегодня действительно выдался нелёгкий день – неприятности с работой, – ответила девушка, – так что, честно говоря, есть, о чём призадуматься.

– Надо же, – сказал Гуров, отпивая крошечный глоток коньяка, – и у меня тоже денёк не из лучших, и тоже связано со службой. Так что, можно сказать, что мы с вами товарищи по несчастью.

– А кто Вы по специальности? – спросила девушка которой, надо думать. понравился Гуров, почему она и решила поддержать этот разговор.

– Я сыщик. Не самая модная нынче профессия, да и не самая денежная, – ответил Гуров.

– Ну, я надеюсь, что не всё так плохо. Большинство ваших коллег, как я знаю, не жалуется на свою работу, – улыбнулась девушка.

– Всяко бывает, – отозвался Гуров, – всё зависит от того, для чего ты идёшь работать в органы. У нас, впрочем, как и везде, разного народу хватает.

– А как Вас зовут? А то я не знаю, кого мне благодарить за Мартини, – улыбнулась девушка.

– Алексеем, – односложно ответил Гуров.

– А меня – Верой, – сказала девушка вновь улыбнувшись.

«Она очень даже хорошенькая, – подумал Гуров, – можно сказать – красотка. Ты только глянь на её ножки. Просто загляденье, а не ножки. Я бы, честное слово, не прочь был бы с нею гульнуть», – и сделав ещё один глоток коньяка он спросил:

– Скажите Вера, а чем Вы намерены заняться в ближайшее время?

– Даже и не знаю. Я ждала здесь подружку, но она минут десять назад позвонила мне по мобильному и сказала, что у неё появились какие-то неотложные дела и сегодня она уже не сможет встретиться со мной. Так что, можно сказать – я совершенно свободна.

– Что же, отлично! Я тоже свободен, так что, если Вы не против, то мы могли бы провести этот вечер вместе.

– Даже и не знаю, что Вам ответить, мы ведь с вами практически не знакомы, – сказала девушка, но по всему было видно, что она действительно не против предложения сделанного Гуровым.

– Соглашайтесь, Вера, соглашайтесь. Уверяю, Вам совершенно нечего опасаться. Ведь я не просто какой-то там уличный приставала, а, как никак, офицер милиции, – усмехнулся Гуров.

– Ну, разве только потому, что вы офицер милиции, – улыбнулась она ему в ответ, а затем спросила, – а куда мы с вами пойдем?

– Куда прикажете, – сказал Гуров, – Ваше желание сегодня для меня – закон.

– Знаете что, можно было бы поехать ко мне, – сказала Вера, делая вид, что задумалась, – у меня дома сейчас всё равно никого нет, родители уехали в санаторий на две недели, а одной в квартире – так скучно.

– Можете мне об этом и не говорить, – ответил Гуров, – я ведь давно уже живу один и прекрасно знаю, как это невесело, сидеть одному в четырёх стенах.

– Ну, что ж, тогда поехали, – сказала Вера, вставая со своего места.

– Поехали, – согласился Гуров, рассчитываясь с барменом прежде, чем покинуть это погружённое в полумрак кафе.

Как выяснилось, Вера жила довольно далеко, на северо-западной окраине города, в Строгино.

«Однако не ближний свет», – подумал Гуров, останавливая машину и они, усевшись вдвоём на заднем сидении, поехали по названному Верой адресу, в этот отдалённый «спальный район» Москвы.

Улица, до которой они добирались не менее часа, носила имя известного в советские времена поэта–песенника и упираясь одним своим боком в прилегающий к ней лесной массив, выглядела по этой причине довольно живописно. Рядом с домом, у которого они остановились, располагался большой продовольственный магазин и Гуров, войдя в него, купил пару бутылок вина, какой-то аппетитной закуски, фруктов и конфет на десерт, и лишь затем они направились домой к задумчивой Вере. Трёхкомнатная квартира, в которую привела его Вера, находилась на тринадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома и выглядела весьма ухоженной и ладной. По всему было видно, что в ней не так давно был произведён ремонт, потому что выступающие углы на стенах не были ещё затёрты, латунные ручки на дверях сияли разве что не первозданной отполированности жёлтым блеском, да и сами двери тоже были совсем новые и от них ещё вкусно пахло деревом и свежим лаком. Пройдя в кухню, Гуров выложил содержимое пакетов на стоявший посреди кухни круглый стеклянный стол на гнутых стальных ножках, вокруг которого стояло несколько таких же стальных с фигурными спинками стульев.

– У тебя тут – «модерново», – сказал Гуров, оглядываясь вокруг, – просто как на картинке из модного журнала.

– Это всё моя мама старается, – ответила Вера, – отец в последнее время стал неплохо зарабатывать, вот она и хочет наверстать упущенное. И ремонт, и все вещи, да и всё, что есть в этой квартире – это её забота.

– Что ж, не так уж и плохо, если есть кому заботиться о подобных вещах, – сказал Гуров, оглядываясь вокруг и отмечая про себя, что каждая мелочь в кухне, да и во всей остальной квартире отличалась продуманностью и была, что называется – на своём месте. Но в то же самое время у него отчего-то создалось ощущение какой-то нарочитости от увиденного им интерьера, так, будто это было не помещение, предназначенное для повседневной жизни его обитателей, а некая выставка, рассчитанная на того зрителя, которого занесёт волею судеб сюда под этот кров.

– Ты пока осваивайся, а я пойду приму душ, – сказала Вера, снимая с себя блузку, и глянув на неё Гуров подумал, что она и впрямь красотка и что у него, пожалуй, давно уже не было столь привлекательной девушки, как эта.

Дверь в ванную комнату оставалась полуоткрытой и из-за неё раздался звук забившей из душа воды.

«Чёрт, очень похоже на приглашение!», – подумал Гуров, глядя на неплотно прикрытую дверь и после минутного колебания потянув дверь на себя, вошёл в ванную, чувствуя, как приятной ломотой вдруг заломило у него где-то под сердцем.

Сквозь матовое стекло душевой кабины он увидел слегка размытый девичий силуэт, омываемый потоками тёплой воды и сбросив с себя одежду, шагнул туда, в заполненное мелкими брызгами и паром пространство, чувствуя, как руки его, словно бы сами собою, заключают в объятия затрепетавшее и прильнувшее к нему нежное девичье тело и ощущая, как набухают и твердеют под его пальцами упругие её соски…

Когда они уже лежали в постели Гуров подумал о том, что он, наверное, неспроста и весьма кстати повстречал её сегодня и что, может быть, встреча сия явилась некой компенсацией за все те мытарства и переживания, что выпали на его долю в последние дни.

– Тебе хорошо? – словно бы услышав его мысли спросила Вера у Гурова.

– Хорошо!.. – ответил Гуров и Вера, улыбнувшись и обняв его, прильнула к его губам в долгом поцелуе.

Гуров почувствовал, как у него по спине словно бы волною побежали мурашки, ещё больше расслабляя его и без того расслабленное тело, которое медленно стало погружаться в странную, лишённую движений дремоту, больше походящую на оцепенение. А затем он ощутил у себя во рту язык Веры, чувствуя как тот, начав увеличиваться в размерах, толстой гибкой змеёй заскользил сквозь его горло куда-то в глубину его часто вздымающейся груди, в которой вдруг застрочило сердце от переполнившего его внезапного страха. Лицо Веры, приблизившееся вплотную к его глазам, дрогнуло всеми своими тканями и точно бы поплыло, как плывёт и тает на горящей свечке воск. И тут же на смену милым девичьим чертам из глубины этой оплывающей маски стали проступать зловещие черты дэса, глядящего на утратившего способность к движению Гурова своими, будто бы лишёнными жизни, чёрными непроницаемыми глазами.

«Господи, вот я и влип!..», – подумал Гуров, ощущая в груди нестерпимое жжение и чувствуя, что ещё немного и силы вконец покинут его.

«Да, ты влип, – точно бы услыхал он мысли дэса, прозвучавшие ему в ответ, – надо было соглашаться сегодня утром, когда мы предлагали тебе сотрудничать по-хорошему. А теперь ты никуда не денешься. Ведь такие, как ты – глупцы, почти всегда попадаются на «самочку»!», – и где-то в охваченном ужасом мозгу у Гурова зазвучал гадкий, похожий на кашель смешок. Словно бы сквозь сон, перед тем как потерять сознание, он увидел вламывающийся в квартиру сквозь выбитые двери отряд спецназовцев, которым, как выяснилось позднее, Каморин позвонил сразу же, как только Гуров покинул его кабинет, прося проследить за ним насколько это возможно и помочь в случае возникновения какой-либо «внештатной» ситуации так, словно бы предчувствовал нависшую над Гуровым беду.

Уже после проникновения в квартиру, где дэс, лежавший в постели с Гуровым, был тут же уничтожен, двум здоровенным бойцам спецназа ещё на протяжении целых пяти минут всё никак не удавалось оторвать от безжизненного тела Гурова это отвратительное существо, так до конца и не утратившее девичьи черты и словно бы впившееся в него всеми четырьмя своими когтистыми конечностями. Его длинный, походивший на скользкую сине–лиловую змею язык, уходивший куда-то в глубину Гуровской глотки, точно бы намертво застрял в ней, не желая двигаться ни вперёд, ни назад, так что казалось – ещё минута-другая и Гуров погибнет либо от удушья, либо от того, что горло его, распухающее прямо на глазах у суетившихся вокруг кровати спецназовцев, просто разорвёт от распиравшей его изнутри непонятной силы. И вот, когда казалось, что время упущено и Гурова уже не спасти, длинная синяя кишка наконец-то поддалась и с противным чмокающим звуком выползла из горла Гурова, закашлявшегося тяжело, со всхлипами, от заполнявшей его гортань мутной слизи что сразу же обильно потекла у него изо рта.

Целую неделю после этого «свидания» Гуров провалялся в госпитале МВД рядом с парком сельскохозяйственной академии, покуда совсем не пришёл в себя. Те исследования, которым его подвергли милицейские медики, не дали никаких заметных результатов. Гуров оказался практически здоров, если не считать глубоких царапин, оставленных дэсом на его боках, излишней нервозности, выявленной невропатологами госпиталя, да прежнего его хронического гастрита, которым он страдал разве что не со школьной скамьи – вот, пожалуй, и всё. Но, как говорится – не бывает худа без добра. Гуров сумел отлежаться и отдохнуть как следует за ту неделю, пока пребывал в госпитале. В жизни его появился пускай и больничный, но всё же режим. Он стал и питаться, и засыпать по расписанию, и уже совсем скоро чувствовал себя абсолютно здоровым, ощущая в себе необычайный прилив сил, равного которому, по сию пору, не ощущал ещё никогда. Кроме всего прочего у него появилось ещё и время, достаточное для чтения записей покойного академика, которые ему удавалось прежде читать лишь урывками. Но странное дело, он стал отмечать про себя всё нараставшее в нём раз от разу отвращение к этой, навязанной ему Камориным рукописи, так что уже через каких-то два дня начал просто-напросто ненавидеть и эти, несколько уже потрепанные, листы, и того несчастного, зарезанного дэсами старика, чьи дневники вынужден был сейчас читать.

ГЛАВА 8

ПРОЗРЕНИЕ НИГИЛИСТА

«…К тому времени, когда пришла мне пора поступать в университет, я, благодаря участию «Белёсого» уже знал, что добрая половина всего того, чему будут меня там обучать – сущая ерунда, не имеющая никакого отношения к реальности и истинному положению дел во Вселенной. Но вместе с тем я знал ещё и то, что мне всё равно придётся хотя бы делать вид, будто я готов обучаться этим дисциплинам, в которых кроме косной профессорской претенциозности и умозрительных, сомнительного качества построений, опирающихся на допущения и домыслы, не было ничего. И как на беду, среди подобного рода теорий располагалась, пожалуй, на одном из самых почётных в современной науке мест, необыкновенно забавная и в то же время страшная система измышлений, именуемая «теорией эволюции», подменившая Божественную заповедь о любви к ближнему своему на постулат о естественном отборе, в соответствии с которым сильный должен выживать, уничтожая более слабого. К обсуждению этой «священной коровы» современной биологии, являющейся нагромождением подтасованных, или же в лучшем случае неверно истолкованных фактов, подогнанных под общую, стоящую на «глиняных ногах» конструкцию, я ещё вернусь на страницах этой рукописи, а пока что единственное, о чём мне хотелось бы сказать в связи с этой теорией, так это то, что мало какие тексты веселили меня больше, нежели те, что выходили из под пера эволюционистов – как современных, так и их предшественников.

В университет я поступил с первой же попытки, не прилагая к этому какого-то необыкновенно большого усердия, и тем не менее набранных балов мне вполне хватило для того, чтобы попасть на заветный биофак, с которого (я был в этом уверен) и должен был начаться мой собственный путь в науку. К тому времени только-только открыто было существование ДНК и в среде биологов, к которым я пока ещё безосновательно причислял и себя, царило необыкновенное воодушевление. Все прекрасно понимали, что преодолён некий важный рубеж, за которым в скором времени должны были последовать новые, ещё более захватывающие воображение открытия. И никто в ту пору ещё и представить себе не мог того, что совсем скоро, а в сущности, через какую-то пару лет, на головы несчастных генетиков посыплются неисчислимые беды. Хотя уже тогда пышным цветом начало расцветать учение академика Лысенко – заядлого эволюциониста, положившее на многие годы конец генетической науке в нашей несчастной стране и приведшее к физическому устранению многих выдающихся людей и учёных, к которым, в иные времена, человечков вроде Лысенко не пустили бы дальше порога дома. Но то была пора, когда подобные ему фигуры пробираясь во власть использовали её для устранения тех, кого в те времена называли «идейными врагами», почитая сие занятие главнейшей из своих задач – совершенно как при естественном отборе.

Ученье в университете давалось мне без особого труда, чему в немалой степени способствовали и мои постоянные посещения библиотек, имевшие место ещё и в прежней моей жизни, протекавшей в нашей рабочей слободке, которая со временем стала казаться мне словно бы пригрезившейся в каком-то тревожном и глупом сне. Поэтому многое из того, о чём говорили нам наши преподаватели, особенно во время первых двух курсов обучения, было мне знакомо. К тому же у меня появилась ещё одна способность – видеть все окружавшие меня явления и предметы словно бы иным, отстранённым взглядом неземного существа, оценивая их с точки зрения разума, чуждого нашим укоренившимся стереотипам. И тогда многие обыденные и привычные вещи, мимо которых я проходил до этого точно бы не замечая их, сделались для меня вопиющими и хранящими в себе множество загадок, несуразностей, просто удивительной людской глупости, но в то же время и ответов на вопросы, порой весьма неожиданных, которыми они заставляли меня задаваться.

Я помню, что меня тогда повергала в изумление система логических построений, которыми люди оперировали как в своей повседневной жизни, так и в науке. Получалось, что логический аппарат, которым они пользовались, основан на простой схеме, состоящей из противостоящих друг другу ответов – «да» и «нет». И подобное отношение к миру имело место везде – и в кухонной склоке между двумя соседками по коммунальной квартире, и в самых рафинированных философских построениях, постоянно отметавших, противоречащих и спорящих друг с другом на манер уже упомянутых мною склочниц из коммунальной кухни. Я просто не мог понять, как

можно надеяться таким образом познать истину в науке, или же просто пытаться жить жизнью обывателя и не запутаться, в то же самое время, в противоречиях, которые создавала подобная логика, не позволявшая разглядеть всего того разнообразия мира человеческих отношений и явлений природы, которые лежали за пределами этого жесткого каркаса, состоявшего из противостоящих друг другу отрицания и утверждения, из того, на что, по мнению земных наших философов, будто бы и опиралось всё мироздание. Ведь такой подход, как мне казалось, с одной стороны отрицал существование абсолютных категорий, таких, как абсолютная пустота, или же абсолютная свобода, абсолютная истина, а с другой стороны не позволял отвечать на простые вопросы и чтобы было понятнее то, что я имею ввиду, я хотел бы попросить любого желающего ответить на один из таких, казалось бы, весьма простых вопросов – что, к примеру, противостоит красному цвету, либо любому другому цвету спектра? Какой конкретно цвет можно противопоставить ему так, чтобы можно было бы ответить, что это именно тот цвет и противостоит красному!? И ответ напрашивается сам собой – никакого! Потому что существующая система человеческой логики не позволяет в данном случае ни правильно сформулировать подобный вопрос, ни тем более дать на него правильный ответ. Ведь даже противопоставление чёрного и белого цветов, тоже весьма условное и присущее лишь человеку, как биологическому виду построение. Потому что такое противопоставление не имело бы никакого смысла для любого иного мыслящего существа, неспособного воспринимать эти два цвета, а следовательно, оно не может иметь никакого отношения к объективной реальности, стоящей за порогом тех ограниченных в своих возможностях органов чувств, которыми наделил нас Господь Бог и по этой причине носит лишь частный характер, имеющий отношение только к человеку. Я допускал, что подобная логика как инструмент, при помощи которого мы пытаемся постичь окружающую нас реальность, возникла, скорее всего, именно вследствие этих ограничений, наложенных на наше восприятие нашим Создателем, но тогда я ещё не понимал почему, не понимал того, что лишь именно этот подход к постижению действительности и даёт возможность человеку отделить существовавшее в мире Добро от Зла, делая человека существом моральным и одухотворённым. Но в ту пору забавляя себя рассуждениями по поводу того, что наше коллективное сознание способно отражать картину мира лишь в узких, субъективно человеческих рамках, делая её всего лишь более или же менее достоверной, я мало задавался вопросами о морали и нравственности, не видя того, что лишь мораль с нравственностью и выделяют человека изо всего того мира живых существ, что населяют нашу планету, да наверное и не только её. Я был увлечён в ту пору мыслью о том, что человеку доступен и иной подход к изучению того мира, что лежал за пределами его ощущений и пытался найти его надеясь на то, что скорее всего подобный подход и возникнет в будущем, когда сумма новых знаний, накопленных человечеством, перевернёт его представление о мире и о себе.

Когда я как-то попытался заговорить об этом с одним из наших университетских преподавателей философии, он посмотрел на меня с подчёркнутым сожалением, давая мне возможность ощутить под этим взглядом ту степень интеллектуального ничтожества, которую он вдруг во мне обнаружил и посоветовав усерднее изучать труды классиков марксизма-ленинизма, пошёл в аудиторию читать лекцию по тому же марксизму.

Однако в беседах с «Белёсым» многое из того, о чём я не мог бы говорить с моими сверстниками и преподавателями, словно бы становилось для меня простым и понятным. «Белёсый» поощрял эти мои скромные попытки к познанию говоря мне, что я нахожусь на правильном пути и лишь таким образом сумею достичь интеллектуальной свободы, что по его утверждению и являлось главной задачей, стоящей перед любым мыслящим существом, ищущим Истину и я тогда верил ему, не понимая того, что всё это не более, как глупость и самообман. Беседы «Белёсого», которые он вёл со мной, зачастую представляли собой сложные, многоплановые картины, проносившиеся перед моим внутренним взором и несмотря на отсутствие в них того, что можно было бы условно назвать «закадровым текстом», я всё же понимал содержавшийся в них смысл, постигая суть предложенного мне зрелища и из этой сути незаметно, шаг за шагом, во многом и слагалось моё мировоззрение, то, что помогло мне впоследствии стать академиком нескольких академий, в том числе и зарубежных, а с другой стороны, именно оно на протяжении всей последующей моей жизни постоянно заставляло меня осознавать то, что судьба моя словно бы слагалась из двух разнонаправленных векторов, не дающих мне ощутить ни её ценности, ни целостности.

Причину появления той системы логики, за которую, как он говорил, судорожно цеплялось человечество, «Белёсый» объяснил мне тем, что основополагающими для нашей психики представлениями являлись наши представления о «существовании» и «не существовании», или же «возникновении» и «исчезновении», а ещё проще – «жизни» и «смерти», которым мы придавали преувеличенное, по его мнению, значение и с которыми связываем своё земное бытие. Они-то и являлись, на самом деле, теми самыми замаскированными – «да» и «нет», на которые и опиралась вся наша система суждений.

– Всё дело в том, что вы не видите своей протяжённости во времени и пространстве, – говорил мне «Белёсый» во время одной из бесед, которая лучше других отложилась у меня в памяти по той причине, что я именно тогда окончательно понял, что мне, несмотря на ту кажущуюся заботу, которую якобы проявляло обо мне это существо, не стоит, тем не менее, обольщаться и рассчитывать на его искреннее и доброе ко мне отношение. – Вы слишком примитивно устроены для того, чтобы понять то, что ваше сегодняшнее воплощение всего лишь эпизод в биографии вашего духа, который вы, в большинстве своём, даже не ощущаете. К несчастью для вас, ваша психика организована таким образом, что вы мыслите своё существование только лишь в одном направлении, из настоящего в будущее. Хотя ещё ваши древние мудрецы говорили о том, что – «прошлого нет потому, что оно уже прошло, настоящего нет потому, что оно постоянно ускользает, превращаясь в будущее, а будущего нет

потому, что оно никогда не наступает, стремясь превратиться в настоящее». Таким образом, ничего нет, – говорил мне «Белёсый», – кроме того, что ты обо всём этом думаешь. А думаешь и ты и все твои соплеменники об этом неправильно! Ты слышал, что у многих из вас, кто начинает серьёзно исповедовать тот или иной из земных эзотерических культов, открываются способности, которые вы – люди, называете паранормальными?

– Слышал, – ответил я.

– Это всё оттого, что у них меняется не только образ мышления, но и вся конструкция психики. Она становится иначе сориентированной и в ней начинают работать те механизмы, которые хотя и присущи ей изначально, но из-за неверной «программы», заложенной в неё, не могут быть реализованными до той поры, пока прежняя «программа» не будет заменена новой, – сказал «Белёсый».

– Ну хорошо, а как же быть в этом случае с моими способностями? Я ведь тогда был совсем ещё маленьким мальчиком и ни о каких увлечениях эзотерическими культами, пробудивших во мне все эти способности тут вообще нельзя говорить, – сказал я.

– С тобой совсем другое дело, – ответил «Белёсый», – в тебе реализовались способности, пришедшие из той части твоего существа, о которой ты даже и не подозреваешь, пребывая в этом теле и которое совсем не то, что привык ты видеть в зеркале по утрам. Представь себе только на минуту – большое поле, покрытое толстым слоем «почвы», состоящей из огромного числа частиц, каждая из которых наделена функцией сознания. Это поле, простирающееся где-то за пределами привычного тебе измерения и есть на самом деле ты, твоё истинное существо, а то, что привык ты считать собой, всего-навсего цветок, выросший где-то в углу этого поля и вобравший в себя лишь горстку тех несущих функцию сознания частиц, которые объединяясь в трёхмерную структуру и создали иллюзию того, что ты ошибочно считаешь собою и своей личностью. Так что ни ты – человек, ни я – дэс, совсем не то, что привык видеть ты в этом вашем трёхмерном мире и ваше изречение, говорящее – «не верь глазам своим!», несёт в себе гораздо больше смысла, чем это может показаться тебе на первый взгляд. Понятно я излагаю? – спросил «Белёсый».

– Понятно, но с трудом. Мне трудно вообразить себя не тем, к чему я привык за эти годы и мне просто трудно представить себя каким-то «полем». Но я понимаю – это не самое плохое из того, что могло случиться со мной, – усмехнулся я.

– Понимаешь ли в чём дело, шутник, в вашем языке и сознании отсутствуют слова и понятия, которыми можно было бы рассказывать обо всём том, что я знаю и чем желал бы поделиться с тобой, но если хочешь, я могу снова показать тебе «картинки», – сказал «Белёсый»

– Валяй…, – сказал я прикрывая глаза, тут же у меня под сомкнутыми веками заскользили разноцветные образы, переплетаясь между собой в, казалось бы, хаотические, ни на что не похожие узоры, но постепенно движение их делалось всё более упорядоченным, безумное скольжение прекратилось и откуда-то из глубины моего сознания стали выплывать неспешные, точно сонные рыбы, фигуры совершенно странного вида, ни на что непохожие и словно бы сконструированные каким-то обезумевшим художником. Глядя на них я понял, что сумасшедшие эти конструкции, состоящие из, казалось бы, несопоставимых образов, ни что иное, как составленные из «живых букв» слова и фразы некоего неведомого мне языка, который мне необходимо было каким-нибудь образом расшифровать, конечно же, если я действительно хотел постичь хотя бы частичку заключённых в них знаний. Наверное, именно тогда впервые ко мне и явилась догадкой мысль о том, что те иероглифы и криптограммы, которыми пользовались египтяне или же индейцы центральной Америки, являлись всего лишь глухим отзвуком, слабым отражением того яркого образного строя, что словно бы бурлил у меня под закрытыми веками, явно пытаясь мне о чём-то рассказать.

Потом фигуры исчезли и я увидел мириады мерцающих бликов, точно плывущих по течению неведомой чёрной реки, которые то собирались в плотные сияющие образования, то вытягивались в блистающие цепочки, бегущие передо мной тонкой строкой. Я чувствовал, что сияние, наполнявшее эти бесплотные сливающиеся в потоки блики, на самом деле было ни чем иным, как энергией, дающей им возможность двигаться и жить в потоках той невидимой реки, чью магнетическую силу я ощущал каждой клеточкой своего тела и тут одна из сияющих, призрачных звёздочек, словно бы желая о чём-то поведать, приблизилась ко мне и я увидел как внутри неё что-то дрогнуло, какие-то лучики тонкие и едва заметные, точно золотые иголки напряглись в ней, ощетинившись в разные стороны так, что я даже ощутил, как на их дрожащих от напряжения кончиках стала концентрироваться сила, нежная и слабая поначалу, а затем, словно бы обратившись в крошечные магниты, они стали притягивать и другие бесплотные звёздочки, парившие вокруг, и те тоже обзаведясь золотыми иголочками, принялись превращаться в крошечные частицы, лежавшие в основе того, что мы называли материей. Совсем скоро я увидел то, как частицы эти принялись складываться в расширяющуюся во все стороны структуру, подобную той, в которую складываются, разрастаясь и увеличиваясь в объёме, кристаллы соли в солевом растворе.

– Я показываю тебе то, что было в самом начале образования вашей Вселенной, то, что ваши учёные ошибочно называют «большим взрывом», – услыхал я тихий голос «Белёсого», словно бы прошелестевший у меня в ушах. – Запомни – взрывы по большей части предназначены для того, чтобы разрушать, а не созидать. Так что ваша Вселенная возникла совсем не по этой причине, и она вовсе не расширяется, как принято думать у вас, а просто растёт во все стороны из той точки, где произошла материализация волны, заполняя собою пустоты в магнитных полях, лежащих на её пути, те, которые ей удаётся отыскать. Ведь разум, управляющий Вселенной, весьма последователен в своих действиях, он способен на такие ухищрения, на которые не способен никто, и уж поверь мне, для того, чтобы что-нибудь создать ему вовсе необязательно устраивать какие-то дурацкие фейерверки. К слову сказать, и вы – люди, это скоро поймёте. Думаю, что в первой половине вашего двадцать первого века вы замените теорию «большого взрыва» на иную, трактующую эту проблему по-новому, тем более, что к тому времени у вас будет уже достаточное количество знаний, которые позволят вам это сделать. Тем не менее, вы ещё довольно долго не сможете усвоить тот лежащий на поверхности факт, что сознание так же как материя и энергия есть неотъемлемое и изначальное свойство Вселенной. Более того, сознание является основой, которая побуждает к действию и материю, и энергию, но для вас почему-то ещё долго будет оставаться недоступной такая простая мысль, и это несмотря на то, что даже в одной из ваших древних книг сказано – «Вначале было Слово». Но вы с упрямством, достойным лучшего применения, будете убеждать себя в том, что существуете в каком-то хаотически изменяющемся мире, где «балом правит его величество случай», тот самый, что непонятно почему и за какие заслуги наградил вдруг сознанием и способностью мыслить подобное, страдающее избытком самомнения и жалкое создание, как человек. А ведь на самом деле, если взглянуть на всех вас со стороны, то вы производите довольно убогое впечатление. Я думаю, что в этом ты со мной должен согласиться, – сказал «Белёсый».

Тогда я, конечно же, ещё ничего не знал о существовании Сети и о том, что человечество является ни чем иным, как только лишь частью пищевого плацдарма дэсов, и меня поначалу покоробило это адресованное людям замечание «Белёсого», к которым, вне зависимости от того, хотелось ли мне этого или нет, принадлежал и я. Мне послышалось мелькнувшее в нём явное и высокомерное презрение, резанувшее мой слух и я скорее ощутил тогда, нежели понял, что его отношение ко мне просто не может быть искренним, хотя бы уже и потому, что и я был частью того, достойного лишь его снисходительной усмешки, племени, которое звалось человечеством. Но тут передо мной словно бы из ниоткуда стали появляться лица тех людей, о которых я словно бы позабыл, запрятав их куда-то в подвалы своей памяти. Они закружили предо мной, то пяля на меня бессмысленные глаза, то ехидно хихикая или же выкрикивая какие-то слова, которых я, конечно же, не слышал. И я узнал их всех без исключения, всех, кто жил рядом со мной в той уже казавшейся мне нереальной жизни, все они были тут – и козлоногий сапожник дядя Коля, и Шуруп с его мамашей, и участковая наша дура–врачиха, и незабвенная моя классная руководительница Тамара Григорьевна вместе со школьным директором, и мои, по большей части, безмозглые одноклассники, и прочие наши соседи по слободке, и даже мой преподаватель философии, у которого я надеялся почерпнуть хотя бы толику той мудрости, что должна была быть присуща ему в соответствии со штатной единицей, которую он занимал, тоже кружил в этом пёстром хороводе. И ощущая под сердцем досаду, боль и позабытую было обиду при виде этих проплывающих предо мной физиономий, я вынужден был согласиться с тем, что «Белёсый» вероятнее всего не так уж и не прав.

– Да, я не так уж и не прав, – сказал «Белёсый» отвечая на мои мысли. – Вообще-то, запомни хорошенько, основная масса любой популяции, любых живых организмов необходима лишь для того, чтобы обеспечивать дрейф генов, нужный для поддержания этой популяции в стабильной и жизнеспособной форме. То же самое происходит и с людьми, так что тебе совершенно не стоит удивляться тому, что представители твоего вида в большинстве своём таковы, что лишь с огромными оговорками могут быть отнесены к разряду мыслящих и разумных существ. И пусть тебя не смущает их способность обмениваться информацией при помощи речи, которую вы именуете «второй сигнальной системой». Я уже не раз сталкивался с тем, что ваши учёные считают подобное свойство человека чуть ли не основным из тех, что на их взгляд отличает людей от животных, якобы выделяя их и поднимая надо всем остальным миром живых существ на вашей планете. Это далеко не так. Во-первых, существует большое количество обитаемых миров, в которых «вторая сигнальная система» является обычным делом, и способностью общаться при помощи слов там наделены многие из тех животных, которые по вашей классификации вряд ли бы дотянули бы до тех, кого вы считаете «приматами». Но дело даже не в этом, всё зависит от качества той информации, которой обмениваются между собой индивиды и от того, какую информацию они вообще в состоянии усвоить, а также и от числа совокупных адекватных реакций на среду, либо ситуацию, в которой пребывает индивид. Так вот, да будет тебе известно, что у человека все эти показатели порой намного ниже, чем те простые реакции, что основаны на безусловно–рефлекторной деятельности у некоторых из известных нам животных, обитающих в иных мирах. Хотя вам – людям, в большинстве своём, этого скудного запаса более чем достаточно для того, чтобы просто жить на планете, служа чем-то вроде расходного материала для своего вида. А такие особи как ты – довольно большая редкость. Я уже говорил тебе, что ты носитель иного, древнего генома, отличающегося от того, что лежит в основе наследственной природы почти всего остального человечества. Время от времени особи вроде тебя появляются на свет в результате сочетания генов обычных людей. Потому-то я и занимаюсь тобой. На примере таких как ты я изучаю закономерность и алгоритм генетических сочетаний, приводящих к подобному результату, а иначе я не стал бы с тобой возиться, – усмехнулся «Белёсый».

– И много таких как я появляется на Земле? – спросил я у «Белёсого».

– Всего около двух процентов от общего числа рождающихся. И должен признаться – это нас совсем не устраивает. Поначалу всё шло именно так, как и было запланировано – ваш генотип менялся достаточно быстро, но потом процесс словно бы остановился на этих проклятых двух процентах, с которыми мы не в состоянии ничего поделать. Складывается такое впечатление, будто тут действует какой-то фактор, о котором мы пока что можем только догадываться и фактор этот резервирует необходимое количество особей с исходным генотипом для того, чтобы обезопасить ваш вид от полной трансформации.

– Честно говоря, мне казалось, что тебе просто интересно общаться со мной, – сказал я «Белёсому», – а теперь вижу, что нужен был только для того, чтобы ты мог понять, каким образом можно, наконец-то, избавиться и от меня, и от тех двух процентов, которые ты к тому же ещё называешь «проклятыми»…

– С твоей стороны это просто эмоции, – ответил мне «Белёсый», – вы, люди, всегда придаёте им слишком большое значение. Я действительно изучаю тебя, твои поведенческие и психологические реакции. Но мне в то же время интересно и общаться с тобой. Ведь ты не можешь отрицать того, что уже достаточно многому от меня научился. Ну и, если хочешь – то в моём к тебе отношении присутствует то, что вы называете симпатией.

– Скажи мне, пожалуйста, но если такие как я для вас словно «кость в горле», то зачем тебе меня вообще чему-то обучать. Ведь может случиться такое, что я, или же кто-нибудь другой из подобных мне «подопытных кроликов» сумеет использовать полученные от вас знания вам же во вред хотя бы даже и из простого чувства протеста? – спросил я, ощущая как во мне поднимается смешанная с безысходностью обида и какое-то унылое чувство, заполняющее мне сердце чёрной непроглядной тоской. И я, несмотря на свой юный ещё возраст, понял тогда, на какое же одиночество обрекла меня судьба. Понял, что те два процента, о которых говорил «Белёсый», ни что иное, как приговор, безжалостный и неумолимый, приговор, по которому мне всю жизнь придётся жить, ощущая себя изгоем в этом почти уже рухнувшем под напором дэсов мире.

– Ну посуди сам, как же мне изучать тебя, если голова твоя будет пустой или же в лучшем случае заполненной той несусветной сумятицей, которую вы считаете знаниями, – ответил «Белёсый» словно бы не замечая возникшего во мне настроения, – мне просто необходимо, чтобы мозги твои работали как можно лучше, да ещё и в том режиме, который требуется мне для исследований. Что же касается возможного вреда, который ты можешь нам причинить, то, конечно же, подобная возможность присутствует и в случае с тобой она достаточно велика. Ты как раз и есть именно тот, кого нам, пожалуй, и стоило бы более всего опасаться. Ведь это именно ты предпримешь попытку разделаться с нами. Вот потому-то мы и контролируем твои развитие и будущее. Это необходимо для того, чтобы не допустить нежелательного для нас поворота событий.

– Что же, спасибо за откровенность, – сказал я, – теперь я хотя бы понимаю, что мне не стоит рассчитывать ни на кого, кроме себя самого. И что ты никакой мне не друг вовсе, как казалось мне раньше, а простой соглядатай. Надо же, а ведь я, дурак, всегда так радовался встречам с тобой, ждал их. Всякий раз готовился к ним заранее, придумывая то, о чём бы мне тебя расспросить, не обращая внимания на то, что меня из-за этих наших бесед даже родная мать давно уже считает сумасшедшим. Ну а теперь я вижу, что с твоей стороны всё это было одним лишь обманом и притворством. Просто ты решил приручить меня как какого-то дикого зверька с тем, чтобы использовать затем в своих интересах. Знаешь, я читал, что так крысоловы поймав крысу, дрессируют её для того, чтобы натравить затем на остальных её соплеменниц. Я, конечно же, понимаю, что нам людям далеко до вас – дэсов и ты, конечно же, можешь относиться ко мне как тебе вздумается, даже как крысолов к крысе, но тем не менее, я понимаю ещё и то, что твой поступок – безнравственен вне зависимости от того, знаешь ли ты что такое нравственность или нет…

– Вот видишь, ты уже начинаешь читать мне нотации, – усмехнулся «Белёсый», – это оттого, что, как я уже говорил, вы люди чересчур подвержены эмоциям. Уверяю тебя, и у нас тоже существует то, что вы называете моралью. Но просто мы на многие вещи смотрим совершенно не так, как вы. И многое из того, что для вас является непреложной истиной, у нас вызывает в лучшем случае улыбку, но от этого ни вы, ни мы не становимся лучше или хуже. Мы все такие, какие мы есть. У нас и у вас своё предназначение в этом мире. Но давай не будем сейчас касаться этой темы и отложим её до следующего раза, ты сегодня и без того в угнетённом настроении, так что мне не стоит огорчать тебя ещё больше, – и с этими словами он исчез так, словно его и не было в моей комнате всего лишь за мгновение до этого. А из-за двери раздался вздох моей мамы, и она озабоченным и полным тревоги голосом спросила, пил ли я сегодня лекарство, которое, как ей казалось, успокаивало меня во время того, что считала она приступами тихого помешательства.

Я потом ещё долго не выходил из своей комнаты и подавленный всем услышанным от «Белёсого» валялся на диване почти до самого обеда, так что мама моя несколько раз, словно бы ненароком, заглядывала ко мне и всякий раз во взгляде её я видел настороженность и испуг. Этот взгляд давно уже стал привычным для меня и я, конечно же, хорошо понимал причину её озабоченности. Ведь к тому времени мне исполнилось уже восемнадцать лет и та «болезнь», которой, как она думала, страдал я с детства и в которой винила чрезмерное моё увлечение книгами, только лишь прогрессировала. Я всё чаще разговаривал словно бы сам с собою, ведя какие-то абсолютно непонятные ей беседы, зачастую издавая при этом странные щёлкающие звуки, перемежающиеся поскрипываниями, которые были на самом деле ни чем иным, как одним из языком дэсов, тем, которому «Белёсый» взялся меня обучать. Но в то утро я вполне возможно впервые и вправду был близок к истинному помешательству, чувствуя себя словно бы повисшим в какой-то тёмной и бездонной пустоте, в которой затаилась одна лишь подстерегающая меня опасность, внезапная и ужасная – какой может быть только истина, являющая нам своё холодное и обнажённое равнодушие, то, что способно толкнуть нас на самые неожиданные поступки и даже на самоубийство.

Я с необычайной отчётливостью видел в тот час, что на самом деле не нужен никому – ни своей матери, наверняка тяготившейся таким как я «страдавшим шизофренией» отпрыском, ни тем появляющимся неизвестно откуда зелёным человечкам, общение с которыми я уже привык считать признаком собственной избранности, что якобы и делала меня достойным подобного общения. Мысли об этом, конечно же, поднимали меня в моих же собственных глазах и с ними мне было намного легче превозмогать эту, предначертанную мне свыше, жизнь, в которой самыми радостными минутами я уже привык считать, словно бы в насмешку над самим собою – минуты, в которые доводилось мне общаться с тем, что издревле почиталось всеми за «нечистую силу». Но в тот далёкий уже день мне стало казаться, что избранность моя, якобы дававшая мне силы и возможности, о которых другие не могли бы и мечтать, была сродни ужасному проклятию. Проклятию, от которого, как мне казалось, я никогда не сумею освободиться. К счастью для меня это было совсем не так, хотя я ещё не скоро сумел понять то, что из-за принимавших столь активное участие в моей судьбе зелёных человечков я заблуждался и на свой счёт, и на счёт той, данной мне свыше, сверхъестественной силы. Должно было пройти ещё несколько нелёгких лет, в которых доставало и душевного смятения, и страдания, и отчаяния, прежде чем я наконец-то увидел перед собой полоску света, словно бы забрезжившую вдали. Я хорошо понимал, что до этого манящего меня к себе света ещё далеко, но уже и то, что свет тот был зажжён кем-то для меня, вселяло в мою душу уверенность в том, что я ни за что не сверну с предназначенного мне пути и стиснув зубы я продолжал двигаться вперёд для того, чтобы понять, в конце-концов то, почему же это жизнь человеческая, данная ему от Бога, может превратиться в окружавшие меня, разве что не со всех сторон, мерзость и безобразие...»

ГЛАВА 9

ПРЕВРАЩЕНИЕ

Несколько дней после выписки из госпиталя Гуров ходил словно бы сам не свой. Ему почему-то неловко было глядеть в глаза Сан Санычу так, словно бы он совершил какой-то предосудительный поступок, о котором тот мог ненароком догадаться. Но постепенно к неловкости этой стало примешиваться ещё и раздражение Камориным. Гуров нет-нет, а замечал, как проскальзывала у него по сердцу тонкой ниточкой злость, адресованная Каморину за то, что тот, как ни странно, но всегда оказывался прав, словно бы предвидя и предугадывая возможное развитие, связанных с Гуровым событий. Действительно, ведь он словно бы знал и о ночном визите на Гуровскую квартиру, и о тех сомнениях и смятении, что возникли у Гурова в душе, и, конечно же, сумел предвидеть то постыдное и ужасное «свидание» с мнимою девицей, чуть было не ставшее для Гурова роковым. Хотя Гуров и понимал, что на самом деле ему надо было бы не злиться на Каморина, а кланяться тому в ножки за то, что именно благодаря его участию Гуров был сейчас и жив, и здоров, но какое-то острое раздражение, нараставшее в нём день ото дня не позволяло Гурову быть не только благодарным Каморину, но более того, совсем скоро он стал ощущать по отношению к Сан Санычу разве что не ненависть.

Помимо того нервозность, отмеченная госпитальными эскулапами, словно бы и не думала исчезать и даже тот, пускай даже и краткий восстановительный курс терапии, который он прошёл во время пребывания в госпитале, ничем ему не помог. Ночами Гуров стал просыпался от преследовавших его странных, повторяющихся кошмаров. Ему постоянно снилась какая-то незнакомая, пустынная местность вся покрытая, насколько хватало глаз, пересохшей, потрескавшейся глиной и поросшая местами угловатыми, словно бы изломанными и исковерканными деревьями, стоявшими на большом отдалении друг от друга. Местность, грезившаяся Гурову во время этих не отпускавших его сновидений, была окрашена в багровые и оранжевые тона и даже небесный свод, простиравшийся над этим зловещим пейзажем, был кроваво-красным, прозрачным и казался плотным и густым, как застывшее клюквенное желе. Во сне Гуров испытывал жгучую жажду, ему казалось, что его пересохший язык тоже покрывается глубокими трещинами, сквозь которые начинает сочиться тёмная, почти чёрная кровь, от которой во рту становится ещё суше, потому что капельки выступающей на языке крови тут же сворачивались в мелкие твёрдые шарики так, что скоро весь рот у Гурова был словно бы забит горстью сухого, скрипевшего на зубах песка. Он с надеждой всматривался в кровавое небо надеясь на то, что оно вот-вот прольётся дождём, который наконец-то утолит его жажду, напоит эту пересохшую и растрескавшуюся, как такыр глинистую почву и даст жизнь изломанным угловатым деревьям, чьи ветви покрывала редкая и, словно бы покрытая толстым слоем ржавчины, жестяная листва. Но небо, равнодушное и безучастное к его мучениям, глядело на него раскалённым докрасна диском неизвестного Гурову светила, которое раз в пять было больше привычного ему земного солнца. Он просыпался обычно около полуночи весь в поту, на растерзанной постели, чувствуя во рту и в груди непереносимое жжение и в первые мгновения по пробуждению ему казалось, что и горло его, и пищевод заполняет увеличившийся до невероятных размеров язык дэсмода, пытающийся проникнуть к нему в желудок так, что тот сводило от резких и болезненных спазмов. Гуров бежал в кухню и пил долго и много, глотая воду прямо из-под крана длинными глотками до тех пор, пока жжение в груди не стихало и язык вновь не обретал прежнюю чувствительность, словно бы избавляясь от покрывавшей его, привидевшейся Гурову во сне, потрескавшейся корки. Чувствуя, как его поташнивает от большого количества выпитой им только что холодной воды, он ложился в постель для того, чтобы забыться сном, надеясь на то, что жажда не посетит его больше этой ночью, но часа через два он вновь просыпался от припекавшего его изнутри жара и не отойдя ещё ото сна, словно бы видел над собою кроваво-красный, пылающий небосвод.

Всё это продолжалось не день и не два. Мучения его становились всё продолжительнее и продолжительнее, так что в последние ночи он, можно сказать, и вовсе не сомкнул глаз мечась по кровати, словно бы в горячке и видя ввалившимися и покрасневшими от бессонницы глазами кровавое небо, заслонившее от него привычный потолок спальни. Гуров понимал, что заболел, но вместе с тем он был почему-то уверен, что ему ни в коем случае нельзя было обращаться к врачам. Словно бы какое-то второе его «я» запрещало ему сделать это, грозя немыслимыми бедами, которые могли бы последовать вслед за подобным обращением.

«Ерунда, ерунда, – говорил он себе, – наверное подцепил какой-нибудь грипп, пока валялся в госпитале. Ведь в любой больнице полным-полно заразы и от неё не убережёшься. Вот пройдет неделя-другая и всё встанет на свои места, и кошмары эти тоже прекратятся», – но на самом деле он в глубине души уже прекрасно понимал, что это никакой не грипп, что с ним приключилось что-то серьёзное, и обратись он

сейчас к врачам – его упекут куда-нибудь, откуда он уже может быть никогда и не выберется.

В присутствии Каморина он старался держаться так, словно бы ничего не произошло, скрывая от него истинные свои состояние и настроение, и Сан Саныч тоже, точно бы не замечая в нём перемен, был с Гуровым как всегда – по-отечески доброжелателен. Иногда он слегка подтрунивал над ним, может быть для того, чтобы развеселить Гурова, потому что несмотря на старания, мрак, в который Гуров постепенно погружался нет-нет, а всё же временами прорывался наружу, ложась тенью на его, словно бы мгновенно каменеющее лицо. Гуров боялся того, что Сан Саныч знает об истинной подоплёке происходящих с ним событий и от этого неприязненные чувства, испытываемые им к Каморину, разгорались в нём с новой силой так, что по прошествии нескольких дней он уже был почти уверен в том, что только лишь Каморин и является причинной всех тех злоключений, что одно за другим обрушились на него в последние недели. Помимо прочего, у Гурова резко и неожиданно изменились предпочтения в еде, которой он прежде не придавал особо большого значения не испытывая пристрастия ни к одному из блюд, так как всегда считал, что человек «ест для того, чтобы жить…», а не наоборот. Но тем не менее, он уже не мог выносить даже вида той пищи, что готовилась и подавалась в их столовой и притаскивая свой обед из дому, старался съедать его незаметно от других так, чтобы не давать поводов для совсем не нужных ему пересудов, потому что это, как правило, были куски говядины, лишь слегка прихваченной на сковороде с обеих сторон и сочившейся обильным кровавым соком. Скоро Гуров понял, что организм его вообще отказывается принимать какую-либо иную пищу кроме мяса, так как всё остальное, что Гуров пытался есть, тут же извергалось его желудком обратно и в нём возникали уже хорошо знакомые Гурову спазмы, которые можно было устранить лишь всё тем же куском мяса, почти сырого и кровоточащего.

«Надо же, я постепенно превращаюсь в упыря?» – думал Гуров время от времени, но мысль эта, как ни странно, не вызывала в нём сейчас особой тревоги, напротив, она приносила ему что-то вроде злорадного удовлетворения и глядя на окружавших его людей он с удовольствием представлял то, что совсем скоро любой из них может оказаться в его власти и он, Гуров, тогда волен будет решать, как ему поступать – подарить ли своей жертве жизнь, или же выпить эту жизнь всю без остатка, до самой последней её кровавой капли.

Он часто стал ловить себя на том, что ему хочется ощущать в ладонях живую, тёплую человеческую плоть, перебирать её пальцами, разминать словно глину, чувствуя её пружинящую, наполненную живым соком упругость. Часто в метро во время часа пик он пристраивался рядом с какой-нибудь молодой женщиной, приникая к ней всем телом и делая вид, что прижат к ней толпящимися в вагоне метро людьми, наслаждался мягкой податливостью её стана, которую ощущал сквозь тонкую ткань своей летней одежды. Испытываемое им в это время удовольствие имело мало общего с простым сексуальным возбуждением, которое он, вполне возможно, испытал бы в другое время. Здесь дело было в ином – Гуров ощущал, как нежная плоть женщины словно бы трепещет при каждом биении её пульса от переполнявшей женское тело лёгкой и тёплой крови и это биение, проникая в глубину естества Гурова, разливалось у него под сердцем сладкой истомой, заставляя кружиться голову словно бы от выпитого шампанского и перехватывая дыхание. В такие минуты ему больше всего на свете хотелось вобрать всё это, прижатое к нему толпою трепещущее тело, в себя без остатка, но он не знал ещё, как ему это сделать и потому, когда двери вагона распахивались и женщина выходила на нужной ей остановке, Гуров чувствовал чёрную тоску, в которую тут же начинал погружаться его разум. Тогда он готов был разве не с кулаками бросаться на всех, кто оставался ещё с ним рядом в вагоне, нанося удары направо и налево так, словно случайные его попутчики повинны были в нахлынувшем вдруг на Гурова безумии – тяжком и едва им переносимом. Обычно он старался покинуть вагон вслед за выходившими на своих остановках женщинами и какое-то время брёл за ними на становящихся ватными ногах, глядя на то, как они удаляются от него, уносясь вверх по эскалатору. Чувствуя, как слёзы душат его, он близок был к тому, чтобы разрыдаться при виде исчезающей в толпе фигурки, которая всего несколькими минутами ранее дарила ему наслаждение, равного которому Гуров никогда не испытывал прежде. Ему хотелось вернуть себе это удивительное, наполнявшее его счастьем ощущение вновь и он, дождавшись поезда, садился в первый попавшийся вагон и пробравшись сквозь ряды плотно стоящих друг к другу пассажиров находил себе новое тело, прижавшись к которому принимался ловить исходящие от него тончайшие биения и вибрации. Порою женщины, чувствуя необычность в поведении словно бы приклеившегося к ним сзади мужчины, недовольно оглядывались на Гурова, но увидев рядом с собою молодого, благообразного человека, глядящего на них разве что не пьяными от желания глазами они, как правило, улыбались и часто, в свою очередь, тоже льнули к нему, словно бы поощряя Гурова к дальнейшим действиям.

Каким-то краем ещё опиравшегося на реальность сознания Гуров понимал, что такое положение не может продолжаться долго и рано или поздно оно должно закончиться для него чем-то, о чём он старался нынче даже не думать, предоставляя таким образом ситуации развиваться, словно бы самой по себе. Сложность его положения усугублялась ещё и тем, что он не просто должен был скрывать происходившие с ним изменения от окружающих, но ещё и продолжать работать, ежеутренне являясь на службу и ведя себя так, чтобы никто из сослуживцев не догадался бы об истинном его состоянии.

А события в управлении принимали весьма необычный оборот, и по делу об убийстве сотрудников Айрапетяновской лаборатории были получены, на первый взгляд, весьма обескураживающие данные. Выяснилось, что наряду с отпечатками пальцев, которые экспертиза отнесла к обезьяньим, на всех предметах, находившихся в квартирах погибших, удалось идентифицировать ещё и отпечатки, имевшиеся в картотеке и принадлежавшие двум рецидивистам, отбывавшим свои сроки в Н–ской колонии строгого режима, в которой содержались особо опасные преступники – серийные убийцы, маньяки и садисты. Но и это было ещё не все. Оказалось, что на момент совершения всех шести убийств оба подозреваемых находились в колонии, где им оставалось досиживать свои, более чем внушительные, сроки, причём один из них и вовсе пребывал в карцере за нападение на своего сокамерника, которому он откусил ухо. Поэтому решено было отправить кого-либо из сотрудников управления в командировку с тем, чтобы там в колонии на месте и разобраться с возникшей ситуацией. И Гуров, можно сказать, вытребовал эту командировку себе. С одной стороны ему хотелось, пускай даже и на несколько дней, но убраться подальше от управления и от всевидящего и всеведающего Каморинского ока, а с другой стороны он чувствовал, как его словно бы кто-то подталкивает отправиться именно в эту командировку; какой-то голос словно бы нашёптывал ему о том, что там, в колонии, произойдут с Гуровым чудесные перемены, после которых он станет совершенно иным, новым и совершенным существом, свободным от предрассудков, страхов, сомнений и боли, и это-то и будет для Гурова настоящим счастьем.

В командировку он выехал ранним дождливым утром и уже садясь в поезд подумал о том, что, наверное, не обидно будет провести этот не по-летнему пасмурный и прохладный день в дороге, укрываясь от дождя в тёплом и сухом вагонном купе. В попутчики ему досталась немолодая супружеская пара – мужчина лет пятидесяти и его жена приблизительно того же возраста. Оба они, как выяснилось, были школьными учителями, отправлявшимися после окончания учебного года в небольшой, располагавшийся неподалеку от колонии, в которую ехал Гуров, городок, из которого попутчики его и были родом. Мужчина, оказавшийся учителем физики, представился Николаем Николаевичем, а супруга его – Анна Александровна, преподававшая литературу в одной с ним школе, очень обрадовалась тому факту, что в одном купе с ними поедет молодой офицер милиции.

– Сами знаете, какое нынче время, – сказала она, – я, признаться, всегда перед поездкой волнуюсь в отношении возможных соседей по купе. Так устаешь от хамства за весь год, что волей-неволей хочется, чтобы во время отдыха тебе не досаждал бы никто из этой ужасной публики, от которой, кажется, нигде уже нет спасения.

– Что ж, Анна Александровна, постараюсь сделать всё возможное для того, чтобы не разочаровать вас в первый же день вашего отпуска, – ответил Гуров, на что супруги вздохнувши с облегчением взглянули на Гурова с благодарными улыбками, а Анна Александровна ответила на это:

– Я и без того уж вижу, что не разочаруете.

Гуров, извинившись, вышел из купе в коридор для того, чтобы дать возможность своим попутчикам устроившись в купе поудобнее, разложить багаж по полкам и переодеться в дорогу. Дверь купе с мягким клацаньем защёлкнулась за ним, и Гуров стал смотреть сквозь запыленное вагонное окошко на мокнущий под противным мелким дождём перрон, по которому небольшими группками стояли немногочисленные провожающие. Через минуту-другую где–то под вагоном заскрипели колёсные пары, поезд дрогнул, тронулся с места, а перрон и люди, стоявшие на нём, словно бы поползли назад, оставаясь в покидаемом Гуровым мокнущем под дождём городе.

До нужного Гурову пункта назначения нужно было добираться более шестнадцати часов, так что перед ним, как всегда во время поездок по железной дороге, вставала проблема вынужденного безделья, от которого он нынче страдал вдвойне. И причиной тому была сила, нараставшая в Гурове с каждым часом, несмотря даже на его полные жарких кошмаров ночи. Энергия, которую он ощущал каждой клеточкой своего будто бы обновляющегося тела, бурлила и билась в нём так, что Гурову порою казалось – ещё мгновение и она выплеснется из него сметая всё, что попадётся на её пути. Стоя у окна набиравшего скорость поезда он чувствовал, как руки его, наливаясь этой энергией, словно бы увеличиваются в размерах, оплетаясь новыми, тугими мышцами, шевелившимися у него под кожей точно змеи. Он сжал в ладони рукоятку, при помощи которой открывалось окно в коридоре и ему показалось, что вместо литого металла у него под пальцами оказался мягкий и податливый воск. Не поверив себе, Гуров отдёрнул руку с изумлением глядя на вмятины, оставленные на поверхности металла его пальцами.

«Этого не может быть, – подумал Гуров, – мне это просто мерещится из-за бессонницы».

Он снова коснулся пальцами поверхности металла, явственно ощущая под ними гладкие округлые углубления.

«Чертовщина какая-то, отчего это на нём могли появиться подобные отметины? Ведь тут нужен, по крайней мере, небольшой пресс или же, на худой конец, увесистый молоток, ведь это не какая-то там тонкостенная трубка, а как-никак литьё», – думал он, озадаченно проводя пальцами по рукоятке.

«Тебе ведь хотелось проверить свои силы, вот и получилось в точности по твоему желанию. Погоди, скоро ещё и не то сумеешь…», – прозвучал у него в мозгу чей-то голос, однако Гуров так и не понял, кто это был. То ли фразу эту прошептал некто посторонний, то ли он сам ответил себе на свой же вопрос.

Но тут двери его купе скользнули в сторону и Анна Александровна, уже успевшая переодеться в тёмно-синий спортивный костюм, приветливо улыбнувшись стоявшему в коридоре Гурову, проговорила:

– Ну всё, можете входить, молодой человек, мы с Николаем Николаевичем уже управились.

Войдя в купе, Гуров сел на своё место, располагавшееся на нижней полке, и принялся глядеть в окно на проплывающие мимо виды однообразных московских окраин. Но вот, пророкотав по короткому мосту, поезд пересёк московскую окружную дорогу, как всегда забитую автомобилями и Москва с её спальными районами и жмущимися к окружной дороге пригородами, наконец-то осталась позади.

– А Вы, молодой человек, отправляетесь в наши края тоже отдохнуть, или же по делу? – спросил Гурова Николай Николаевич.

– Я еду в командировку в Н–скую колонию. Надо там разобраться с одним дельцем, – отвечал Гуров, – хотя признаться, с удовольствием бы отдохнул где-нибудь в тихом спокойном месте и от работы, и от той жизни, которую веду в последнее время.

– Что ж, если сможете задержаться хотя бы денька на два, милости просим к нам в наш городок. Там у нас именно такое тихое место, о котором Вы говорите. Лес – грибной, охота, рыбалка, рыбы всякой полно, раки не переводятся, а это сами знаете, свидетельствует о том, что вода в реке у нас чистая, да и вообще надо сказать экологическая обстановка там у нас не в пример московской. Крупных предприятий нет, так что некому засорять и травить окружающую среду. Одним словом, можно и вправду, как следует отдохнуть, – сказал Николай Николаевич.

– Спасибо, конечно же, за приглашение, я бы с удовольствием, да вот боюсь только, что ничего не получится. Дело, по которому я командирован, довольно запутанное, в нём много неясностей и думаю, что с ним не так-то просто будет разобраться, – вздохнув ответил Гуров.

– Ну, смотрите сами, если надумаете, то – милости просим. Вы нас ни в коем случае не стесните, да и нам, признаться, будет веселей, – сказал Николай Николаевич.

«Надо же, какие гостеприимные! И не боятся приглашать к себе первого встречного, будто не знают, в каком мире живут», – подумал Гуров, а затем голос, пробудившийся в нём несколькими минутами ранее, когда он стоя в коридоре с изумлением разглядывал рукоятку окна с оставленными на ней отметинами, зашептал ему на ухо о том, что может быть ему как раз и не мешало бы воспользоваться этим приглашением, потому что именно там, в маленьком городишке, он наверняка сумеет реализовать все те не дававшие ему в последнее время покоя желания и фантазии, которые грозили, превращаясь в терзавшую его и не имевшую выхода страсть, окончательно лишить Гурова рассудка.

«Соглашайся, соглашайся, – шептал голос, – ну подумай сам, кто там в этом городке сумеет заподозрить в чём-нибудь сотрудника столичной милиции? Ведь там их местные менты наверняка только тем и заняты, что хлещут водку, да щиплют в базарные дни мелких лавочников, да торговок на рынке. По большому счёту никто и не узнает о том, что ты наведывался в гости к этим двоим. Можно нагрянуть к ним неожиданно на ночь глядя так, чтобы они не успели бы ни с кем поделиться новостью о госте, внезапно появившемся в их доме, а с утра пораньше, покуда все вокруг ещё будут спать, незаметно убраться из города. Так что и следов твоих никто не сыщет!».

– Знаете что, – взглянув на своих попутчиков неожиданно сказал Гуров, – а может быть мне и вправду воспользоваться вашим предложением? Необходимо ведь, в конце концов, и отдыхать, не всё же время работать из последних сил. Так что, если вы ещё не передумали – то я согласен!

– Вот и хорошо, – глянувши на мужа, который коротко кивнул ей головой в ответ, сказала Анна Александровна, – в таком случае запишите наш адрес и как нас найти в городе, но я думаю, с этим вы справитесь без труда, потому что городок наш действительно небольшой.

Достав ручку из внутреннего кармана куртки, Гуров аккуратно записал на листке бумаги продиктованный ею адрес чувствуя, как сердце его начинает учащённо биться словно бы от ощущения ждущей его впереди скорой и счастливой встречи. Спрятав записную книжку, он снова стал глядеть в окно и хотя с момента отхода поезда прошло ещё совсем немного времени, желудок его уже начал давать о себе знать, тем более, что в спешке Гуров так толком и не успел позавтракать, проглотив на бегу всего лишь небольшой кусок полусырого мяса – вот и всё. Он с беспокойством подумал о том, что попутчики его, наверняка, совсем скоро примутся угощать его захваченной ими в дорогу нехитрой домашней снедью, при мысли о которой Гурова тут же стало мутить.

«Чёрт возьми! Я ведь совсем не позаботился о том, что буду есть в дороге, – подумал Гуров, – а в этом поезде, как назло, нет вагона-ресторана. На худой конец можно было бы заказать там какой-нибудь бифштекс с кровью, а так придётся всю дорогу сидеть голодным. Но я навряд ли выдержу эту пытку, – думал он, чувствуя, как желудок его начинает сводить лёгкой спазмой, избавиться от которой, как он знал уже по собственному опыту, можно было лишь забив желудок сырым кровоточащим мясом.

Спазмы у него в желудке точно бы в ответ на движения вагона становились всё сильнее и сильнее, так что через какие-то полчаса в животе у Гурова крутило с такой силой, что он, пытаясь не подавать виду, принялся незаметно массировать живот рукой. Однако эта уловка, надо сказать, мало ему помогла, лоб у него совсем скоро покрылся испариной, а лицо побледнело и исказилось гримасой боли, которую он так и не сумел скрыть. Озабоченно глянув на него, Николай Николаевич закрыл дверь купе и обратясь к своей супруге сказал:

– Аннушка, молодому человеку явно не по себе, налей-ка ему нашего соку, он должен ему обязательно помочь.

Услыхав о соке Гуров стал протестующее махать рукой, говоря что-то сквозь стиснутые от боли зубы, но Анна Александровна, не обращая внимания на его протесты вытащила из сумки странный, прямоугольной формы, похожий на термос сосуд, густо увитый переплетением разнокалиберных металлических трубок, и придвинула к себе стоявший на столе пустой стакан. Нажав на какую-то ручку, расположенную в верхней части термоса, она заполнила стакан шипящей струей красной и тёплой жидкости, над которой поднялись еле различимые струйки белёсого пара, и не успев ещё принять стакан из рук мило улыбавшейся ему Анны Александровны, Гуров уже знал наверняка, что в нём была тёплая и свежая человеческая кровь...

К концу дня всё меж ними уже было обсуждено и решено. Попутчики его, не сменяя человеческого облика и всё так же оставаясь приветливыми и заботливыми, посвятили Гурова в суть того плана, который им предстояло исполнить совместно и Гуров не мог не согласиться с тем, что план этот был и прост, и в то же время достаточно головоломен для того, чтобы его можно было бы так просто разгадать. После стакана крови, выпитой им, Гуров почувствовал себя намного лучше, все спазмы и боли покинули его, голова сделалась ясной настолько, что Гурову стало казаться, будто в мире более не осталось вопросов и проблем, которые были бы недоступны его разуму. И всё то, что совсем недавно Гуров считал находящимся за гранью своего понимания, что было погружено в тайну, скрывавшуюся за плотной и тёмной завесой, состоявшей из неведения, сделалось вдруг для Гурова абсолютно ясным и простым, не оставлявшим более никаких сомнений в истинной своей природе.

Впервые за последнее время в душе Гурова, а точнее сказать в том, что от неё осталось, воцарился покой. Он словно бы наконец-то, за долгие и полные страдания дни пришёл к согласию с самим собой. И все те мысли, болезненные и пугающие, говорившие ему о том, что путь, по которому он двигался ведёт его прямиком в ад, остались позади, потухнувши и исчезнув в его недавнем и уже ушедшем от него навсегда человеческом прошлом, к которому он, признаться, и не желал возврата. Уже лежа на своей нижней полке, когда бегущий по рельсам поезд весь отошёл ко сну, Гуров словно бы о чём-то, что было с ним давным-давно, вспоминал своё управление, свою работу в нём, сослуживцев, которые казались ему сейчас маленькими, суетливыми зверушками, смешными и нелепыми, на которых он, неизвестно почему, но должен был тратить бесценное время своего земного существования. И лишь одна фигура Каморина не укладывалась в это новое ощущение о прежней и уже минувшей его жизни. Фигура эта словно бы нависала над Гуровым, над его новой и влекущей к себе судьбою и Гуров чувствовал, как в сердце его просыпается страх перед Камориным, и порождаемая этим страхом жгучая к нему ненависть.

В ту ночь Гуров заснул не скоро, возбуждение, порождённое новыми ощущениями, новыми мыслями, пришедшими к нему, прогоняло сон, и он долго ворочался с боку на бок на жёсткой вагонной койке. Но постепенно стук колёс и мерное покачивание вагона сделали своё дело, и Гуров забылся тихим и лёгким сном, в котором на этот раз ему уже не пригрезился странный, раскалённый докрасна мир, изнывающий под лучами неведомого гигантского светила. Он проспал до самого утра ощущая нечто похожее на ту безмятежность, которая приходит к человеку лишь в раннем детстве, когда ребёнок ещё не перешагнул грани, за которой в душе его разворачивается борьба между Добром и Злом. Так и бедняга Гуров, в сердце которого улёгся, наконец, этот сжигающий человеческую душу огонь, переступив через грань и оказавшись далеко за той чертой, где дано человеку сделать выбор, уже не ощущал ничего кроме равнодушного и пустого покоя, принимаемого им нынче за счастье.

Утро следующего дня выдалось ярким и свежим. Солнце, едва взошедшее над землёй, окрасило лежащие окрестные пейзажи сияющими красками, в которых уже не оставалось места для окутывавшей их совсем недавно ночной темноты. Открыв глаза, Гуров увидел сидевших рядком напротив него Николая Николаевича с Анной Александровной, молча и в упор разглядывавших спавшего Гурова, так что он даже вздрогнул, было, в первое мгновение от этого двойного пристального взгляда.

– Как спалось, молодой человек? – спросил Николай Николаевич, улыбнувшись Гурову.

– Отлично, – ответил Гуров, – давно, признаться, так не спал…

– Это оттого, что всё для вас стало на свои места. Дело в том, что вам нечего больше искать. Вы нашли именно то, к чему и были предназначены ещё до рождения, – сказал Николай Николаевич.

«Неужели ещё до рождения мне уготована была судьба предателя?» – усмехнувшись подумал Гуров, и словно бы отвечая на его мысли Николай Николаевич сказал:

– Какие глупости, молодой человек! О каком предательстве здесь может идти речь. Вы возвращаетесь к своей изначальной природе. Неужели вы думаете, что всё происходящее с Вами – случайно? Я надеюсь, вы понимаете то, что Вы – избранный, и миссия, возложенная на вас чрезвычайно сложна, так что она вряд ли может быть ещё кому-нибудь, кроме вас, под силу, а всё остальное всего лишь иллюзии и заблуждения.

– Давайте завтракать, – вмешалась Анна Александровна, выставляя на стол всё тот же прямоугольной формы, похожий на термос сосуд, называвшийся – сублиматором. В нём из концентрата крови можно было, добавив к нему немного воды приготовить раствор, почти ничем не отличавшийся от свежей человеческой крови.

На вопрос Гурова, где бы он мог обзавестись подобным прибором, Николай Николаевич ответил, что сублиматор этот они оставят ему в подарок, а заправлять его можно будет в любом из тех мест, которые бывшие коллеги Гурова называли между собой – «красными точками». Гуров тут же вспомнил подвал магазина, что располагался неподалёку от его дома и всю ту картину, которую довелось ему там увидеть. Но на сей раз воспоминания эти не вызвали в нём прежней реакции – напротив, он остался к ним совершенно равнодушным, как если бы они касались его визита в обычную мясную лавку, или же в какое-либо иное из подобных заведений.

– Не забывайте только подливать воды. Видите клапан, как только начнёт мигать вот эта лампочка, сразу же отвинчивайте крышку и лейте воду, пока лампочка не погаснет. Концентрата вам хватит ещё на неделю, а потом уж и заправите его. Где заправлять – мы вам подскажем. Но я не думаю, что вы захотите продолжать питаться этим суррогатом, когда имеется возможность использовать свежий продукт, – сказала Анна Александровна глядя на Гурова с многозначительной улыбкой.

– Наверное… Пока ещё не знаю, – отвечал Гуров, пожав плечами.

– А я даже не сомневаюсь, – не сводя с него своего многозначительного взгляда проговорила Анна Александровна.

К двенадцати часам поезд подошёл к той станции, на которой Гурову нужно было сойти, и попутчики его тепло попрощались с ним. Николай Николаевич покинувши купе проводил его до самого выхода из вагона и стоя в тамбуре, махнув Гурову на прощание рукой, крикнул:

– Как только со всем управитесь, сразу же вызывайте нас, как мы и договорились. Не волнуйтесь, всё будет именно так, как мы и задумали!

– Сразу же вызову, – ответил Гуров тоже в ответ махнувши рукою и глядя на то, как поезд, дёрнувшись и пророкотав вагонными сцепками, медленно набирает ход, унося новых его знакомцев по направлению к тому городку, из которого они оба, якобы были родом.

Сунув руку в карман, он нащупал переданную ему небольшую квадратную коробочку с несколькими кнопками на её металлической поверхности, предназначенную для связи с новыми его знакомыми и оглядевшись по сторонам, зашагал к автобусной остановке дожидаться автобуса, который и должен был довезти его до ворот колонии.

ГЛАВА 10

ОТКРОВЕНИЕ

«Годы, проведённые мной в университете, я вспоминаю сейчас с оттенком нежной грусти, той, что обычно сопутствует подобным воспоминаниям, связанным с порою юности, полной надежд и планов, касающихся предстоящей жизни, с тем ощущением новизны и нежданной радости, которая настигает тебя чуть ли не ежедневно, даря новые чувства, впечатления и знакомства. Тем более, что южная кровь, текущая в моих жилах, напоенная избытком гормонов, толкала меня ко всё новым и новым встречам и приключениям, и в этом отношении факультет, на котором я обучался, как нельзя лучше соответствовал моим «жеребячьим» настроениям, благо, так уж повелось, что на «биофаке» испокон веков привлекательных, да и просто красивых девушек всегда было в избытке. Но несмотря на ту бесшабашную жизнь, которую вели все мои сокурсники, я всё же выкраивал время и для учёбы, потому что тайна, стоявшая за фактом возникновения жизни на нашей планете, влекла меня к себе с неудержимой силой. Я был уверен, что мне как никому другому дано было разгадать эту загадку. Во мне, словно бы птенец, вызревающий в яйце, ворочались, готовясь появиться на свет новые знания, присутствие которых я ощущал разве что не физически. Их подспудное существование будоражило моё воображение и я, готовясь к встрече с ними, ждал их появления, вооружившись всеми доступными мне текстами и откровениями выдающихся деятелей биологической науки, в те времена по существу лишь нащупывавших путь, по которому ещё только предстояло пройти всей современной биологии, в том числе и мне.

Время, которое пришлось на окончание мной университета, совпало с расцветом гонений на несчастных советских генетиков и мне, практически сразу же после окончания пятого курса принятому в одну из ведущих лабораторий страны, удалось избежать репрессий и не попасть в лагеря только лишь потому, что к моменту ареста я не успел проработать в этой лаборатории и нескольких дней. Следователей, допрашивавших меня, раздражало то, что я мало подходил для роли обвиняемого или же на худой конец – свидетеля. Они долго пытались выудить из меня нужные им показания, но моё неведение, вероятно, было настолько искренним, что они в конце концов махнули на меня рукой и отлупив для порядку, чтобы я не забывал того, как нужно любить и служить родной социалистической отчизне, отпустили восвояси.

И, как ни странно, день этот оказался одним из самых важных в моей жизни не только потому, что я вновь обрёл свободу, которую в глубине души считал уже для себя безвозвратно утраченной. Случилось так, что по воле Провидения со мной в тот же день произошло ещё одно событие, послужившее началом формирования во мне собственного взгляда на устоявшуюся и казавшуюся незыблемой систему взглядов, доминирующих в современном обществе. Именно тогда я понял, что мы живём в мире неверно истолкованном и лишь подогнанном под систему убеждений, удобную для сравнительно небольшого количества людей, преследующих определённые корыстные цели и корысть эта распространяется в равной степени и на науку, как и на прочие сферы человеческой деятельности. Я брёл по улице хлюпая разбитым носом, из которого уже прекратила сочиться кровь и несмотря на саднящую под переносицей боль, готов был петь от счастья. Потому что разверзшаяся, было, у ног моих пропасть, собиравшаяся уже поглотить меня со всей моей пока что не состоявшейся судьбою, вдруг, неожиданно и словно бы по мановению волшебной палочки сомкнулась, даруя мне надежду на то, что всё ещё может осуществиться в этой, чуть было не ускользнувшей от меня жизни. Я с удивлением и с неожиданно прихлынувшими к сердцу теплотой и умилением глядел по сторонам – на витрины расположенных вдоль улицы магазинов, на автомобили, гудевшие в клаксоны и нещадно дымившие несовершенными своими моторами, на пешеходов, спешащих по каким-то только им ведомым делам. И меня удивляло, что они, эти идущие навстречу мне люди, даже не догадывались о том, какой же страшной опасности удалось мне только что избежать, опасности, скрывавшейся совсем рядом в нескольких сотнях метров от той мостовой, по которой меня нынче неизвестно куда несли ноги. Мне тут же захотелось как можно скорее уйти подальше от этих улиц, прилегавших к огромному, возвышавшемуся над площадью зданию и даже не задумываясь о том, куда же собираюсь держать путь, я побрёл вперёд, покуда не дошёл до Манежной площади.

Сверкнув окошками, к остановке, мимо которой я в ту минуту проходил, подкатил синий троллейбус, и я вместе с несколькими пассажирами, поджидавшими его на углу улицы Герцена, вошёл в него и уселся на свободное сидение, скрипнувшее мне в ответ своими пружинами. Это был один их тех, только что пришедших на московские улицы синих троллейбусов, поражавший меня своей красотой, отличавшей его от деревянных и полудеревянных предшественников, который, к тому же, мог развивать вполне приличную по тем временам скорость – до сорока километров в час. И вот на этой «огромной» скорости он уносил меня вдоль улицы Герцена по направлению к Садовому кольцу, у которого я довольно скоро и очутился. Всё так же не зная почему, я сошёл на углу Садового кольца и перейдя на противоположную его сторону пошёл вдоль Баррикадной не думая ни о чём и понимая, что впереди меня, наверняка, ждёт уйма свободного времени, потому что вряд ли кто-нибудь отважился бы взять на работу человека из той печально известной лаборатории, даже несмотря на то, что мой послужной список в стенах этого безжалостно разогнанного заведения не превышал и нескольких дней. Но тут передо мной возник вход в зоопарк, я недолго думая купил билет и вступил в его пределы, не догадываясь о том, насколько важным для всей моей последующей жизни окажется это посещение.

Поначалу не происходило ничего необычного – я обошёл большой пруд с коллекцией водоплавающей птицы, посмотрел на то, как катает детвору пони, запряжённый в повозку с колёсами на резиновом ходу, прошёлся вдоль клетки с хищниками, и, погуляв по аллеям зоопарка, решил заглянуть в обезьянник. Тем более, что недавно в московской вечерней газете была помещена заметка о том, что в зоопарке у пары орангутангов появился малыш, которого вместе с мамашей уже перевели в общее помещение, где его могут видеть все посетители зоопарка. В обезьяннике, как всегда, толпилось много народу и, конечно же, большинство посетителей находилось у клетки с орангутангами. Они отпускали шутливые замечания и делясь впечатлениями, пытались разглядеть детёныша, чьё маленькое, поросшее рыжей шерстью тельце, самка орангутанга прижимала к своей груди одной рукой, в другой руке она держала большое яблоко и, равнодушно поглядывая на толпящихся у клетки зрителей, жевала его, сплёвывая на пол яблочную кожуру.

Я протиснулся поближе к клетке так, чтобы мне хорошо было видно и мать, и детёныша, но так и не успел их толком рассмотреть, потому что в обезьяннике возникло какое-то движение, а затем раздался строгий женский голос:

– Товарищи, пропустите делегацию! – потребовала средних лет женщина, облачённая в строгий, почти мужского покроя пиджак и тёмную юбку, и толпящиеся у клеток посетители расступились, повинуясь её требованию. Женщина, которая, как оказалось, была экскурсоводом, прошла сквозь образовавшийся людской коридор, а за ней проследовала та самая делегация, которую она только что столь властно требовала пропустить.

– Китайцы, китайцы, – раздался со всех сторон одобрительный шепоток, что было вполне объяснимо, потому что Китай только что присоединён был к социалистическому лагерю и каждый житель нашей страны твёрдо знал, что «русский и китаец – братья навек!», как писали о том все центральные газеты, и говорило, непрестанно, московское радио.

Что это была за делегация, я судить не берусь, то ли это были китайские коммунисты, посетившие Москву, то ли их домочадцы, скучавшие в столице, куда они были эвакуированы из молодой Китайской республики, где до сих пор ещё было неспокойно, но не это привлекло моё внимание к китайской делегации. Я, замерев на месте, не отрываясь глядел на молодую китаянку с маленьким ребёнком на руках, которому навряд ли было тогда более полугода отроду. Ребёнок этот, судя по всему, страдал болезнью Дауна, так как у него была характерная для детей с подобным синдромом внешность, и меня просто поразило необыкновенное сходство между двумя, разделёнными решёткой, малышами. Различия между ними были столь минимальны, что меня просто охватил озноб от предощущения какой-то большой и значительной догадки, что вот-вот должна была появиться средь моих мыслей. И она, не заставив себя долго ждать, осветила мой разум внезапным и ни на что не похожим светом, раз и навсегда оставив в прошлом все те знания, что неустанно вдалбливались мне в голову моими преподавателями и поставив все мои представления о мире, в котором довелось всем нам жить, с ног на голову. Знание, которое возникло во мне словно бы вспышка, было истинным, я понял это уже потому, как учащённо и сладко забилось моё сердце в ответ на эти, внезапно ворвавшиеся в моё сознание, мысли. Оно было непохоже ни на что, даже на то, о чём говорил мне «Белёсый» во время наших с ним бесед, и я понял в тот миг, что он тщательно скрывал от меня что-то, о чём я, по его мнению, не должен был знать. А в голове моей пульсировала всё заслоняющая собою мысль о трёх человеческих расах, населяющих землю – белой, жёлтой и чёрной, и трёх видах человекообразных обезьян – белокожим шимпанзе, жёлтом орангутанге и чёрной горилле, и о том, что подобное совпадение просто не может быть случайным! А из этого вытекало заключение о том, что всё здание современной науки и основанное на нём человеческое мировоззрение не более чем заблуждение, а может быть и прямая, навязанная нам кем-то свыше ложь. Твёрдая уверенность в том, что я волею случая оказался на пороге какой-то большой и неразгаданной ещё тайны, не оставляла меня и покидая зоопарк я уже не сомневался в том, чему будет посвящена вся моя последующая жизнь.

С этого дня, казалось бы, всё изменилось и вокруг меня, да и во мне самом. Глядя по сторонам на тех людей, что окружали меня повсюду, я уже словно бы видел вместо них не прежних привычных и довольно наскучивших мне моих сограждан, а некие иные, гибридные существа, по чьему-то таинственному и неясному умыслу появившиеся на этой планете. Я пытался заглянуть и вглубь себя, надеясь найти там ответы на мучившие меня вопросы, но голоса, звучавшие во мне до той поры, сейчас словно бы смолкли и я не получал никакой информации из тех источников, которые до того обильно снабжали меня знаниями. Ни «Белёсый», ни кто иной из тех зелёных человечков, к которым я успел привыкнуть за долгие годы общения с ними, как привыкают к соседям, живущим с тобою на одной лестничной клетке, не являлись ко мне во все эти полные сомнений дни, так что я, в конце концов, понял, что мне, скорее всего, придётся рассчитывать только на себя и свои силы. Труднее всего мне приходилось оттого, что я ни с кем не мог поделиться этими новыми переполнявшими меня мыслями. Ни мои преподаватели, ни сокурсники, конечно же, не поняли бы меня, сочтя то, о чём я попытался бы им рассказать, в лучшем случае, бредом сумасшедшего, а то и просто накатали бы на меня донос и тут мне уже не удалось бы отделаться одним лишь только разбитым носом. Ведь получалось, что сейчас я замахнулся на один из краеугольных камней того материалистического мировоззрения, на основе которого мои соотечественники намеревались построить «новый мир добра, равенства и справедливости», а я хотел своими злокозненными измышлениями навредить им в этом благородном деле, копаясь в тех проблемах, до которых мне, по их мнению, не должно было быть дела.

И тогда я вновь обратился к книгам, решив прочесть всё, что только было написано на эту столь влекущую меня к себе и волнующую тему. С той поры я на протяжении двух с половиной лет не вылезал из Ленинской библиотеки, в которой появлялся сразу же после лекций в университете и оставался в ней до самого её закрытия. И мало-помалу что-то, какое-то знание, стало складываться из того огромного нагромождения слов и фраз, которыми забита была моя голова под завязку. Конечно же, в числе первых я прочёл работу Дарвина «О происхождении видов путём естественного отбора» и работы прочих дарвинистов и первое, что просто бросилось мне в глаза, это нелепица, являвшаяся одним из фундаментальных принципов теории эволюции, утверждавшая наследование живыми организмами приобретённых в процессе жизни признаков и навыков. Второй, настолько же невразумительный, тезис, лежащий в основании этой теории, говорил о процессе самозарождения жизни на Земле. И для меня стало предельно ясным, что если бы во времена Дарвина было бы известно, что два эти «основополагающих утверждения» его теории ни что иное, как заблуждения автора, то никто, просто-напросто, не взялся бы всерьёз и рассматривать предложенные Дарвиным тексты. Но к тому времени, когда стало известно, что оба эти утверждения попросту игра воображения их создателя, теория эволюции уже занимала господствующее положение в биологии. Хотя, как я понял, и тогда, и сейчас ни Дарвин, ни теория эволюции так и не смогли дать корректного ответа на вопросы, касающиеся происхождения человека и развития жизни на Земле. А то, что эту теорию преподносят как факт, вовсе не делает её фактом, потому что в ней содержится столько остающихся без ответа вопросов, что её, скорее всего, можно принимать только на веру, как какое-нибудь догматическое религиозное учение.

Но всё же, несмотря на огромные сомнения, возникшие в моей душе после того, как я принялся изучать труды Дарвинистов, я задал себе следующий вопрос – что если допустить, что чудо, тем не менее, произошло и жизнь зародилась на нашей планете сама по себе, а первичный океан превратился в то, что эволюционисты называют «органическим бульоном», каковы в этом случае были бы шансы на то, что в этом «бульоне» возникла хотя бы одна белковая молекула? И как ни странно, поиски ответа на этот вопрос оказались не такими сложными, как казалось мне вначале, тем более что к тому времени уже было известно, что для простейшего белкового соединения нужно всего лишь двенадцать разновидностей аминокислот. Помимо этого, уже было подсчитано, что общее число способов их расположения в молекуле равно десяти в трёхсотой степени, а это означало, что в том «органическом бульоне» могло возникнуть десять в трёхсотой степени молекул, по-разному составленных из уже упомянутых мною двенадцати аминокислот. Но тогда получалась замечательная картина – если бы мы учитывали всего по одной молекуле каждого типа, то и тогда общий их вес составил бы десять в двести восьмидесятой степени граммов, а вес самой планеты Земля составляет всего лишь десять в двадцать седьмой степени граммов! А из этого следует, что не то что Земля, но и вся известная нам Вселенная с трудом вместила бы в себя всего лишь по одной молекуле каждой разновидности, превратившись при этом в один простейший белок. Но этого, к счастью, не произошло. Вселенная прекрасно живёт по своим, пока что мало понятным нам законам, вовсе не собираясь превращаться в студень.

Тогда я принялся изучать законы статистики и вероятности возникновения того или иного события и очень скоро наткнулся на так называемый «закон Бореля», гласящий: «события, вероятность которых ничтожно мала, никогда не происходят». И в случае, касающемся «самозарождения» жизни на Земле тоже получились очень интересные и красноречивые цифры. Оказалось, что для нашей Вселенной нижний предел вероятности, при котором может произойти то либо иное событие, равен десяти в минус пятидесятой степени. Но для того, чтобы жить, простейший белковый организм или же простейший клеточный орган должен состоять, как минимум, из двухсот тридцати девяти левосторонне ориентированных белковых молекул и существует всего лишь один шанс из десяти в двадцать девять тысяч триста сорок пятой степени, что это произойдёт. Но этого, согласно закону Бореля, не произойдёт никогда и ни при каких обстоятельствах! Тем более, что для возникновения жизни потребовалось бы множество совпадений, а тут, к сожалению, невозможно даже и одно. К тому же, возникшая живая частица должна быть не просто живой, но представлять собою ещё и «фабрику» по производству других живых клеток, в противном случае жизнь, даже и вспыхнувши, тут же угаснет без следа. Но, как я скоро понял, для эволюционистов ни цифры, ни вычисления, ни простая логика не являлись доказательством, они упрямо продолжали настаивать на том, что жизнь возникла сама по себе из какого-то первозданного хаоса. Впрочем, с не меньшим успехом можно верить и в то, что свалка металлического лома может породить, сама собою, какое-нибудь, пускай даже и несложное, техническое изделие – в виде мясорубки или же детского трёхколёсного велосипеда.

Когда же я спросил у нашего преподавателя по Дарвинизму, как же всё-таки появилась жизнь на Земле, он, состроивши умную мину, ответил мне, что жизнь появилась на Земле очень давно и имела простую форму, считая, вероятно, что дал мне исчерпывающий ответ, словно бы не понимая того, что вместо ответа он занялся простой подменой понятий. Но что значит какое-то мелкое мошенничество, когда речь идёт о святая-святых – теории эволюции, противоречащей, надо сказать, не только законам статистики, логики и молекулярной биологии, но и такому всеобъемлющему закону, как второй закон термодинамики, утверждающему, что сложные системы превращаются в простые, а не наоборот и, следовательно, ни о какой «волшебной» самоорганизации молекул и превращении их в более сложные структуры не может идти речи, если же, конечно, не было некой творческой силы, сумевшей эти превращения произвести. Кстати, и утверждение, прозвучавшее из уст моего преподавателя о том, что «жизнь зародилась очень давно», также вызывает у меня и по сию пору большие сомнения и сомнения эти отнюдь небеспочвенны. Очень многие данные, которых просто не хотят замечать приверженцы эволюционной теории, говорят нам о сравнительно молодом возрасте Земли. К примеру – солевой баланс океанов. Если допустить даже, что первичные океаны были совершенно пресными, а поступление в них солей на всём протяжении существования планеты было сравнительно равномерным, то и тогда оказывается, что современного уровня солёности можно было достичь всего лишь за двести тысяч лет, а не за шестьсот миллионов, как утверждает теория эволюции, а это означает, что для возникновения и развития жизни на Земле эволюционным путём, согласно теории вероятности, попросту не хватило бы времени. О молодости нашей планеты свидетельствует множество и других фактов – это и осадки, формирующиеся за счёт пыли, приносимой в океан с материков и за счёт отмирания микроорганизмов. Если принять за точку отсчёта сроки, называемые эволюционистами, то толщина этих осадков должна была покрыть дно океанов слоем толщиной более чем в тысячу километров. На самом же деле в центре Атлантики их нет вовсе, а у берегов они лишь изредка достигают толщины двух километров. Это и толщина отложений метеоритной пыли, оседающей на поверхность нашей планеты ежедневно в количестве тысячи тонн, которая должна была укрыть Землю сплошной жёсткой стометровой коркой, но этого нет не только на Земле, но даже и на лишённой атмосферы Луне, где эти процессы должны были бы идти значительно быстрее. Это и постоянное снижение напряжённости магнитного поля Земли, измеряемого с 1885 года в различных местах земного шара очень тщательно. И результаты этих измерений показывают, что напряжение магнитного поля снижается с поразительной быстротой – ровно наполовину каждые тысяча четыреста лет. А из этого следует, что возраст нашей планеты мы должны измерять не в миллионах, а в лучшем случае в десятках, или же сотнях тысяч лет. Но и это ещё не все – можно было бы вспомнить и о скорости формирования речных дельт, которые говорят, что сроки их формирования редко превышают сорок – пятьдесят тысяч лет. Это и скорость накопления радиоактивного углерода, который по последним данным накапливается раз в двести быстрее, чем было принято считать до сих пор. И все эти факты говорят о том, что планета наша ещё очень молода и для возникновения и развития на ней жизни за счёт случайных превращений не хватило бы никакого времени. Тем более, что для создания даже из уже существующей клетки сложного организма требуются миллионы и миллиарды превращений, следующих друг за другом в определённой и строжайшей последовательности, а не сами собою и как попало – о чём, совершенно не задумываясь, говорят эволюционисты. И вот, по мере того как я всё дальше и дальше углублялся в проблему возникновения жизни на нашей планете, в голове у меня возникала стройная и последовательная цепочка знаний, свидетельствовавшая о том, что современное здание созданной человечеством науки, в большинстве своём, ложно и умозрительно. И только лишь несколько научных дисциплин сумели избегнуть этой печальной участи развиваясь медленным, но верным путём, проверяемым экспериментами и строгими математическими вычислениями.

Когда же я стал знакомиться с материалами, относящимися непосредственно к происхождению человека, то вопросов, вызывавших у меня недоумение, стало ещё больше. Я понял, что антропологов, занимающихся этой проблемой, мало интересовали факты сами по себе и та истина, которая была в них заключена. На поверку оказалось, что их больше всего заботило только одно – чтобы факты эти не разрушили бы теорию, возводимую ими с таким трудом и с такой беспардонной наглостью по отношению к истине, о которой они, на самом деле, ничего не желали знать. И дело тут было не в ошибках, не в неверной интерпретации полученных данных, а в простой подгонке их под нужные стандарты и даже о прямом подлоге и лжи. Потому что почти все выдвигаемые ими в качестве доказательства своей правоты окаменелости, оказывались, в конце концов, либо подделкой, либо попросту не выдерживали никакой критики при внимательном и беспристрастном их изучении. Упомяну лишь некоторые из них.

Широко разрекламированный череп «пилтдаунского человека», получившего даже для солидности латинское название – «эоантроп», на самом деле оказался обычным вырытым из могилы черепом, к которому какой-то «шутник» прикрепил искусственно состаренную обезьянью челюсть. «Небрасский человек» – которого тоже дружно сватали на роль ещё одного из предков человеческой расы, обозвав его так же весьма научно – «гесперопитеком» даже несмотря на то, что на самом деле ничего, кроме одного зуба не было найдено. Однако, на самом деле, позднее выяснилось, что сей замечательный зуб оказался зубом дикой свиньи. Хотя к тому времени, когда это стало ясным, «учёные» уже успели «воссоздать» по этому зубу «внешность» этого «прародителя человечества». Останки так называемого «яванского человека» – питекантропа, ещё одного «предка» человека, найдены были Эженом Дюбуа на острове Ява вместе с останками людей современного типа, что он, кстати говоря, долгое время скрывал, так как из этого следовало, что та обезьяна, череп которой был выкопан им в месте массового захоронения людей, не могла быть их предком, потому как жила и вероятно погибла в одно с ними время. Об этом говорит и находка так называемого «венгерского человека», отнесённого к «человеку разумному», то есть – современному типу людей и жившему более четырёхсот тысяч лет тому назад, в одно время со своим «предком» питекантропом. Так что все эти австралопитеки, зинджантропы, питекантропы и прочие мартышки на самом деле всегда оказывались не более как некими видами приматов, живших либо в одно время с человеком, либо даже намного позже него. А Провидение, глядя на попытки эволюционистов совместить несовместимое, словно бы в насмешку над ними, постоянно

подбрасывает им новые и новые находки, всё время отодвигающие появление современного человека всё дальше вглубь тысячелетий.

Вот почему, когда я принялся за изучение литературы, описывающей черепа, принадлежащие кроманьонцам, которых, согласно существующей в антропологии классификации, относят к современному типу – «человека разумного», я уже знал, что мне обязательно следует ждать какого-нибудь подвоха со стороны эволюционистов и антропологов и, надо сказать, не ошибся в своих предположениях. Оказалось, что объём мозга у них превышал объём мозга современного человека на целых четыреста кубических сантиметров – почти на треть, а это огромная величина! К тому же выяснилось, что жили эти люди современного типа раньше, чем неандертальцы – тоже считавшиеся одно время предками человека. Но и это ещё не всё. Даже мозг неандертальцев, изображаемых обычно в виде обезьяноподобных чудищ, которыми, кстати сказать, они никогда не были, а были весьма симпатичными ребятами, внешне мало чем отличавшимися от современных людей, превышал объём мозга наших современников в среднем на сто кубических сантиметров. А из этого следует, что если стать на точку зрения эволюционистов утверждающих, что в процессе эволюции живые существа приобретают полезные свойства и избавляются от свойств вредных и мешающих развитию, то получается, что для человека, как для биологического вида, вреден большой объём мозга, а его уменьшение и редукция – благо! Но вот в это, как раз, верится с большим трудом.

В последнее время, когда удалось закончить работы по расшифровке человеческого кода, выяснилось, что отличия генома человека от геномов других видов живых существ в количественном плане, на первый взгляд, не столь велики. От мыши мы отличаемся всего пятью процентами генов, а от шимпанзе немногим более чем одним процентом. Это дало возможность эволюционистам говорить о том, что процесс эволюции налицо и человек наверняка произошёл от обезьяны. Но при этом умалчивается несколько очень значительных фактов. Во-первых, поборники эволюционного учения никогда не упоминают того, что в этом одном проценте, столь воодушевляющем их, кроется сорок миллионов однонуклеотидных, дупликационных и прочих отличий от ДНК шимпанзе, да к тому же обнаружено шесть регионов ДНК, которые вовсе отсутствуют в ДНК шимпанзе. Во-вторых, при подобных подсчётах учитываются всего лишь пять процентов генов из всего генома, так как принято считать, что остальные девяносто пять процентов ДНК это всего лишь «пустынные зоны», не несущие никакой информации, связанной с синтезом белка. Эти «пустынные» участки и «тандемные повторы» даже назвали «паразитическими», хотя проще, как мне кажется, было предположить, что мы просто не в состоянии пока понять, для чего они нужны и за какие функции, помимо синтеза белка, должны отвечать. С таким же успехом можно считать «паразитическим» большую часть объёма человеческого головного мозга по той причине, что физиологи весьма смутно представляют себе то, какими функциями он управляет. В-третьих, и этот факт, признаться, должен нравиться эволюционистам менее всего, оказалось, что помимо шимпанзе на Земле существуют животные, геном которых в процентном отношении отличается от человеческого ещё меньше, чем упомянутый ранее геном шимпанзе – например, южноамериканский гигантский муравьед, не имеющий никакого отношения ни к человеку, ни даже просто к обычным обезьянам. Но эволюционисты молчаливо обходят подобные факты стороной и понятно по какой причине, но, однако, хватит об этом.

Сегодня, когда человечество насчитывает шесть миллиардов человек, трудно представить себе, что оно возникло когда-то всего из нескольких десятков тысяч особей, о чём можно судить по так называемому гену вариабельности. И конечно же, подобный рост человеческой популяции, произошедший по историческим меркам «в мгновение ока», не мог состояться сам по себе без участия некой силы, заинтересованной в подобном росте числа человеческих особей на этой планете. И силой этой, как скоро мне сделалось ясным, были не кто иные, как дэсы. Тем более, что «Белёсый» в тех прервавшихся внезапно беседах, которые он вёл со мной, не раз упоминал о каких-то манипуляциях и экспериментах, которые дэсы проводили с человеческим генотипом. Я долгое время размышлял надо всем этим, пытаясь объяснить себе факты, которые, на первый взгляд, казалось бы, противоречили друг другу. Меня смущали те повсюду возникавшие триады, что мерещились мне, как только я пытался сопоставлять всем давно и хорошо известные данные, имевшие отношение к появлению на Земле человека. Три вида высших обезьян, три человеческие расы, трое сыновей Адама – Каин, Авель и Сиф, трое сыновей Ноя – Сим, Хам и Иафет, всё это казалось мне неслучайным и более походило на ключ, отпиравший двери, за которыми всех нас должна была поджидать тайна – неожиданная и ужасная, как это и оказалось впоследствии. Но главное, что нравилось мне менее всего, заключалось в том, что триады эти противоречили хромосомным сайтам, отвечавшим за наше генетическое происхождение. Разбиваясь на четыре группы, сайты эти свидетельствовали о том, что у современного человечества было не три, как мне того хотелось, а четыре источника, из которых оно и брало своё начало. Какое-то время мне даже казалось, что я иду по неверному и ничего мне не обещавшему пути до тех пор, покуда на глаза мне не попалась статья из какого-то потрёпанного дореволюционного издания, в котором говорилось о Каине, его непонятно откуда взявшейся жене и Каиновой печати, проклятием повисшей над человечеством. И тогда я, словно бы, прозрел!..»

ГЛАВА 11

В САРАТОВСКИХ СТЕПЯХ

У автобусной остановки, к которой подошёл Гуров, топталось в ожидании автобуса изрядное количество народу и Гуров, глянув на расписание, несколько приуныл, потому что автобуса нужного ему маршрута надо было дожидаться более получаса. Смирившись с этим далеко не приятным обстоятельством, он присел было на потемневшую от времени лавку, стоявшую у остановки, и принялся ждать, как тут к остановке, подняв небольшое облачко пыли, подкатил «командирский» УАЗ, из которого выскочил полный, невысокого роста офицер с майорскими погонами на плечах и поспешил прямиком к скучавшему на скамейке Гурову.

– Товарищ, Вы случайно не Гуров Алексей Георгиевич будете? – спросил он, оттирая пот, выступивший на лбу.

– Он самый и буду, – ответил Гуров, ухмыльнувшись, – а Вы, стало быть, из колонии приехали встречать московского «хмыря», нагрянувшего к вам с проверкой?

– Ох, простите товарищ капитан, – словно бы не обратив внимания на язвительный тон Гурова сказал вспотевший от спешки майор, – думал, что загодя поспею к поезду, да вот пришлось дорогою колесо менять.

А затем уж представился:

– Заместитель начальника по режиму майор Хомяков.

– Очень приятно, товарищ майор, – отозвался Гуров, подумав, что майор этот и вправду чем-то напоминает хомяка. Круглый животик его обтянут был зелёным кителем, передние два зуба формой своей напоминавшие резцы, выглядывали из-под верхней губы, щёки пухлые, словно бы лоснящиеся жиром, вздрагивали при каждом его шаге, а в глазках, маленьких и чёрных, которыми он обшаривал фигуру Гурова, сквозило настороженное беспокойство.

– Ну что же, товарищ майор, хорошо, что вы надумали меня встретить, а то ведь я в первый раз в ваших краях. Не знаю толком, как до вас и добираться. Мне в управлении только и сказали, что автобусная остановка рядом с железнодорожной станцией, – садясь в «уазик» на предложенное майором место сказал Гуров.

– Что же мы, товарищ капитан, разве не понимаем? – усевшись рядом с водителем и полуобернувшись к Гурову отозвался майор. – Да к тому же мы всегда гостям рады, пускай даже и тем, что едут с проверками. Тем более, что у нас всё в порядке, всё по уставу, поэтому нам бояться нечего и мы всегда по всем статьям готовы отчитаться.

– Я, собственно, и не сомневаюсь, что это так. Просто в том деле, которым занимается сейчас наше управление, проходят «пальчики» двух ваших клиентов. Сами понимаете, что нас это крайне встревожило и заинтересовало. Вот, собственно, с чем я к вам и прибыл. А всё остальное меня, честно говоря, мало интересует.

– А чьи «пальчики», если, конечно же, не секрет? – поинтересовался толстый майор и в глазах его заплескалось беспокойство.

– Вот этих двух красавцев, – ответил Гуров, протягивая майору вытащенные им из портфеля бумаги.

– Чёрт возьми, но этого никак не может быть! Мало того, что у нас не было никаких ни то что побегов, а даже и попыток покинуть зону, так один из них вообще целый месяц провёл под арестом. Богом вам клянусь, товарищ капитан, целый месяц эта скотина не вылезала у нас из карцера! – потея и крестясь сказал Хомяков.

– Знаю, за то, что он якобы откусил своему сокамернику ухо, – усмехнулся Гуров.

– Да не якобы, а самым натуральным образом откусил. Мы сперва хотели было пришить ухо тому второму у нас на медблоке, но, к сожалению, ничего не вышло. Можем ухо это вам предъявить, оно у нас в банке со спиртом помещается, – сказал майор.

– И не жаль было тратить спирт на такую пакость? – спросил Гуров тоном, в котором майору снова послышалось недоверие, поэтому постаравшись придать лицу своему насколько было возможно правдивое выражение, он сказал:

– Как же можно, товарищ капитан – это ведь вещественное доказательство! Мы просто обязаны были его сохранить.

– Ладно, обязательно взгляну на это ваше доказательство, – сказал Гуров, пряча назад в портфель бумаги и глядя на дорогу, пролегавшую среди засеянных пшеницей полей. – Долго нам ещё ехать, не скажете, товарищ майор? – спросил он, поглаживая лежавший в сумке сублиматор, оставленный ему недавними попутчиками и чувствуя, как в желудке у него снова словно бы что-то засвербило.

– Да не очень, ещё минут двадцать, ну может быть чуть поболее, – ответил майор и затем спросил озабоченным голосом: – а что, товарищ капитан, вас, часом, не укачало ли, чего-то я погляжу, вы какой-то стали бледный?

– Нет, не укачало, просто надоела дорога – то поезд, то автомобиль, хотелось бы уже, в конце концов, добраться до места, – ответил Гуров.

– Ну, сейчас уж доедем – недолго осталось, – сказал майор и вздохнув, верно каким-то своим мыслям, тоже стал глядеть на дорогу.

Наконец, скрепя рессорами «уазик» обогнул большой косогор, тоже засеянный пшеницей и там за косогором, в отдалении, где кончались поля, показались длинные, обнесённые высоким забором строения, от одного взгляда на которые Гурова охватило уныние. Это и была та самая колония, что служила целью его нынешней поездки.

– Вон, видите, товарищ капитан, мы почти, что уже приехали, – сказал майор кивнув в сторону унылых построек, – так что вот-вот будем на месте.

– Это хорошо, – ответил ему Гуров, продолжая поглаживать рукой прячущийся в сумке сублиматор, – а то мне и вправду надо бы с полчасика передохнуть и заняться собой.

– Понимаю, – напустивши на лицо серьёзное выражение и кивнувши для большей убедительности головой сказал майор, на самом деле, как подумал Гуров, совершенно не понимавший того, что было необходимо ему в эту минуту.

По прибытии на место Гуров отметил в канцелярии командировочное удостоверение, а затем уж был препровождён всё тем же майором Хомяковым в примыкавшее к административному корпусу «общежитие», служившее пристанищем для таких же как он командировочных, в котором и разместился в отведённой ему небольшой комнате на постой. Как только майор оставил его одного, Гуров, не тратя времени даром, вытащил из сумки сублиматор, на котором уже мигала красная лампочка и отвернув крышку клапана, налил в него воды из стоявшего на столе прозрачного графина. В сублиматоре что-то зашипело, забулькало, а затем раздался щелчок и лампочка на крышке погасла. Гуров наполнил стакан до краёв и залпом осушил его чувствуя, как по всему его телу словно бы пробежал электрический разряд, а кровь в его жилах точно бы забурлила от переполнившего её адреналина. Спрятав сублиматор в сумку, он поставил её под застланную простым шерстяным одеялом железную кровать и заперев дверь на два оборота ключа направился в администрацию колонии для того, чтобы встретиться там с её руководством.

Майор Хомяков, поджидавший его в приёмной, встретил Гурова как старого знакомого и глянув ему в лицо сказал, перейдя на «ты»:

– Послушай, капитан, у тебя почему-то кровь на нижней губе. Порезался что-ли?

На что Гуров, сделав вид, что не придаёт этому факту никакого значения ответил, что это видать оттого, что он только что брился и чистил зубы после поездки и может быть действительно порезался ненароком, да к тому же у него ещё и дёсны слабые, всегда кровоточат после зубной щётки, вот, наверное, оттого и кровь на губе. Майора, вероятно, вполне устроило подобное объяснение и пропустивши его вперёд он проводил Гурова в кабинет начальника колонии.

Начальник колонии, бывший в чине полковника, с важным видом сидел за столом и делая вид, будто вовсе не ждал московского визитёра, сосредоточенно изучал какие-то бумаги из тех, что аккуратной стопочкой лежали у него на столе. На вид ему было лет за пятьдесят, на висках его белели благородные седины и вообще, признаться, был он довольно благообразен, мало походя на тот образ «тюремщика», каким рисует его подчас нам наше воображение.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться, – затараторил стоявший рядом с Гуровым майор, – проверяющий из Москвы мною по вашему распоряжению встречен и доставлен в расположение вверенного вам учреждения…

На что сидевший за столом полковник, оторвавшись от бумаг, вскинул на вошедших взгляд и сказал:

– Ладно тебе, майор, давай-ка без официозу. Встретил товарища – и молодец, хвалю, – а затем добавил, указывая на стулья, стоявшие вдоль длинного стола, – садитесь товарищи, в ногах, как говорится, правды нет.

И когда майор с Гуровым уселись, спросил глядя на Гурова:

– Ну, что там у вас в Москве приключилось такого, что привело вас в наши края?

– Да вот, приключилось, – ответил Гуров снова принимаясь рыться в своём портфеле, – я думаю что вы, товарищ полковник, в общих чертах уже знаете, по какому поводу я к вам пожаловал?

– Действительно, только в общих чертах, да и то, что я услыхал по телефону от вашего руководства, кажется мне полнейшим абсурдом. У нас возможность побега полностью исключена, а тем более представить такое, что кто-то из заключённых сумел каким-то образом выбраться за территорию, а затем снова вернуться, просто-напросто невозможно, – сказал начальник колонии.

– Конечно же, я понимаю, но ведь можно допустить, что кто-то оказал содействие этим двоим и тогда многое становится понятным и вполне объясняет наличие отпечатков пальцев ваших подопечных на местах преступлений в Москве, – ответил Гуров.

– Я вам знаете, что скажу, молодой человек, – глядя на Гурова с отеческой улыбкой произнёс начальник колонии, – за моих людей я могу поручиться, как за себя самого. Вот почему даже и мысли о том, что кто-то из них мог быть соучастником в этом деле – даже не допускаю. Тут у нас народ работает сотни раз проверенный и в этой части вам искать нечего. А вот о том, что каким-то образом могли наставить там отпечатков, снятых у наших заключённых с помощью герметика, на мой взгляд, вам нужно было бы подумать всерьёз.

– Мы, собственно, не исключали и подобной возможности, и наши эксперты всё не раз и не два проверили на сей счёт. Да только выходит по заключению экспертизы, что отпечатки эти «живые». Вот, взгляните, пожалуйста, товарищ полковник, тут я вам привёз копию заключения для ознакомления, – сказал Гуров протягивая начальнику колонии копию экспертизы. – Видите, тут прямо сказано, что отпечатки эти не могли быть каким-либо образом сфальсифицированы, о чём свидетельствуют и прямые и косвенные данные. К примеру, взаимное расположение отпечатков, угловые соотношения отпечатков пальцев одной руки по отношению друг к другу, и многое другое.

– Да, задали вы мне задачу, – сказал полковник просматривая бумаги, переданные ему Гуровым, – что же это получается, что двое этих «молодцов» в одно и то же время сидели тут у нас и умудрились, тем не менее, совершить шесть зверских убийств?

– К сожалению, приходится думать, что это было именно так, – ответил Гуров, – тем более, что и характер совершения всех шести преступлений мало того, что идентичен, он ещё чрезвычайно похож на то, что творили эти двое на свободе, пока их не задержали и они не попали сюда к вам.

– Но вы ведь современный человек и я, надеюсь, не верите в мистику, а иначе как можно объяснить всё, о чёвВы мне тут рассказываете? – сказал начальник лагеря.

– Насчет мистики – не знаю, но то, что мне придётся задержаться у вас тут денька на два, а то и на три, я уверен, – улыбнулся Гуров.

– Что же, милости просим. Я понимаю, случай из ряду вон выходящий и если что, то и мне не сносить головы, но я вам обещаю, что со своей стороны окажу вам всестороннюю поддержку. Так что приступайте к работе, если надо кого допросить, то пожалуйста, допрашивайте. Всё что необходимо, мы вам предоставим. Майор Хомяков будет держать с вами контакт постоянно. Кстати, прикрепите товарища капитана к нашей офицерской столовой, – сказал начальник колонии обращаясь к майору, – да и вообще, помогите ему освоиться тут у нас на месте. Это для нас с вами всё кажется здесь обыденным и привычным, словно дом родной, а у него, небось, на душе кошки скребут от одной мысли, что придётся проторчать в колонии несколько дней. Так что, будьте с молодым человеком повнимательнее, ясно, товарищ майор? И не забудьте о том, что у нас с вами сейчас намечено важное мероприятие, – добавил он улыбнувшись.

Пухлый майор ответил, что ему всё ясно, взял под козырёк и они с Гуровым покинули кабинет начальника колонии.

– Когда можно будет мне приступить к допросам этих двоих? – спросил Гуров у майора, на что тот отвечал, что это может и потерпеть, а сейчас руководство колонии хотело бы пригласить его на небольшой обед. Тем более, что и время как раз подоспело, да к тому же уж всё готово, стол в офицерской столовой давно накрыт и только их и дожидается.

«Вот чёрт! Придётся теперь давиться теми разносолами, которыми меня, конечно же, примутся здесь пичкать и неизвестно как ещё их воспримет мой желудок. Того и гляди, заблюю им всю столовую, чёрт бы их побрал!», – подумал Гуров и вздохнув, побрёл вслед за майором, понимая, что на сей раз ему уж наверняка не удастся отвертеться.

А в столовой его и вправду уже ждал накрытый, уставленный водочными и коньячными бутылками стол и глянув на стоявшие по столу тарелки с закусками Гуров несколько успокоился, отметив для себя, что мясных закусок было предостаточно.

«Стало быть, буду пить водку и заедать одним только мясом, а там уж посмотрим», – подумал Гуров и уселся за стол по правую руку от начальника колонии, вошедшего в столовую вслед за ними через какую-то пару минут.

Он так и поступил. Сославшись на то, что якобы страдает от язвы желудка Гуров сказал, что некие, выдуманные им тут же, врачи будто бы запретили ему употреблять какую-то бы ни было иную пищу кроме мяса. Поэтому, понемногу попивая водку он зажевывал её то куском ветчины, то буженины прислушиваясь при этом к своему желудку с тем, чтобы если наступит вдруг критическая минута, успеть выскочить из-за стола и выбежать из столовой. Но по счастью для Гурова всё обошлось без происшествий. Обед протекал довольно гладко, начальник колонии выпил несколько тостов за гостя из Москвы сказав о том, что они необыкновенно рады принимать у себя такого замечательного, как Гуров, молодого офицера, в котором он видит достойную смену им, старикам, отдавшим всю свою жизнь служению в органах правопорядка. Прочие офицеры, присутствующие на обеде, вторили ему, так что у Гурова скоро стало складываться впечатление, что та проверка, с которой он прибыл сюда из Москвы, была для руководства колонии одним из самых счастливых дней в их жизни. От выпитой водки он захмелел, у него зашумело в голове, а потом, сам не зная как, он проснулся вдруг у себя в комнате. За окном уже стояли сумерки, голова у него от большого количества спиртного, выпитого им, попросту раскалывалась, во рту пересохло и наклонившись вниз, он принялся шарить рукой под кроватью, стараясь нащупать спрятанную там сумку с сублиматором, но её на месте уже не было.

– Ну что, налить стаканчик? – вдруг услыхал Гуров чей-то насмешливый голос, прозвучавший из царившего в комнате полумрака.

Глянув в угол, из которого донеслись слова, Гуров увидел возвышавшуюся над стоявшим там покрытым скатертью столом человеческую фигуру, черты которой размывала стоявшая в комнате темнота.

– Кто вы? – спросил Гуров, чувствуя, как боль барабанами застучала у него в голове и удивляясь глухому и незнакомому звучанию своего собственного голоса.

– Я-то – кто надо, а вот ты кто – молодой человек? – снова прозвучал голос из угла комнаты.

– Я – Гуров Алексей Георгиевич, прислан к вам из Москвы с проверкой, – ответил он, чувствуя, как заломило от боли глазные яблоки и откинулся на подушку надеясь, что боль отступит.

– Это мы уже слышали, – снова донеслось из угла, – а штуковина вот эта у тебя откуда?

С трудом повернув голову так, словно бы боясь расплескать переполнявшую её боль, Гуров увидел блеснувший в темноте увитый трубками корпус сублиматора и рывком заставил себя подняться с постели. Превозмогая боль, он двинулся в сторону тёмной сидевшей в углу фигуры с тем, чтобы вернуть себе сублиматор, от которого теперь зависела значительная часть его существования и тут навстречу ему из мглы, разливавшейся по комнате, угрожающе полыхнул зелёным призрачным светом взгляд двух жутковатых глаз. Чувствуя, как головная боль покидает его, уступая место яростному возбуждению, Гуров опустился вдруг на четвереньки и бросился в угол распластавшись в длинном кошачьем прыжке и тот, сидевший в углу, тоже, не мешкая, кинулся на Гурова. Они столкнулись в воздухе и уже падая на пол Гуров почувствовал, как впиваются в него острые когти соперника и сам в ответ на жгучую, пронзившую его боль, принялся вгрызаться в жёсткое и жилистое оказавшееся под ним тело, стремясь добраться до горла своего врага. Он снова ощутил в себе ту пробудившуюся в нём во время поездки огромную силу, чувствуя, как всё его туловище оплетается новыми, неведомыми доселе, и словно бы появляющимися откуда-то из глубины мышцами.

Свет от фонаря, горящего снаружи, скользнул в окно высветив на полу комнаты длинный жёлтый прямоугольник и Гуров, клубком катавшийся по полу вместе с неизвестным, который стал заметно ослабевать стиснутый его объятиями, попав в пределы этого светлого пятна увидел перед собою изменившееся, но всё же ещё вполне узнаваемое лицо майора Хомякова. Те два передних его зуба, что делали его и впрямь похожим на маленького безобидного грызуна, превратились сейчас в пару острых, конической формы, клыков, которыми он безуспешно пытался дотянуться до Гурова. Но Гуров, не дожидаясь его укуса, сам ухватил мощными своими челюстями хрупкую, запружинившую у него под зубами, гортань майора начав сжимать её всё сильнее и сильнее так, что противник его захрипел и стал судорожно хватать воздух оскаленным зубастым ртом.

– Не убивай…, – прохрипел майор сквозь стиснутое горло, – я просто хотел проверить тебя. Не убивай…

И Гуров неспешно и нехотя отпустил его горло, потому что уже предвкушал то, как сомнётся и захрустит у него под зубами гортань майора, наполняя ему рот свежей и горячей кровью противника, которого он уже считал своею добычей. Это новое, похожее на счастье, чувство переполняло Гурова, заставляя не думать о тех последствиях, что могли ждать его, вздумай он на самом деле перегрызть майору глотку. Всё его существо трепетало от страстного желания вспороть и разорвать мышцы и кровеносные сосуды, располагавшиеся на шее у Хомякова. В эти мгновения Гуров ощущал себя мощной предназначенной к убийству машиной, не ведающей ни страха, ни угрызений совести. Но в то же время какое-то странное и точно бы позабытое настроение возникло у него где-то в той части его сознания, которое ещё заставляло Гурова осознавать себя человеком. Промелькнул тут перед его внутренним взором внезапной и тёплой картиной далёкий летний полдень из давно и безвозвратно уже ушедшего его детства и Гуров словно бы увидел, как склонившаяся к нему мать, погрозив пальцем, гладит его по детской головке своей прохладной и мягкой ладонью, выговаривая ему за какую-то, сейчас уже напрочь забытую им, детскую шалость.

С глухим ворчанием выпустил он глотку Хомякова из своей пасти и, сверкая глазами, в которых плескалась ненависть, медленно поднялся с пола, оставаясь напряжённым и готовым к тому, чтобы снова вцепиться и в без того уже как следует потрёпанного им майора. Шагнув к столу он схватил стоявший на нём сублиматор и не сводя взгляда со всё ещё лежавшего на полу и тяжело дышащего соперника, спрятал сублиматор в сумку и задвинув её как можно глубже под кровать спросил у майора, с трудом ворочая языком:

– Чего это ещё за проверки такие? Твоё счастье, что я не успел выдрать тебе глотку, сука, но гляди, в следующий раз тебе не поздоровится. Запомни как следует, понял?!

– Понял, – кряхтя и садясь на стул отозвался Хомяков, – просто нам надо было знать, что ты не сдашь нас в самый последний момент. Вот потому и решили пойти на этот шаг. Сам должен понимать, что от того, как мы сейчас сработаем, зависит судьба всей нашей расы, да и твоя тоже, мы ведь больше не можем читать твои мысли без твоего на это согласия. Сейчас у тебя уже во многом иная генетика, вот в чём проблема, потому-то и понадобилась эта проверка. А сублиматор мне твой не нужен, на кой он мне хрен, когда здесь в колонии этой крови столько, что хоть залейся. Кстати, если хочешь, то могу и тебе нацедить «свежачка». Это не то, что твой суррогат из этой консервной банки с подогревом.

– Ладно, потом нальёшь, когда всё провернём, – отозвался Гуров, – так что давай думать, когда и как будем изымать отсюда тех двух «козлов».

– Да чего там думать, можно сегодня же ночью. Выведу их во двор, а ты вызовешь корабль – вот и дело с концом.

– Хорошо, – сказал Гуров, – тогда давай сверять часы и договариваться в отношении времени.

– Ну, давай договариваться, – потирая шею усмехнулся Хомяков и глянув на часы спросил, – в два часа ночи тебя устроит?

– Устроить то оно меня устроит, только ты мне вот что скажи – для чего это я вам в этом деле понадобился, если ты, как оказалось, здесь обретаешься? – спросил Гуров с недоверием поглядывая на майора.

– Ну мало ли кто и где обретается. Я ведь только и могу, что тебе здесь подсобить. А там, в Москве, тебе, как говорится – и карты в руки. Тем более, что этот ваш Каморин передал все полномочия, связанные со всеми этими убийствами, тебе. Ты всё о них уже знаешь. Знаешь где, когда и каким образом то или иное убийство было совершено. Так что тебе только и останется, что пройтись с этими двумя уродами по известным адресам и сделать всё, что требуется. Отправим мы вас отсюда на полтора месяца назад, и вы всё там как надо «нарисуете». А потом пускай в вашем управлении головы ломают, каким образом такое могло произойти и как это двое садистов, которые безвылазно сидели в колонии, сумели наследить своими пальчиками во всех этих московских квартирах.

– Ладно, всё будет сделано так, что и комар носу не подточит, только и вы должны будете вернуть нас сюда после того, как мы решим там, в Москве, все ваши проблемы именно в сегодняшний день и в то же самое время, из которого отправите нас в прошлое так, чтобы никто даже и не заметил бы нашего отсутствия, – сказал Гуров.

– На сей счёт можешь даже не волноваться, – успокоил его майор, – нам совсем не нужно, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил. Так что давай, не боись, всё будет в порядке.

Договорившись таким образом встретиться в два часа ночи во дворе административного корпуса, куда Хомяков должен был привести обоих заключенных, они с майором распрощались для того, чтобы уже через несколько часов встретиться вновь. Вытащив из-под кровати сумку с сублиматором Гуров наполнил стакан хлынувшей из его носика тёплой кровью и выпив его, снова ощутил знакомый ему уже прилив сил. Головная боль, мучившая его всего лишь какие-то двадцать минут назад, исчезла без следа, времени до назначенной встречи оставалось ещё много и поэтому Гуров, которому вовсе не хотелось возвращаться в кровать, решил приступить к написанию отчёта о якобы проведённой им в колонии тщательной проверке, не выявившей, к сожалению, никаких нарушений.

Когда отчёт в общих чертах был закончен, так что оставалось только перепечатать его на машинке, Гуров сложил исписанные листки в свой портфель и глянув на часы увидел, что времени у него оставалось совсем немного. Он заправил измятую постель, накинул куртку на плечи и прихватив с собою своё милицейское удостоверение вышел на освещённый фонарями двор. Вокруг зоны стояла глубокая летняя ночь, лёгкий ветерок приносил с полей, расположенных поодаль, запахи цветущих степных трав, среди которых прятались неведомые Гурову ночные насекомые, чьи негромкие песенки долетали сюда из-за высокого отороченного колючей проволокой забора. Мелкая мошкара, вперемешку с ночными бабочками кружила вокруг расположенных на столбах фонарей и время от времени, ожегши крылья о раскалённое сверкающее стекло, то одно, то другое насекомое падало на землю, трепеща крылышками по мелкому щебню, устилавшему всё пространство двора. Нащупав в кармане куртки ту самую металлическую коробочку с кнопками, которую получил в поезде от двух своих попутчиков, Гуров остановился в тени, отбрасываемой углом административного корпуса, и принялся ждать. Ровно в два часа по полуночи в дальнем конце двора показалось три фигуры, неспешной походкой приближавшиеся к зданию, в тени которого хоронился Гуров и распознав в одной из них фигуру Хомякова, Гуров вытащил из кармана коробочку и несколько раз нажал на центральную кнопку, расположенную на её поверхности. Коробочка еле слышно загудела и завибрировала в его ладони, а затем секунд через десять гудение с вибрацией прекратились, и Гуров увидел, как прямо над его головой, словно бы из ниоткуда, материализовался средних размеров НЛО, из днища которого вырвался столб бело-голубого света. Свет этот был настолько ярким, что казалось, будто сделалась видной каждая травинка и каждый камешек на этом освещённом клочке затерянного где-то в саратовских степях пространства. Тень, отбрасываемая углом здания, исчезла, растворившись в ярких заливающих всё кругом лучах и Гуров поспешил к НЛО, тем более что и майор, увидев его стоящим у стены, призывно замахал ему рукой. Гуров вместе с майором и двумя одетыми в чёрные робы уголовниками вошёл внутрь бело-голубого луча и его потянуло вверх к раскрывшемуся в днище НЛО люку.

Внутри корабля, вопреки ожиданию, он увидел отнюдь не «зелёных человечков», а всё тех же недавних своих попутчиков – Николая Николаевича, с мило улыбавшейся Гурову Анной Александровной.

– Здравствуйте, здравствуйте, – приветствовали они Гурова и уголовников так, словно бы эти двое сумрачного вида с бритыми головами мужчин были их давними и добрыми знакомыми.

– Товарищ майор, я надеюсь, вы изложили нашим гостям суть предстоящего задания? – спросил Хомякова Николай Николаевич.

– Так точно, товарищ полковник, – приложив руку к козырьку фуражки ответил майор, – всё объяснил в пределах доступной мне информации. Сказал, что необходимо устранить несколько окопавшихся в нашей столице западных агентов и что в случае успешного завершения задания обоим скостят срок по максимуму.

– Ну что же, раз так, то не будем откладывать дело в долгий ящик, – сказал Николай Николаевич и принялся колдовать с какими-то кнопками и рычагами на пульте управления.

– Однако я, конечно же, дико извиняюсь, гражданин начальник, – вступил в разговор один из двух уголовников, – но какая-то у вас посудина необычная и что-то я таких раньше не видывал. Разве что только в кино про инопланетянов.

– Ничего необычного в нашей «посудине» нет. Это наши секретные летательные аппараты, а про инопланетян мы специально распространяем дезинформацию, чтобы как можно дольше сохранять эти секретные технологии в тайне, – ответил недоверчивому зеку Николай Николаевич.

– Послушай, Зыков, я ж тебя предупреждал, чтобы без лишних вопросов. Сказал, что будете выполнять спецзадание ФСБ и ты мне обещал, что будешь вести себя как подобает, а не нравится, то враз отправлю тебя назад, тем более что на твоё место немало сыщется охотников, – делая сердитое лицо проговорил Хомяков.

– Да я что, я ничего, гражданин начальник. Мне всё равно, что ФСБ, что инопланетяны, да уж больно занятная тарелочка, я ведь и вправду никогда такой не видал, вот и спросил, безо всякой задней мысли.

– Ох, Зыков, мысли мне все твои известные – и задние и передние, не надо было тебя с собой брать, да вот товарищ полковник настоял на твоей кандидатуре. Сказал, что ты именно тот, кто нам и нужен. Так что смотри, не ерепенься, чтобы не пожалеть после, – снова сказал Хомяков, а сам глянув в лицо Гурову заговорщицки ему подмигнул. И Гуров тут же услыхал прозвучавшие у него в голове слова.

«Придётся втюхивать им всю эту ерунду и про ФСБ, и про особой важности задание, так что и ты тоже давай, включайся, подыграй нам как следует, тем более что я им сказал, что будут они действовать под руководством «майора госбезопасности», то есть под твоим. Поэтому, будь добр, обращайся к тому, кого ты знаешь, как Николая Николаевича не иначе, как – «товарищ полковник». Договорились?».

«Договорились», – подумал Гуров ему в ответ.

– Ну, вот и хорошо, – сказал Хомяков вслух, а затем, снова обратившись к зекам, произнёс, – в деталях вам всё обскажет товарищ Гуров, он и будет руководить всей операцией. А сейчас, стало быть, полетели на базу. Там вас, кстати, и приоденут, как следует. Не ходить же вам по Москве в таких робах.

И рванувшись с места, НЛО помчался на огромной скорости куда-то на юго-восток, так что минут через десять Гуров увидел развернувшуюся внизу под ними панораму, состоявшую всю сплошь из горных цепей и массивов, что сменяя друг друга гряда за грядой уходили, насколько хватало взгляда, к самому краешку земли.

– Гималаи, – произнёс молчавший до тех пор Николай Николаевич, – можно сказать, прилетели. Сейчас через пару минут будем на месте.

Плавно скользнув вниз, НЛО стал снижаться по направлению к располагавшейся к ним ближе, нежели остальные, горной гряде, за которой открылась прятавшаяся от посторонних глаз лощина, где, как догадался Гуров, и помещалась база дэсмодов.

ГЛАВА 12

КАИНОВА ПЕЧАТЬ

«В течение тех, более чем двух лет, что просиживал я штаны за изучением всевозможных текстов, имевших хотя бы какое-то отношение к интересовавшей меня тематике, ни «Белёсый», ни кто иной из его собратьев так ни разу и не явились ко мне. Те горячие диалоги, что когда-то заперевшись в своей комнатке вёл я с ними, ушли в прошлое и мать моя могла наконец-то вздохнуть с облегчением, ибо нескончаемая её тревога по поводу нездоровой моей психики постепенно улеглась, и она совершенно уверовала в то, что её бедный и «чокнутый» сын поправился благодаря какому-то произошедшему с ним неведомому ей чуду. Признаться и у меня вовсе не возникало желания снова встречаться с моими «зелёными приятелями», хотя я и успел привыкнуть к их присутствию за те годы, что минули с момента первой моей встречи с ними, закончившейся перелётом на их лунную базу. Но я по сию пору испытывал огромное разочарование по отношению к ним. Разочарование, возникшее в моей душе в ту минуту, когда я сумел осознать ту истинную роль, что играли дэсы в моей, ещё довольно юной, жизни и жизни всего населявшего эту несчастную планету человечества.

Ощущение ужасного унижения, проснувшееся во мне в тот момент, было живо и по сию пору и стоило мне лишь подумать о дэсах, как оно снова жгучей волной заполняло все моё существо так, что слёзы тут же готовы были навернуться мне на глаза от непереносимого чувства несправедливости по отношению к моему биологическому виду, несправедливости, в которой я готов был в те годы винить кого угодно и, конечно же, в первую очередь Господа Бога. Должно было пройти ещё немало времени, прежде чем я понял, что же на самом деле произошло с человеком и с человечеством и во что они были превращены стараниями все тех же дэсов, извративших подлинную человеческую природу в соответствии со своими чудовищными и жуткими потребностями. Тогда я ещё и не догадывался о существовании созданной дэсами Сети, для которой все мы были не более чем расходным материалом. Однако уверенность в том, что интерес дэсмодов к нашей планете скрывает за собой какую-то неведомую мне покуда тайну, уже окрепла во мне, хотя я тогда ещё и вообразить себе не мог того, чем на самом деле занимаются дэсы на Земле.

Но вот по прошествии тех двух с половиной лет, что посвящены были поиску ответов на вопросы, лишавшие меня покоя, я наконец-то сумел выстроить в своей голове некое подобие системы, где мне если и не удалось связать между собою все концы интересующих меня проблем, то хотя бы более или менее внятно объяснить себе то, что до сей поры не поддавалось объяснению. Меня совершенно не смущало то, что сия конструкция, в основе которой лежали доступные мне на то время знания и факты, могла выглядеть на чей-нибудь сторонний взгляд не более чем параноидальным бредом, потому что отказать ей в логике и последовательности было нельзя. А это уже было что-то! Впоследствии данные генетического анализа подтвердили мои ранние умозрительные догадки, но и сегодня я знаю, что стоит мне объявить о тех давних моих выводах, выставив их на всеобщее обозрение, как меня тут же вырядят в сумасшедшие. Даже несмотря на то, что все мои работы и открытия, позволившие в конечном итоге создать то, что условно можно было бы именовать «генетическим оружием», базировались на этом, созданном мною ещё в юности интеллектуальном фундаменте, который мне приходилось скрывать всю мою жизнь зачастую и от близких мне людей.

К слову сказать, после того как я утвердился в своих выводах, представляя в общих чертах то, чем и как буду заниматься в дальнейшем, дэсмоды вновь возникли в моей жизни, но тогда я уже знал, что им от меня нужно. Они, конечно же, были прекрасно осведомлены о том пути, которым предстояло мне пройти и поэтому решили возобновить надо мною свой контроль. Но на сей раз я уже обладал, пускай и небольшим, но преимуществом по сравнению с теми прежними моими отношениями с зелёными человечками, когда я считал контакты с ними чуть ли не Божественным даром, столь выгодно отличавшим меня от остальных моих сограждан. Теперь же всё было по-иному – я уже не доверял дэсам, прекрасно зная им цену, но помимо этого я был уверен ещё и в том, что дэсам не так просто будет справиться со мной, потому что моя необыкновенная генетическая природа, о которой «Белёсый» упоминал во время наших бесед не раз, была мне в том порукою. Более того, к тому времени я сумел уже разобраться, в чём состояла эта природа. И если поначалу это знание, внезапно пришедшее ко мне словно озарение, встревожило меня, то теперь дух мой укрепился этим открытием по той причине, что я уже знал наверняка, что это такое – быть сыном Божьим. Я знал, что в отличие от огромного большинства людей, заселивших эту планету, я свободен от того, что называлось «Каиновой печатью», она не лежала на мне неистребимым проклятием, ибо в жилах моих не текла та проклятая Господом кровь братоубийцы, с которого и началось истинное падение человечества, более страшное, чем то можно было себе вообразить. И все эти, казавшиеся мне когда-то вымыслом, тексты из книги «Бытия» обросли для меня вдруг плотью и кровью реальных фактов, чьи корни уходили не только в глубокую древность, но и в хитросплетения цепочек ДНК, смысл которых с каждым днём становился для меня всё более и более понятным.

Долгое время я никак не мог взять в толк, почему всемогущему создателю, в чьём промысле я давно уже не сомневался, понадобилось несколько попыток для того, чтобы на земле появилось возлюбленное чадо его – человек, о чём говорили многочисленные антропологические находки. И если большая часть из тех данных, которыми оперировала антропология, не выдерживали критики, то факт существования на земле двух типов людей, которые мало чем отличались друг от друга, трудно было оспорить. Я, конечно же, имею в виду кроманьонца и более раннего нашего предка неандертальца, объём черепа которого, как я уже говорил, превосходил объём черепа современного человека. Неандерталец в сравнении с кроманьонцем обладал несомненным приоритетом. Он первым появился на этой планете и поэтому, вполне логично было бы предположить, что именно он и был той самой первоначально сотворённой формой человека разумного, которому и была заповедана Земля. Но отчего и почему, в таком случае, возникла ещё одна форма человека разумного, та, что сегодня расселилась по всем земным материкам? Что же произошло в самом начале времён такого, что могло привести к столь незавидному положению, в котором нынче оказалось и само человечество, страдающее от перенаселения и недостатка ресурсов, да и вся планета, которую человек не просто эксплуатирует, а, можно сказать, уничтожает, ведя её к верной гибели и словно бы паразитируя на ней. Я часто с удивлением думал о том, что тот гигантский, вселенского масштаба разум, создавший эту фантастически сбалансированную систему, которая зовётся планетой Землей, не мог допустить столь досадной ошибки, в результате которой любимое его создание, человек – «князь века сего и владыка видимого», превратился в злобное и недалекое существо, чья деятельность целиком направлена на дестабилизацию не только биосферы, но и всей планеты в целом. Для того чтобы произошёл столь очевидный и фатальный сбой в развитии Земли, должна была быть какая-то причина, какой-то фактор, привнесённый извне, которым всё это можно было бы объяснить. Вот тогда-то в руки мне и попала та самая статья из потрёпанного дореволюционного журнала о Каине, Каиновой печати и Каиновой жене, и я по сей день не сомневаюсь в том, что кто-то мне её словно бы специально подсунул.

Удивительное дело – Каин, проклятый Господом за убийство брата своего Авеля, оставив родных ушёл в землю под названием Нод, которая располагалась там, где нынче находятся территории северной Индии и Тибета. И уже там обрёл жену, которую звали по преданию то ли Калмана, то ли Лилит. Каким образом это могло произойти, неясно, если изо всех людей, живших в то время на земле только и были, что его родители – Адам и Ева. В одном из пересказов «Книги Ламеха», написанной внуком Каина, говорится о том, что придя в землю Нод взял Каин себе жену из «тьмы бесовской, ибо не было в той земле жён человеческих». От этого брака и произошёл род лукавых каинитов, искусных в ремёслах и искусствах. Затем Каин возвёл город каменный, назвав его Енох, в то время как Адам с Евой и третий их сын Сиф жили ещё в кущах и шалашах, не зная иных построек. Число потомков Каина стало быстро расти, они скоро начали селиться повсеместно, вступая в браки с сыновьями Сифа и Адама, о чём с сожалением говорится в книге Иуды – « …сыновья Божьи развратились, женившись на дочерях Каиновых…». Иными словами, речь здесь шла о смешении двух или же нескольких исходных геномов, в результате чего и появилось на Земле то существо, которое мы и считаем современным типом человека.

Прочтя эту небольшую статейку, я понял, что митохондриальная ДНК, прозванная «геномом Евы» и присутствующая в генотипах всех современных людей, должна на самом деле называться «геномом Калманы» или же «геномом Лилит» в зависимости от того, как на самом деле звали ту библейской давности жену Каина. О том, что это именно так, говорил ещё и тот факт, что библейский праотец Ной был сыном Ламеха и правнуком Каина, а сыновья Ноя Сим, Хам и Иафет, те самые, что послужили началом всему современному человечеству, заселившему Землю после потопа, приходились Каину праправнуками и, стало быть, также являлись носителями того смешанного гибридного генотипа, возникшего в результате брака между сыном Адама и женской особью, происходившей из некоего «бесовского племени».

Интересно также и то, что генетический анализ генома неандертальца обнаружил в его генотипе митохондриальную ДНК совершенно иного типа, не имеющую никакого отношения к «геному Евы», что содержится в генотипе всех современных людей, являющихся по существу ни чем иным, как каинитами. Или же, иными словами, гибридами между исходной человеческой формой и чем-то чужеродным, что было привнесено в наш генотип теми, кто хотел превратить человечество в поголовье. И конечно же, этими неведомыми «творцами» нового человеческого племени могли быть только дэсы.

Теперь всё стало для меня на свои места. И три вида высших обезьян, чьи геномы, совершенно очевидно, были использованы дэсмодами при селекции того самого «бесовского племени», к которому принадлежала Каинова жена, и три расы современного человека, полученные с использованием этих обезьяньих генов, и четвёртый источник, которым, конечно же, был неандерталец, всё обрело наконец-то свои законченные очертания. Я помню, как сердце моё в тот момент словно бы остановилось от ощущения нависшей надо мною страшной тайны, от которой, я чувствовал, будет теперь до конца моей жизни зависеть не только моё существование, но и жизнь многих и многих людей, которых я пока ещё даже и не знал. Тех, что будут работать вместе со мной ища ответы на вопросы, которые поставило передо мной это новое, внезапно открывшееся мне знание. И ещё я ощутил, как безмерной глубины одиночество разверзается у меня где-то под самым сердцем.

«Так значит, таких как я рождается всего лишь около двух процентов, – подумал я, с горькой усмешкой вспоминая один из моих последних разговоров с «Белёсым», – что же, не так уж и плохо. Стало быть, если сейчас человечество насчитывает около двух миллиардов человек, то нас должно быть на земле миллионов сорок – не так уж и плохо…»

Я уже был полностью уверен в том, что в моём генотипе отсутствует эта пресловутая митохондриальная ДНК, которая словно бы червь источила природу огромного числа несчастных и не ведающих ничего о преследующей их от рождения беде людей. Та самая митохондриальная ДНК– «геном Евы», которая, по сути, и являлась настоящей Каиновой печатью, проклятием повисшей надо всем родом человеческим, низведённым дэсами до уровня разводимых ими на убой животных.

Последние мои сомнения в собственной правоте исчезли, когда я снова, словно бы случайно, наткнулся на изданную в 1929 году работу Уича, в которой он впервые описал симптоматику наследственного заболевания, позднее названного «ангидротической эктодермальной дисплазией», сокращенно АЭД, и симптомы эти оказались более чем красноречивыми. Их описание просто-напросто поразило меня, потому что они недвусмысленно свидетельствовали о том, что в генотипе современных людей прячется тот самый, проклятый Богом набор чуждых человеку генов, который время от времени всё же рвётся наружу, заявляя о себе настолько ошеломляющими внешними проявлениями, что мне кажется только слепой не сумел бы увидеть их прямой связи с дэсмодами. И самое интересное, что проявление подобных симптомов, как выяснилось позже, напрямую связано было с женской Х– хромосомой, то есть наследование признаков всегда происходило только лишь по женской линии.

Симптомы эти могут быть проявлены более или менее ярко, присутствуя в той или иной комбинации, но порой они встречаются все вместе и тогда глазам нашими предстаёт несчастное существо с синеватой, покрытой мелкими, размером с овсяные хлопья чешуйками кожей, часто с полным отсутствием, или же с незначительным количеством заострённых конической формы зубов, расположенных в передней части узких челюстей на месте, где обычно у человека находятся резцы или же клыки, с маленьким ртом, узким щелевидным носом, увеличенным складчатым языком, расщеплённым мягким нёбом и нёбным язычком, утолщёнными ногтями и полным отсутствием волосяного покрова и потовых желез. Всё почти как у дэсов.

Теперь я уже больше не сомневался в правильности избранного мною пути, даже несмотря на то, что основной вектор его лежал в направлении, противоположном тому, по которому развивалась современная мне научная мысль. Я понимал, насколько трудно будет мне жить и работать, познав те тайны жизни, в которые я волею Провидения оказался посвящён, но в то же время я не мог отказаться от того, что считал Истиною, потому что чувствовал, что Истина эта дарована мне не просто так, что подобные знания приходят лишь к избранным и что подобная избранность накладывает на меня особые обязательства. Жизнь моя уже больше не принадлежала мне, я не мог поступать с нею так, как поступает со своими жизнями большинство людей, у жизни моей было предназначение и предназначение сие было сродни проклятию, которым я был связан от рождения и до ждущей меня впереди смерти. Но в то же самое время я был счастлив подобным «проклятием», именно оно давало мне силы для того, чтобы жить для того, чтобы работать, испытывая ни с чем не сравнимое чувство восторга от того, что мне всё дальше и дальше удавалось продвигаться вглубь по тем заповедным и сокрытым от большинства глаз дорогам, по которым до меня ещё никто не ходил. И вот, когда в голове моей окончательно оформившись сложились воедино эти, поначалу испугавшие и меня самого, мысли, перевернувшие все мои представления и о себе, и мире, окружавшем меня, дэсы, вероятно встревоженные тем, что я сумел проникнуть сквозь завесу столь тщательно оберегаемой ими тайны, вновь появились в моей и без того непростой жизни.

Это случилось первого сентября одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, во время торжественного открытия новых корпусов Московского университета на бывших Воробьёвых, а с тридцать пятого года – Ленинских горах. Я, конечно же, не мог пропустить подобного события. Ещё бы, присутствовать при открытии самого высокого в Европе здания, равного которому по красоте и величию я до сих пор ещё не видывал. Это уже впоследствии здание Московского университета окрестили «помпезным», придумав для него даже термин «имперский Сталинский стиль», а тогда я, добравшись кое-как до Ленинских гор, вместе с сотнями тысяч других москвичей, стоял, запрокинувши голову и глядел как завороженный на горящую почти на двухсот пятидесяти метровой высоте, сияющую золотом остроконечную звезду. Тут кто-то из толпы тронул меня за рукав и обернувшись, я увидел незнакомого мне человека средних лет который, улыбаясь глядел на меня.

– Не узнаете меня, молодой человек? – спросил незнакомец продолжая улыбаться.

– Простите, но что-то не припомню, – ответил я, потому что и вправду видел его впервые, хотя под сердцем у меня и пробежал неизвестно откуда взявшийся тревожный холодок.

– Ну, тогда давайте отойдём к балюстраде, поговорим, – предложил незнакомец.

– Давайте отойдём, – согласился я и мы отошли к отороченному каменной балюстрадой краю горы, под которым излучиной изгибалась Москва–река, на противоположном берегу которой стоял освещённый осенним солнцем город.

– Что же, дружок, я вижу ты уже далеко продвинулся в своих изысканиях, – сказал незнакомец, – и я решил, что настало время вновь заняться тобой… Неужели ты всё ещё не догадался, кто я на самом деле?

– Думаю, что догадался, но мне сейчас почему-то вовсе не хочется прыгать от радости по этому поводу, – ответил я.

– Да этого от тебя и не требуется, – усмехнулся незнакомец, которым, конечно же, был «Белёсый», – достаточно и того, что мы с тобой для начала просто поговорим.

– Говори, – равнодушно произнёс я, – а я послушаю.

– Ты молодец, – проговорил «Белёсый», – я всегда знал, что ты сумеешь ближе чем кто бы то ни было подобраться к истине, но должен сказать, что есть некоторые нюансы во всём этом деле, которые ты всё же плохо ещё себе представляешь.

– Я, собственно говоря, и не обольщаюсь на свой счёт. Конечно же, что-то навсегда останется для меня недоступным, но с меня достаточно и того, что я сумел разобраться в сути происходящего на этой планете, – сказал я.

– Ни в чём ты пока что ещё не сумел разобраться! Так только, приблизился к истокам той проблемы, что не даёт тебе спокойно спать, – небрежно произнёс «Белёсый», – но если хочешь, я могу посвятить тебя полностью во все те вопросы, над которыми ты бьёшься уже несколько лет. Только смотри, это будет по-настоящему страшно. Выдержит ли твой рассудок увиденное? Ведь после этого ты если и не сойдёшь с ума, то уж наверняка навсегда утратишь интерес к жизни. Потому что у тебя не останется больше ни перспектив, ни иллюзий. Ты узнаешь голую правду и о мире, в котором живёшь, и о людях, и о себе. И поверь мне, тебе вряд ли захочется продолжать жить после того, как ты станешь обладателем тех знаний, к которым сейчас так стремишься.

– Да мне и сейчас уже не очень легко, – пожав плечами ответил я, – что из того?

– Это ещё даже не цветочки, друг мой, посмотрим, что ты запоёшь, когда увидишь изнанку того мира, в котором тебя угораздило родиться, – сказал «Белёсый», – ну что, согласен на эксперимент?

– Прежде чем я дам тебе тот или иной ответ, я хотел бы, чтобы для начала ты ответил бы на несколько моих вопросов, а там уж посмотрим, – сказал я.

– Ну что же, давай, задавай свои вопросы, – снова усмехнулся «Белёсый», – а я постараюсь ответить на них, если же, конечно, смогу.

– Ладно, – сказал я, – тогда начнём по порядку. Вопрос первый – ответь мне, пожалуйста, отчего это вам вздумалось возникнуть снова в моей жизни после стольких лет отсутствия?

– Мы считали, что тебя на какое-то время необходимо было предоставить самому себе, так как не могли тогда существенным образом повлиять на ход твоего развития. Вот в этом всё и дело, – ответил «Белёсый».

– Стало быть, сейчас вы считаете, что наступила пора, когда можно снова пробовать влиять на меня? – на сей раз усмехнулся я.

– Да, мы так считаем, вот потому-то я и явился к тебе для того, чтобы ты мог решить, в конце концов, куда тебе двигаться дальше. Потому что, не скрою, ты сам и всё то, что ты делаешь, важно для нас, иначе какой смысл был бы мне столько лет возится с тобой.

– Что же, довольно откровенно, – заметил я, – но ответь мне на следующий вопрос – для чего вам вздумалось форсировать мои изыскания, почему ты хочешь, чтобы я познал тайну человеческого существования на Земле во всём её объёме? Не проще было бы продолжать предоставлять меня самому себе. Копался бы я понемногу во всех этих проблемах, может быть, до скончания собственной жизни, а вам для чего-то вдруг вздумалось напугать меня. Я ведь правильно понял это твоё предложение? – спросил я, глядя в упор на «Белёсого».

– Ты должен сделать выбор. Если ты не будешь знать правды, которая пусть и покажется тебе ужасной, ты будешь колебаться, а так и тебе, и нам будет легче придти к какой-то договорённости, – ответил «Белёсый».

– А не проще было бы вам просто-напросто убить меня и дело с концом? Меньше пришлось бы возиться, – сказал я.

– Понимаешь ли, в чём дело… Физическое устранение такого объекта, как ты, только на непосвящённый взгляд кажется выходом из положения, а на самом деле оно приносит с собой неисчислимое множество проблем. Возникает целая цепочка непредсказуемых событий, которая может повлечь за собой неуправляемые и даже катастрофические для нас последствия. И потом, неужели ты думаешь, что решения каких-нибудь даже самых незначительных вопросов зависит от того, как взаимодействуют между собой фрагменты протоплазмы, которые мы собой представляем. Материя ведь вообще не решает ничего. То, что движет событиями во Вселенной, вне зависимости от того, где происходят эти события, на планетарном ли, галактическом уровне или же в навозной луже, кишащей простейшими организмами, лежит за гранью материального мира. Вообще запомни хорошенько, материя это всего лишь функция – проявление той силы, что управляет мирами. А ты – часть мира, на который мы не можем впрямую покуситься, ты не принадлежишь нам, в отличие от большинства твоих сограждан, и мы можем лишь влиять здесь на твоё материальное проявление и на твои решения для того, чтобы ты совершал правильные поступки… – сказал «Белёсый».

– Правильные с вашей точки зрения, – перебил его я.

– Как трудно, однако, стало с тобой договариваться, ты почему-то считаешь, что несмотря на ограниченные возможности твоего интеллекта, можешь вступать в дискуссию с существами, которые видят, знают и могут намного больше, чем ты. Запомни, правильность той или иной точки зрения зависит не от того, кто её высказывает, а от аргументации и фактов, за ней стоящих. Если наши аргументы покажутся тебе весомыми, и ты примешь нашу точку зрения, стало быть, можно будет говорить о том, что ты сделал правильный выбор, в противном случае, если ты не согласишься с нами, это будет означать, что ты поступил неразумно, – ответил «Белёсый».

– Мне кажется, что ты упускаешь одну очень важную деталь и вероятно это происходит по той причине, что для тебя просто не существуют такие понятия, как «совесть» и «нравственность». Неужели ты, существо, которое видит, знает и может намного больше меня, не понимаешь того, что никакая аргументация не имеет права на существование, если она попирает те моральные законы, которые только и отличают нас ото всех остальных живых существ, населяющих эту планету и что нельзя продолжать оставаться человеком, преступая эти законы? – сказал я.

– Ну вот, начинаются нравоучения, – усмехнулся «Белёсый», – может быть тебе следовало бы оставить науку и сделаться служителем какого-либо из ваших земных культов? Читал бы проповеди во храме богомольным старушкам вместо того, чтобы истязать себя и свой несчастный мозг в поисках решений тех вопросов, на которые без нас ты всё равно никогда не получишь ответа, – сказал «Белёсый», – да к тому же всё, о чём ты сейчас говоришь, всего лишь слова. И то, что ты называешь моралью, нужно было лишь для того, чтобы просто регламентировать человеческое поведение. Задумайся вот о чём – если ты настолько уверен в истинности ваших библейских сказаний, то должен понимать, что до того, как люди не вкусили от древа познания Добра и Зла, морали для них попросту не существовало. Они не понимали даже того, что наги, для них это и многое другое словно бы не имело значения. Так что мораль возникла лишь когда произошло грехопадение и за это вы тоже должны быть отчасти благодарны нам, дэсам.

– Может быть так оно и было, но благодарить вас людям не за что, потому что этот священный свод правил был дан нам не вами, а нашим Создателем, как средство, при помощи которого несчастное и изуродованное вами существо, в которое превратили вы человека, могло бы противостоять вам, – ответил я.

– Знаешь что, я, честно говоря, уже стал от тебя уставать. Ведь я прибыл сюда не для ведения философских споров, а по более прозаической причине – предложить тебе ответ на нерешённые ещё тобой вопросы, причём взамен я не выставляю никаких условий, не требую ничего. И решения, и выбор я предоставляю тебе сделать самостоятельно, вот, собственно, и всё, – пожал плечами «Белёсый».

– Скорее всего это оттого, что ты уже заранее уверен в том, что я соглашусь, – ответил я.

– Ох, и откуда ты только взялся на мою голову! Ну почему именно мне поручено было возиться с тобой, – с досадой проговорил «Белёсый», – в общем так, хочешь узнать всё о дэсах и о том, что же на самом деле происходило и происходит с вами на вашей планете – тогда соглашайся. Если же нет, то ты меня больше никогда не увидишь и никогда не узнаешь того, к чему так упорно стремишься!

– Хорошо, я согласен, – ответил я немного помолчав.

– Ну вот и отлично, – сказал «Белёсый», – никто из вас не в силах устоять против искушения, просто к каждому надо уметь подобрать ключик, – и он рассмеялся мелким и дробным смешком, настолько гаденьким, что несколько человек из стоявших поодаль глянуло на него с изумлением.

– Ладно тебе хихикать, – сказал ему я, – вон уже люди на тебя оглядываются. Ты лучше скажи мне, каким образом собираешься просвещать меня, опять будешь «показывать картинки»?

– Нет, на этот раз никаких «картинок» не будет. Ты всё увидишь собственными глазами. Так что если ты и вправду согласен, то тогда полетели, – ответил «Белёсый».

– Как же мы полетим, когда вокруг столько народу? – удивился я.

– Тоже мне задача. Всё это проще, чем тебе кажется. Возьмёшь меня за руку, и мы с тобой переместимся в иную временную шкалу. Вот, видишь часики у меня на запястье, я нажму на эту кнопку, и мы словно бы исчезнем, потому что время для нас потечёт настолько быстро, что никто из этой собравшейся здесь толпы даже не успеет ничего заметить. Мы словно бы выпадем из параметров их восприятия, так что органы их чувств просто-напросто не в состоянии будут фиксировать то, что будет происходить с нами, можно сказать, прямо у них на глазах. Ну что, поехали? – спросил «Белёсый».

– Поехали, – согласился я и взяв его за руку, почувствовал под пальцами его холодную и морщинистую кожу.

– Что же, тогда в путь, – произнёс «Белёсый» нажимая на золотую кнопочку, торчащую из корпуса его щегольских часов.

И тут же вся многотысячная толпа, стоявшая на площади перед университетом, замерла на месте, точно окаменевшая. Звуки многочисленных людских голосов, музыка, разливавшаяся над площадью, шум проезжавших мимо нас автомобилей и автобусов смолкли в одно мгновение и им на смену пришла абсолютная и звенящая тишина, в которой я различал лишь биение собственного пульса в ушах. В воздухе, густом, словно студень повисли недвижимые птицы с распластанными в полёте крыльями и листва на деревьях, которую только что трепал ещё по-летнему тёплый ветерок, застыла без движения, словно бы намертво приклеенная к древесным ветвям. Затем в густом и мёртвом воздухе возник стрекочущий шум, полыхнуло жаром и прямо над нашими головами повисла летающая тарелка, очень похожая на ту, в которой меня, в далёком уже детстве, похитив, возили на лунную базу, принятую мною за стадион.

– На сей раз, надеюсь, вы не станете пристёгивать меня к креслу? – спросил я.

– На сей раз не станем, – пообещал «Белёсый», – ты ведь, я думаю, будешь себя хорошо вести?

– Да я и в прошлый раз вёл себя довольно смирно, – ответил я.

– Это тебе только кажется. На самом деле ты хотя и не мог двигаться, умудрился, тем не менее, заплевать обоих пилотов, тех, что были за тобою посланы, – сказал «Белёсый».

Тут из днища тарелки вырвался яркий голубой луч и я, ощущая лёгкое покалывание во всём теле, стал подниматься вверх вместе с «Белёсым» словно в лифте.

Внутри тарелки находился всего лишь один дэс, который, встретив нас, молча указал на кресла и мы, подчинившись его безмолвному жесту, уселись в них.

– И куда же мы полетим? – спросил я у «Белёсого».

– В Москву – такую, какой ты её ещё никогда не видывал, – ответил он мне и за бортом тарелки всё стало заволакивать белёсым туманом.

– А я-то думал, что мы отправляемся к вам на базу, где вы приметесь снова делать мне анализы и копаться у меня в мозгах, – сказал я, стараясь хотя бы что-то разглядеть сквозь иллюминаторы, за которыми словно бы вспыхивали на мгновение голубые небеса для того, чтобы тут же смениться ночною чернотой. Эти вспышки следовали друг за другом со всё нарастающей скоростью, и я понял, что это ни что иное, как летящие мне навстречу ночи и дни не прожитой мною жизни, той, что лишь только ещё ждала меня в будущем...»

ГЛАВА 13

СРЕДИ СКАЛ

База, на которую прибыл Гуров, находилась в глубокой лощине, окружённой отвесными, точно стены гигантского колодца, скалами. Так что посторонний, если бы он и забрёл сюда, в это расположенное в одном из самых недоступных районов Гималаев место, мог попасть в лощину лишь свалившись с уходящих в небо на добрые сотни метров, неприступных каменных стен, что означало бы для него верную гибель. К тому же, здание самой базы помещалось в гигантской сводчатой нише, выбитой в скале на высоте около ста метров от усеянного каменными обломками скал дна. О том, что здесь, в этом каменном колодце, находится что-то необычное, можно было догадаться лишь по тому, что время от времени в окрестностях лощины внезапно возникали корабли дэсов, вырываясь из-под земли точно бы из преисподней.

Мнимый Николай Николаевич, которого в присутствии двух зеков Гурову велено было именовать «полковником», подвёл НЛО к металлической конструкции, напоминавшей огромных размеров дебаркадер, затем внизу под днищем тарелки с клацаньем защёлкнулись запоры и она, медленно покачиваясь словно бы на ленте невидимого транспортера, поплыла вглубь циклопических размеров пещеры, освещённой приглушённым желтоватым светом и «проплыв» таким образом метров двадцать, остановилась, заняв своё место в ряду таких же отблёскивающих зеркально отполированными поверхностями кораблей.

Выйдя из тарелки, Гуров сразу же ощутил разреженный воздух высокогорья. Дыхание его участилось, он с удвоенной силой стал втягивать в себя эту бедную кислородом воздушную смесь, но несмотря на это Гуров почти сразу же почувствовал, как его словно бы стало клонить ко сну, а всё тело налилось тяжёлой свинцовой усталостью.

«Однако кислородный аппарат мне сейчас вовсе бы не помешал», – подумал Гуров и тут же в мозгу его возник голос Николая Николаевича, посоветовавший ему увеличить объём его лёгких.

«Как это?..», – мысленно спросил Гуров.

«Представь, как у тебя в грудной клетке разворачивается ещё по одной дополнительной доле на каждом лёгком, ведь тебе сейчас доступно то, о чём ты и помыслить не мог несколькими неделями ранее. У тебя уже во многом иная генетика, нежели прежде. Генетика высшего, совершенного существа…», – так же мысленно ответил ему Николай Николаевич.

Гуров попробовал представить себе, как это должно происходить и действительно почувствовал, что в груди у него точно что-то напряглось и затем, сдвинувшись, затрепетало, а сердце его словно бы стиснутое с обеих сторон, забилось в учащённом ритме. Но не прошло и минуты, как учащённое это биение стихло, грудная клетка будто бы раздвинулась в стороны, сердце заработало как и прежде и Гуров ощутил, что от тревожившего его только что удушья не осталось и следа.

«Ну вот и молодец, у тебя уже неплохо получается», – снова прозвучал у него в голове голос, и он вместе с остальными своими спутниками пройдя через прозрачный тамбур, отделявший служивший причалом для НЛО дебаркадер от остальных помещений базы, вошёл внутрь гигантского, прячущегося в скале, сооружения.

Казалось, что база была совершенно пуста и под её высокими сводами гулко отдавались шаги Гурова и всей сопровождавшей его, состоявшей из дэсов и уголовников, команды.

«Почему нас с вами никто не встречает?», – мысленно спросил Гуров у дэсов и оглянувшись на него Хомяков ответил ему так же беззвучно:

«Чтобы меньше было вопросов со стороны этих двух наших «друзей», они и без того уже знают больше, чем нужно».

«Но ведь вы умеете стирать воспоминания и большинство из тех, кто попадает на ваши базы ничего не помнят о своих посещениях?» – снова спросил Гуров.

«Правильно ты всё говоришь, только к чему нам возиться с этими двумя идиотами, если можно просто-напросто провести их в обход центральных помещений. Нам ведь и без того придётся потрудиться над ними», – ответил ему Хомяков.

«Ясно! А я-то думал, что на базе никого нет», – обращаясь к Хомякову подумал Гуров чувствуя, как в мозгу у него, словно бы окрепнув, утверждается этот неведомый ему ранее и очень удобный канал, по которому он уже безо всякого труда, не прибегая к помощи речи, мог общаться с дэсами.

Мысль эта принесла ему явное удовольствие, он ощутил даже нечто похожее на гордость подумав о том, что нынешние его способности возвышают его надо всем миром обычных людей, вызывавшему у него сейчас лишь насмешливое пренебрежение.

«Подумать только, ведь я столько лет провёл точно во сне, барахтаясь в своих крошечных проблемах точно в навозной луже и всё это время во мне скрывалась моя истинная, высшая природа, которая пробудилась сейчас только благодаря дэсам», – подумал Гуров.

«Погоди, то ли ещё будет…», – раздался под сводами его черепа голос Хомякова, словно бы подслушавшего мысли Гурова, но тут же и другой незнакомый голос, пришедший из глубины естества Гурова, произнес:

«Чему ты радуешься? Тому, что превращаешься в чудовище и негодяя?..»

Гуров тут же почувствовал под сердцем мгновенное, точно булавочный укол, беспокойство, но не желая задумываться над тем, что прозвучало вдруг нежданно-негаданно в его голове, он отмахнулся от этой, пришедшей неизвестно откуда, мысли и та тут же смолкла, потухнув где-то на краешке его сознания.

Тем временем небольшая их группа, войдя в шарообразную кабину лифта понеслась вниз, в глубину скального массива, частью которого была и эта прятавшаяся среди горных вершин лощина. Спуск сей занял довольно продолжительное время, так что Гуров даже невольно поёжился, представив на мгновение ту каменную толщу, что отделяла их сейчас от поверхности Земли. Но вот наконец-то лифт остановился и Гуров вместе с остальными своими спутниками оказался в освещённом тусклым жёлтым светом коридоре, уходящем вперёд по большой дуге. Пройдя метров тридцать по коридору тот, кого называли Николаем Николаевичем, шедший впереди остальных, подошёл к одной из этих выходящих в коридор металлических дверей приложив свою ладонь к расположенному рядом с дверью квадратному дисплею и та, бесшумно скользнув в сторону, открыла их взорам скрывавшееся за ней вместительное помещение.

– Ну вот и пришли, – сказал Николай Николаевич, впуская в комнату Гурова с остальными его спутниками. – Сейчас вами займутся и подберут вам одежду по вашему вкусу, слышите, мужики, – обратился он к двум вертевшим по сторонам головами зекам, с недоверием глядевшим на стоявшие в комнате металлические столы, что делали эту комнату больше похожей не на гардеробную, а на помещение операционной, – а мы с товарищем Гуровым перекинемся пока что парой слов – с глазу на глаз.

С этими словами он нажал едва заметную кнопку на противоположной входу стене и тут же в её гладкой металлической поверхности открылась ещё одна внутренняя дверь, которую Гуров поначалу принял за обычную стенную панель. За этой новой дверью оказалось ещё одно помещение меньших размеров, нежели то, первое, в котором и находилась сейчас вся их разношерстная кампания.

– Давайте-ка, пока с ними будут заниматься, мы с вами пройдём побеседуем о наших делах, – предложил Гурову Николай Николаевич.

– Я готов, – ответил Гуров и не тратя времени даром, оба они вошли в смежную комнату, в которой стояло несколько невысоких кресел, стол и пара шкафов, сделанных всё из того же, что и столы, гладко отполированного металла.

Когда Гуров уселся в довольно неудобное кресло Николай Николаевич, или же тот, кто себя за него выдавал, усевшись в такое же кресло напротив него, сказал:

– А ведь мы с вами, Алексей, уже давно заочно знакомы и поэтому та вчерашняя встреча в поезде, можно сказать, не в счёт. Вы слышали обо мне задолго до неё. Случайно не догадываетесь, кто я? – спросил мнимый Николай Николаевич.

– Честно говоря, не имею представления, – пожал плечами Гуров.

– Но вы ведь читали дневники Айрапетяна, – сказал Николай Николаевич, – и думаю, в них мне должна быть посвящена не одна страница.

– Постойте, постойте, мне кажется, что я догадался. Вы, наверное, тот, кого Айрапетян называл «Белёсым»! Правильно? – спросил Гуров.

– Да, я тот самый «Белёсый», который возился с ним чуть ли не с самого его детства. Но дело сейчас не столько в этом. Нам необходимо достать все записи, сделанные Айрапетяном и дневники и, конечно же, что намного важнее, его статьи и прочие научные разработки. От этого сейчас, Алексей, зависит, также, и ваше будущее. Сможете вы нам в этом помочь?

– Можете считать, что дневники уже у вас в кармане, – ответил Гуров, – а вот в отношении статей даже и не знаю, что вам и сказать. Мне в руки они не попадали. Но думаю, что можно будет под каким-нибудь благовидным предлогом получить их у Каморина.

– Ох уж этот ваш Каморин! С ним столько хлопот, столько неприятностей из-за него и ему подобных. Но, к счастью, таких как он или тот же Айрапетян – единицы. С остальными справиться бывает гораздо проще, – сказал Николай Николаевич.

– Как, к примеру, со мной…, – горько усмехнулся Гуров.

– Оставьте, Алексей. Вы ведь уже почти что один из нас, – сказал Николай Николаевич, – а это совсем другое дело. Помните, что у каждого, вне зависимости от того, кем он приходит в этот мир, есть своё предназначение, иногда кажущееся со стороны непонятным или же даже ужасным, но это лишь потому, что ни наш, ни, тем более, человеческий разум не в состоянии постичь той тайны, что на самом деле скрывается за воплощением. А ваше предназначение, Алексей, в том, чтобы быть рядом с нами и служить нам. И я думаю, что вы не разочаруетесь в сделанном вами выборе.

– Хотелось бы надеяться, – ответил Гуров, – но должен вам сказать, что я и так ни о чём не сожалею…

– А о чём тут сожалеть? О том, что вы из низшего разряда существ, служащих пищевым ресурсом для нас – дэсов, превращаетесь в иное, совершенное существо с огромными возможностями, о которых не смеют мечтать даже ваши земные боги? – усмехнулся Николай Николаевич.

– Я всё понимаю, просто мне нужно время для того, чтобы привыкнуть, – ответил Гуров, – ведь моё человеческое прошлое пока ещё со мной и постоянно, так или иначе, но напоминает о себе. Вот и сейчас, стоило нам с вами заговорить о Каморине и я сразу же подумал о том, что мне необходимо как можно скорее возвращаться из командировки, потому что Сан Саныч не любит, когда сотрудники его управления подолгу отсутствуют на рабочем месте, пускай даже и по уважительной причине. Он считает, что на подобные дела достаточно от силы двух, максимум трёх дней. А всё остальное – разгильдяйство.

– Да наплюйте вы на этого своего Сан Саныча! Скоро вы о нём и не вспомните даже. А из командировки вы вернётесь в срок, на сей счёт можете не волноваться. Там, в том пространственно-временном континууме, в котором протекала вся прежняя ваша жизнь, пройдёт столько времени, сколько нам с вами будет нужно. Так что ни ваш Каморин, ни кто-либо другой и не заметят того, что вы будете отсутствовать более, чем положено.

– Ну вот и отлично. Мне кажется, что я вам ещё буду полезен как сотрудник Министерства внутренних дел, поэтому не стоит нам раньше времени вызывать у Каморина ненужных подозрений. Он и без того в каждом встречном видит либо перевоплотившегося дэса, либо предателя, – сказал Гуров.

– Знаете что, Алексей, мы слишком много времени уделяем обсуждению персоны вашего начальника. Уверяю, это не самая важная для нас тема. Лучше поговорим о том, как вы собираетесь действовать на месте после того, как мы вас туда доставим, – махнул рукой мнимый Николай Николаевич и Гурову показалось, что в голосе его прозвучали досада и раздражение.

– Начну вместе с этими двумя ублюдками обходить все адреса по порядку, – ответил Гуров. – Места и обстоятельства совершения всех шести убийств мне известны, так что, думаю, у меня не должно возникнуть никаких особых трудностей.

– Мы доставим вас в ту самую автомастерскую в Сокольниках, которую вы сравнительно недавно посещали со своими коллегами, так что место это вам должно быть хорошо знакомо. Вас там встретят и обеспечат прикрытие. Я думаю, вы сами понимаете, что ни вам, ни вашим спутникам не стоит без особой надобности появляться на улице. Мало ли что может случиться, ведь даже мы не в силах всего предусмотреть, несмотря на наши возможности, вот и приходится действовать с максимальной осторожностью для того, чтобы не возникло необратимых и нежелательных для нас последствий, – сказал Гурову Николай Николаевич.

– А вы не боитесь того, что мои «подельники» могут сбежать? Почуют волю и «сделают ноги»? – спросил Гуров.

– Никуда они не денутся. Знаете, что такое «модификация поведения»? Ведь даже ваши, так называемые, гипнологи и экстрасенсы могут в какой-то степени влиять на поведение тех, кому они пытаются что-либо внушить. Поэтому не думайте об этих двух мерзавцах, с ними как раз сейчас проделывают все необходимые манипуляции. Не для переодевания же мы их сюда, на самом деле, притащили, так что они и на шаг не отойдут от вас без вашего разрешения, – ответил мнимый Николай Николаевич.

– Что же, тогда это меняет дело, но меня интересует вот ещё какой вопрос. Скажите, что это за обезьяньи отпечатки обнаружили наши эксперты на месте тех убийств вместе с отпечатками пальцев двух садистов, которых вы навязали мне в компанию? Мне это необходимо знать для того, чтобы соблюсти в точности все детали тех шести происшествий, – сказал Гуров.

– Это ваши отпечатки, – ответил Николай Николаевич, – генетика ваша меняется и вас не должно удивлять то, что изменения эти могут носить подобный характер. Дело в том, что в вашем генотипе помимо нашей ДНК содержится ещё и ДНК тех существ, которые обитали на этой планете ещё когда мы только лишь принялись за формирование вашего биологического вида. Я удивлён, что это вас смущает. Какая, в сущности, для вас разница, на что стали походить отпечатки ваших пальцев. Главное ведь не это, а тот результат, к которому в самом скором времени приведут происходящие в вашем организме изменения.

– Да, однако интересный оборот принимают события. Что же это значит, что я постепенно превращаюсь в обезьяну вместо того, чтобы стать, как вы мне только что обещали «новым и совершенным существом»? – усмехнулся Гуров с интересом разглядывая свои пальцы.

– Вы же сами, Алексей, не верите в то, о чём говорите, – ответил ему Николай Николаевич, – это просто один из этапов трансформации и больше ничего. Потерпите ещё немного и скоро всё закончится. Для вас начнётся новая прекрасная жизнь, сознание ваше раздвинется до таких пределов, о которых вы пока что ещё не имеете даже и представления, а то, что сейчас кажется вам немыслимым, фантастическим и чудесным, превратится для вас в повседневность. Вы ведь ощущаете в себе те изменения, которые происходят с вами чуть ли не ежедневно и это всего лишь только начало. Сегодня вы уже научились управлять своими внутренними органами – вспомните только, как вам без особых усилий удалось увеличить объём своих лёгких, научились вступать в активный телепатический контакт, а завтра у вас появятся новые, ни с чем несравнимые способности, вот хотя бы такая…

И с этими словами тот, кого Гуров называл Николаем Николаевичем, прямо на глазах стал менять свою внешность. Кожные покровы его позеленели, покрывшись многочисленными морщинами и буквально через несколько мгновений напротив Гурова уже сидел глядящий на него непроницаемыми чёрными глазами дэс.

– Ну что, производит впечатление? – спросил дэс и рассмеялся похожим на скрипучий кашель смешком.

– Производит, – кивнув головой ответил Гуров во все глаза глядя на дэса, которого впервые видел так близко от себя, конечно же, если не считать «девицы», превратившейся в дэсмода во время того памятного свидания, но тогда Гуров почти сразу же потерял сознание и сейчас уже почти не помнил ничего кроме ужаса, что охватил его, когда язык лежавшей на нём красотки заскользил вдруг длинной и упругой змеёй, проникнув сквозь глотку в глубину его груди.

– Наверное, мы все ещё кажемся тебе чудовищами, Алексей, – сказал дэсмод прекратив смеяться и переходя с Гуровым на «ты», – но скоро это впечатление исчезнет, обещаю тебе. Ты увидишь истинную красоту, которая заключена в наших чертах и поймёшь, что нет ничего на свете прекраснее той формы, в которую оказался воплощённым наш биологический вид. И тогда для тебя сделается очевидным, как же жалок и отвратителен, на самом деле, человек с его немощным мозгом, уродливым плоским лицом, мягким и податливым телом, неспособным противостоять даже небольшим разрушениям и годным лишь на то, чтобы в нём, словно бы в сосуде, хранилось то, что нужно нам более всего на свете – красная человеческая кровь. Ты, наверное, любил раньше ягоды, Алексей? Вспомни, как ты клал себе в рот горсть малины и слегка сжимая её языком чувствовал, как она заполняет твой рот красным малиновым соком. Правда ведь это прекрасное ощущение, Алексей? Так вот – и вы для нас словно те самые ягоды и больше ничего. Ведь вы, как и ягоды, состоите в основном из воды. Представь себе только, что тебе уготована Провидением судьба ягоды, желал бы ты себе подобной судьбы? – снова усмехнулся дэс.

– Конечно же, не желал бы, – глядя в пол ответил Гуров.

– Ну так вот, тебе представился редкий шанс, который, поверь мне, выпадает немногим, шанс полностью поменять всё, что имело отношение к тебе прежнему. Ты фактически превратишься из несчастного и жалкого человечка, живущего в крохотной квартирке одного из ваших уродливых городов, разбросанных кое-как по поверхности этой планеты, в новое и прекрасное существо, чьим домом будет являться вся Вселенная, существо, для которого практически нет никаких преград, которому подвластно всё – и материя, и время. Ты сможешь посетить любую точку пространства, побывать во множестве миров, по сравнению с которыми ваша Земля не более, как жалкое захолустье, сможешь воплощаться в кого тебе только заблагорассудится, познаешь любовь не одних только земных женщин, но сможешь вступать в любовный союз и в иных мирах, населённых иными прекрасными созданиями, которые будут любить тебя, отдаваться тебе даже и не подозревая об истинной твоей природе. Если тебе захочется, то ты сможешь прожить множество разных жизней, превращаясь в различные живые формы и познавая реальность, ранее тебе недоступную. Сможешь, к примеру, отправиться в ваше средневековье и купив себе огромный замок, сделаться рыцарем либо латифундистом или же даже стать президентом или королём какой-нибудь большой страны, а захочешь – превратишься в дельфина или кита и будешь бороздить воды ваших земных океанов или же, отправившись во времена динозавров, сделаешься тираннозавром и станешь наводить ужас на обитателей той, недостижимой для вас эпохи. Поверь мне, ты сумеешь проделать всё это потому, что для тебя уже не будет ничего невозможного. Стоит тебе только захотеть и все твои желания сбудутся по той причине, что в руках у тебя будут сосредоточены возможности и ресурсы, равных которым нет ни у кого из людей, живущих на этой планете. Так что, не жалей ни о чём, друг мой. Делай то, что мы тебе говорим, и всё о чём ты раньше даже боялся мечтать, будет твоим, это я тебе твёрдо обещаю. Мы умеем быть благодарными с теми, кто работает для нас, а тебе, к тому же, повезло намного больше, чем остальным представителям твоего вида тем, что в лучшем случае могут рассчитывать лишь на выбраковку. Ты же будешь не просто приравнен к нам, дэсам, а превратишься в дэса и тогда познаешь все преимущества нового твоего существования и новой, ждущей тебя впереди, судьбы.

– Но буду ли это по-прежнему я, – всё так же глядя в пол спросил Гуров.

– Конечно же это будешь ты, просто твоё «Я» станет немного другим, оно восполнится и развернётся до недоступных пока тебе пределов. И ты будешь уже не какой-то там жалкий «мент», которым может помыкать тот же Каморин, а господин и хозяин не только своей судьбы, но и ещё миллионов и миллионов судеб, подобных этому твоему Каморину ничтожеств. Так что, об Алексее Гурове тебе останутся только лишь воспоминания, хотя, по правде сказать, ваши человеческие воспоминания о вас самих составляют большую долю в том, что вы называете своим «Я». Здесь на Земле большинство из вас принимает за своё «Я» только лишь тот опыт прожитых вами дней, который откладывается в вашей памяти. Это глупо, конечно же, отождествлять себя с данным тебе на время телом, с именем, которым непонятно почему нарекли тебя когда-то твои родители, с теми событиями, что происходили с тобой в тот или иной период времени, тем более, что и события вашей жизни, и тела ваши, и имена ничто более, как случайность, зависящая от совпадения множества факторов. Потому что и имя тебе при рождении могли дать другое и тело твоё это не что-то данное тебе раз и навсегда, а нечто постоянно растущее, меняющееся в размерах, полностью обновляющееся через определённые временные промежутки, да к тому же ещё болеющее и погибающее в конце концов. А истинная природа живого существа не может быть подвержена никаким колебаниям и случайностям, она стабильна, неизменяема и постоянна. Но дело в том, что ты в сегодняшнем своём воплощении просто не в состоянии вместить в себя всё то, чем на самом деле являешься, так же как маленький кувшин не может вместить в себя воду той реки, в которую его погрузили. Более того, ты сейчас не в силах понять всего, о чём я мог бы тебе рассказать, – сказал дэс, пристально глядя на Гурова, – мозг твой не обладает для подобного понимания нужным количеством нейронных связей и специализированных зон, без которых мир, лежащий вокруг тебя, так и останется недоступным твоему пониманию, но со временем и мозг твой тоже трансформируется, не сомневайся в этом.

– Да признаться – сложновато так сразу с непривычки представить себе такое, – усмехнулся Гуров, – я ведь никогда не интересовался ничем подобным, а от философии меня, честно говоря, всегда почему-то тянуло ко сну.

– Никакая это не философия. Так, просто несколько общих мест, собранных воедино. Но я думаю, что смогу помочь тебе понять то, что с тобой на самом деле приключится, тем более что здесь на Земле есть прекрасный пример, который многое скажет тебе без лишних усилий и слов с моей стороны… Как ты думаешь, Алексей, в каком из двух материальных воплощений существа, зовущегося бабочкой, живёт её истинная природа – в гусенице или же в мотыльке, в которого превращается гусеница? Ты никогда не задумывался над тем, для чего Провидению понадобилось создавать подобное существо? Ведь куда проще было наделить гусениц репродуктивной функцией и те спокойно себе размножались бы в перерывах между поеданием листьев вместо того, чтобы проходить, всякий раз, столь сложным путём для того только, чтобы дать потомство. Но нет же, понадобилась целая система превращений, в результате которой перед нами возникают три ипостаси одного и того же существа – гусеница, куколка и, наконец, мотылёк, который и является завершающей фазой всего этого процесса. Не кажется ли тебе, что в этом кроется какая-то подсказка со стороны Провидения? – спросил дэсмод.

– Похоже, что так…, – отозвался Гуров.

–Я могу тебе сказать, что это определённо так. Причём за всей этой историей, происходящей с бабочкой, кроется не одна подсказка, а несколько, но нас с тобой сейчас больше интересует та, которая говорит нам, что трансформация и метаморфоза являются одним из основополагающих принципов, действующих во Вселенной. Более того, никакое развитие в материальном мире невозможно без трансформации. Простые процессы могут протекать без неё, но сложные подразумевают её непременное участие. Ведь даже рост ваших человеческих тел и тот проходит через ряд трансформаций и метаморфоз. И если задуматься, то отличие организма взрослой человеческой особи от только что появившегося на свет человеческого детёныша необыкновенно велико, хотя и не так бросается в глаза, на первый взгляд, как различия между гусеницей и бабочкой. Что-то подобное происходит сейчас и с тобой. Ты словно бы снова стал расти. В твоём теле возникают новые структуры, состоящие из клеток с иной генетической основой, в корне отличающейся от той генетики, которая ещё совсем недавно превращала тебя в человеческое существо. У тебя уже и сейчас во многом иной гормональный фон, которым ты, к тому же, можешь, пускай ещё и не совсем уверенно, пользоваться, управляя таким образом своими органами и тканями. А совсем скоро тебе станет доступно и всё то, о чём я только что тебе рассказывал. Ты и вправду сможешь целенаправленно менять структуру своего тела, превращаясь во что угодно по своему желанию. Поверь мне, это весьма увлекательное занятие, да ты и сам сможешь в этом убедиться и никогда не пожалеешь о сделанном тобой выборе, – сказал дэсмод.

Слушая его Гуров всё так же продолжал глядеть в пол, словно бы размышляя обо всём только что услышанном. На какое-то время в комнате повисло молчание, нарушаемое лишь еле слышным дыханием дэса и приглушёнными, словно бы звучавшими в отдалении, криками, раздававшимися из-за стены.

– Это и есть та самая «модификация поведения», после которой мои «подельники» будут слушаться меня беспрекословно? – кивнув в сторону стены спросил Гуров.

– Да, это именно те самые манипуляции, без которых нам не обойтись. Но твои помощники не вспомнят о них ничего. Память их будет заблокирована, так что не беспокойся о них, – ответил дэс.

– Я и не беспокоюсь, – пожав плечами проговорил Гуров, – какое мне, собственно, дело, что вы там с ними делаете. Так просто, спросил из любопытства.

– А не хотел бы ты взглянуть на то, что происходит в соседней комнате, – спросил дэс сопровождая свой вопрос скрипучим смешком.

– Да мне, как-то, всё равно. Хотите, взгляну, не хотите – обойдусь и без этого, – ответил Гуров.

– А я, признаться, хотел бы, чтобы ты взглянул, – сказал дэс, – это поможет тебе лишний раз понять то, чем на самом деле является ваш биологический вид, и ты поймёшь, какое же это счастье для тебя порвать навсегда со своим человеческим прошлым. Пошли, я покажу тебе то, что там происходит.

С этими словами дэс поднялся и пошёл из комнаты, а Гуров, не заставляя себя ждать, двинулся за ним.

В той первой комнате, которую они оставили некоторое время назад, находилось сейчас шестеро дэсов. Обступив два стоявших посреди комнаты стола с пристёгнутыми к ним телами обоих зеков, исходивших от непереносимых боли и страха криками, дэсы сосредоточенно копались в глубине вскрытых черепных коробок своих жертв. Они прокалывали скользкую красную поверхность мозга, разве что не обезумевших от переживаемого кошмара зеков, похожими на длинные металлические иглы инструментами, молча переглядываясь при этом так, словно бы обменивались какими-то впечатлениями.

– Они не чувствуют боли, – сказал дэс обратившись к Гурову, – а орут просто от страха.

– Ещё бы! На их месте любой бы заорал благим матом, – ответил Гуров, чувствуя при этом, как от вида крови, текущей из распилов на головах обоих мерзавцев, у него заурчало в животе, а пересохшее горло словно бы сдавило спазмой.

– Что, неплохо было бы немного подкрепиться? – усмехнулся дэс, взглянув на Гурова.

– Да в общем-то, не помешало бы, – кивнул головой в ответ Гуров.

– Ну тогда следуй за мной. Я думаю, что у нас ещё есть в запасе достаточно времени для того, чтобы ты успел восстановить свои силы, – сказал дэс и они с Гуровым вышли из превращённого в операционную помещения.

Пройдя коридором с десяток метров, они с дэсом повернули за угол и оказались перед большой, во всю стену, стеклянной дверью, которая тут же сдвинулась в сторону, пропустив их внутрь большого зала, освещённого всё тем же тусклым жёлтым светом.

– Это аналог того, что у вас называется кафе или столовой, – сказал дэс, – здесь ты всегда сможешь найти себе пищу. Причём не какой-то там суррогат из сублиматора, а свежую полноценную кровь. Сам понимаешь, мы находимся на высокогорье и поэтому пища наша должна содержать все необходимые нам компоненты, а та «бурда» из сублиматора, которую ты недавно пил, хотя и похожа на настоящую кровь, но всё равно остаётся «бурдой». Вот потому-то здесь у нас и создана своя небольшая Сеть, для нужд персонала базы. Для её создания и ремонта мы используем представителей местных племён, так как их кровь содержит значительно больше гемоглобина, чем кровь жителей других регионов планеты. Да ты и сам сейчас всё увидишь, – сказал дэс, провожая Гурова в глубину зала, в котором находилось довольно много сидевших за круглыми одноногими столами дэсов.

В центре каждого из столов помещалось нечто, что можно было бы назвать раздаточной колонкой, от которой отходило по несколько гибких металлических трубок, напоминающих армированные шланги обычных земных душей, присосавшись к которым своими узкими, как щели, ртами, дэсы жадно пили текущую по шлангам жидкость, которой, конечно же, было ни что иное, как свежая человеческая кровь.

– Вот там над нами расположена Сеть, из которой кровь поступает прямо сюда на столы, – сказал дэс, показав Гурову на гигантские, разместившиеся под потолком зала антресоли, опиравшиеся на оплетённые металлическими трубами различного диаметра столбы.

Антресоли были отделены от остального пространства зала прозрачной стеной, сквозь которую Гурову всё же удалось, несмотря на высоту, рассмотреть фрагмент Сети. Он увидел выстроенные в ряд грибообразные металлические столы вроде тех, что довелось ему увидать в подвале магазина, служившего дэсам «красной точкой». Гуров даже сумел разглядеть там, в вышине, некое движение, которым, как он догадался, были конвульсии прикованных к столам изувеченных людей, из которых и состояла эта локальная Сеть. Но на сей раз мысль эта не вызвала в нём никаких эмоций, он остался совершенно равнодушным к судьбе тех несчастных, чьи тела были спаяны там, под потолком зала, в единую структуру, назначение которой было лишь в одном – служить пищей сидевшим вокруг столов дэсам. Вот почему усевшись за один из стоявших в зале столов он через минуту уже даже и не думал о том, что происходило сейчас под высокими сводами зала и вставив в рот конец гофрированной металлической трубки, принялся с удовольствием поглощать полившуюся из неё тёплую солоноватую жидкость.

Когда пообедав подобным образом он в сопровождении всё того же дэса вернулся в операционную, оба зека, как ни в чём не бывало, сидели в креслах и о чём-то посмеиваясь, беседовали с майором Хомяковым. В комнате помимо них уже никого не было и даже исчезли те столы, к которым они ещё совсем недавно были пристёгнуты. Ничто не напоминало о проводившейся тут только что над ними операции и лишь на лбу у обоих Гуров сумел разглядеть две тонкие красные линии, бледневшие и исчезавшие прямо на глазах.

– Ну что, орлы, готовы к выполнению задания?! – спросил дэс, уже успевший вновь принять образ Николая Николаевича.

– Готовы, – вразнобой ответили зеки.

– Что ж, раз так, то думаю, вам пора отправляться, – бравым тоном произнёс мнимый Николай Николаевич, – подробные инструкции получите от товарища Гурова и смотрите мне, чтобы слушаться его беспрекословно. Понятно я говорю?!

– Понятно, – вновь нестройным хором отозвались зеки.

– Ну, раз понятно, то тогда – в добрый путь, – сказал Николай Николаевич, а затем, взяв Гурова за локоть, отвёл его в сторону и усмехнувшись, проговорил вполголоса так, чтобы его не услышали переминавшиеся с ноги на ногу зеки. – Если что-то вдруг пойдёт не по плану, то можешь сожрать их обоих с потрохами так, чтобы и следов от них не осталось. Ясно?

– Отличная мысль, нужно будет обмозговать её на досуге, если что, то не премину воспользоваться вашим предложением. Можно даже сказать, что обязательно воспользуюсь, – тоже усмехнувшись ответил Гуров, на чём они и расстались и в сопровождении майора Хомякова, который и должен был отправить их на несколько недель назад, в прошлое, прошли к уже дожидавшейся их на гигантском дебаркадере базы тарелке.

ГЛАВА 14

ГОЛАЯ ПРАВДА

«Я и по сей день не знаю, как мне удалось пережить тогда ту безжалостную и беспощадную истину, что открылась мне столь внезапно, во всей своей ужасающей полноте. Мне иногда кажется, что тело моё ещё по сию пору хранит в себе ощущение стынущей в жилах крови, которая словно бы оплела все мои ткани внезапно превратившимися в ледяные нити кровеносными сосудами так, что всё моё существо затряслось то ли от страха, то ли от этого леденящего холода, добравшегося до самой последней и отдалённой клеточки моего организма. И я почувствовал тогда вдруг, что естество моё, мой разум, моя душа помимо моей воли словно бы стали съёживаться, уменьшаясь в размерах, стремясь к неизмеримо малым величинам, за которыми меня ждало лишь одно – исчезновение, показавшееся мне в то мгновение желанным и зовущим к себе, как зовёт смертельно раненого зверя надёжное и потаённое убежище, в котором его уже никто и никогда не сумеет найти. Я помню, что в ту минуту мне и вправду до боли захотелось сделаться невидимым, бестелесным или же, на худой конец, бесконечно маленьким, крохотным, для того, чтобы иметь возможность юркнуть в какую-нибудь нору ища в ней спасения, либо закатиться в щель, зияющую в полу или в земле и схоронившись в ней, словно потерянная монета, никогда уже больше не видеть и не знать того ужаса, что объял меня со всех сторон, как обнимают тёмные воды потерявшего силы и идущего ко дну пловца.

Не обманул меня «Белёсый», пообещав там на площади перед новым зданием университета, что жизнь моя после того, как узнаю я правду о человеке и о себе, полностью лишится всяческих перспектив и иллюзий, и я утрачу какой бы то ни было интерес к той тайне, что связана с появлением человека на этой планете, тайне, влекущей меня к себе со столь неудержимой силой. В одном он только ошибался – я не лишился рассудка, не сошёл с ума от того, что мне открылась правда, названная им «изнанкой существования» человеческого вида. Напротив – та безысходность, в которую я погрузился благодаря «Белёсому» словно бы прибавила мне сил после того, как прошли первые минуты ужаса и отчаяния, захлестнувшие меня, когда увидел я впервые расстилавшиеся под солнцем розовые, уходящие к горизонту поля, которым, казалось бы, не было ни конца, ни края, когда слух мой затопили бесчисленные крики и стоны, издаваемые миллионами и миллионами обезображенных человеческих существ, чьи сращённые между собою тела были превращены дэсами в гигантскую, немыслимую Сеть, обнимавшую собой всё видимое пространство.

И когда отхлынули от меня, наконец, ужас и боль тех первых мгновений моего знакомства с реальностью, ощутил я вдруг ни с чем не сравнимую злость, настолько жгучую и сильную, что мне даже на мгновение показалось – ещё минута-другая, и душа моя не вынесет этого заполнившего её без остатка сжигающего чувства, и что вырвется наружу из моей груди, разрывая мне в клочья рёбра, сердце и лёгкие. Меня и самого испугала эта родившаяся внезапно в моём сердце злая сила, но к счастью, я уже тогда сумел почувствовать, что благодаря именно этому, внезапно вспыхнувшему в моём сердце злому несогласию с навязанной человечеству действительностью, мне и удастся выжить, выбравшись из обрушившегося на меня кошмара, и даже попытаться изменить что-то в этом несчастном, изувеченном дэсами мире. Я, конечно же, не мог тогда ещё знать, что жизнь моя отныне уже вся без остатка будет посвящена не просто занятиям любимой мною генетикой, а решению, пожалуй, одной из самых трудных и беспощадных проблем, что когда-либо вообще вставали перед человечеством, но некое интуитивное предчувствие, вероятно пришедшее из глубины подсознания, словно бы шепнуло мне, что ещё возможно избавление от этого ужасного наваждения, возможны спасение и выход для меня, и для всех живущих на этой земле несчастных и обездоленных людей.

Однако впечатление от увиденного мною за бортом тарелки было столь велико, что это не могло не отразиться на моём лице, поэтому-то «Белёсый» глянув на меня, усмехнулся своим скрипучим смешком и спросил:

– Ну что, нравится тебе замечательная ваша столица? – а затем, помолчав мгновение, добавил: – Хотя ты, вероятно, ждал чего-то другого? Надеялся, наверное, попасть в какую-то необыкновенную Москву – ослепительный город будущего, а вместо того увидел одни руины и Сеть, которая на самом деле и является тем единственным будущим, что ждёт каждого из вас. Вот в ней, в этой Сети и кроются ответы на все, не дававшие тебе спокойно жить, вопросы. Потому что всё, что происходило и происходит с вашим биологическим видом на этой планете подчинено существованию Сети. Понятно это тебе, дурачок?!... Так ответь же мне, стоило ли забивать себе голову всей этой ерундой, на которую ты потратил уже столько времени, для того только, чтобы, в конце концов, получить подобный ответ? Не проще ли было жить обычной и в меру счастливой жизнью простого обывателя, жениться на какой-нибудь хорошенькой самочке, наплодить детёнышей и, может быть, так до самого конца ничего не узнать о том, что же на самом деле ждёт впереди тебя и всё твоё потомство? К тому же, если бы ты согласился работать на нас, то тебя могла бы ожидать вполне достойная участь. Мы отбраковали бы всю твою генетическую линию, а это гарантия того, что никто из твоих близких никогда бы уже не попал в Сеть. А сейчас, что ты будешь делать с этими полученными тобою знаниями? На кой чёрт они тебе сдались? Ты что, сделался счастливее от того, что совал нос туда, куда не положено, балбес? Причём имей ввиду, то, что ты видишь сейчас, всего лишь начало. Потому что тебе скоро предстоит узнать ещё немало ужасных, на твой человеческий взгляд, вещей. Ведь пока что ты ещё толком и не понимаешь, для чего, собственно, предназначена Сеть. Тебя просто-напросто ужаснул её вид, но когда ты узнаешь детали всего тобою увиденного, тебе станет ещё хуже, обещаю…

– Мне кажется, что я уже догадываюсь о том, для чего вам понадобилось создавать подобный ад на Земле, – стараясь даже не глядеть на него ответил я «Белёсому».

– Что же, ты всегда был довольно умным ребёнком, поэтому неудивительно, что из тебя получился достаточно проницательный юноша. Только прости уж меня, но я не считаю Сеть адом. Для меня это всего лишь перерабатывающее предприятие, вернее, один из цехов, расположенных в этом, недоступном для людей, сегменте времени, а всё остальное наше хозяйство в том, предназначенном для вас, временном отрезке, который вы считаете временем своей цивилизации. Там вы плодитесь и размножаетесь, увеличивая своё поголовье, необходимое для создания Сети и поддержания её в работоспособном состоянии. Так что, каждый из рождающихся на Земле человечков, как бы тебе неприятно было бы это осознавать, всего-навсего деталь, запасной узел с заранее заданными параметрами, который нужен только для того, чтобы рано или поздно быть встроенным в Сеть. Такая вот печальная для тебя новость, дружок. Но тем не менее, ответь мне – сейчас, когда ты оказался посвящённым в тайну, доступную лишь немногим, хотел бы ты узнать в подробностях о том, чем же на самом деле является ваш мир, или же тебе достаточно того, что ты увидел вот это? – спросил «Белёсый» кивнув своей зелёной головой в сторону иллюминатора, за которым простиралась Сеть, колышущаяся, словно бы под ветром от не прерывающихся ни на минуту конвульсий, сотрясавших от боли и ужаса миллионы истерзанных человеческих тел.

– Конечно же, я хочу знать обо всём, – ответил я «Белёсому» немного помолчав.

– Что же, отлично, пусть будет по-твоему, только предупреждаю – тебе предстоит нелёгкое занятие и нелёгкое зрелище, – сказал «Белёсый» и мне почему-то показалось, что ему на самом деле стало жаль меня.

– Ничего, я постараюсь найти в себе силы, всё равно ведь деваться некуда, – ответил я, – а так, хотя бы буду знать всё до конца.

– Однако ты, стало быть, то, что называют у вас «истинным подвижником науки». Правда, если бы ты знал, чего на самом деле стоят все ваши научные знания и достижения, то либо повесился бы на ближайшем дереве от тоски, либо помер, задохнувшись от смеха. Ведь всё из того, что есть у вас стоящего – всё подброшено нами. Таким образом мы создаём условия, необходимые для успешного размножения вашего биологического вида. Это что-то вроде зоотехнических приёмов, которыми пользуетесь вы разводя животных на своих земных фермах. К тому же, нам необходимо, чтобы вы обладали хотя бы какими-то технологиями по той причине, что все необходимые для монтажа Сети механические компоненты вы производите для нас на своих же земных заводах, часто даже и не подозревая об этом. Ведь нам совершенно ни к чему обнаруживать своё присутствие на Земле, мы не хотим, чтобы большинство из вас забивало себе голову вопросами, над которыми ты бился столько лет. А это обязательно произойдёт, если присутствие наше станет явным, и тогда могут возникнуть крайне нежелательные для нас, дэсов, последствия. Нам же просто необходимо, чтобы поголовье вызревало в спокойной обстановке. От этого зависит качество того конечного продукта, из-за которого, собственно, и создавалась Сеть, – сказал «Белёсый».

Я не знал, что отвечать ему, ведь все те мои домыслы, относившиеся к дэсмодам и их пристальному интересу к нашей планете, которые выстроил я в своей голове за последние два года, как оказалось, и в сотой доле не соответствовали той действительности, которую развернул передо мной «Белёсый». А те откровения, что связаны были с Каиновой печатью, проклятием лежавшей на человечестве, все мои догадки о возможном вторжении в человеческий генотип чуждой и активной генетической структуры, извратившей человеческую природу и превратившей человека из сына Божия в то отвратительное в большинстве своих проявлений существо, которым он сегодня являлся – всё это оказалось лишь преддверием, малой толикой той правды, что стала приоткрываться мне в своей леденящей душу мучительной реальности, реальности, в которой я вынужден был провести без малого два года нашего земного человеческого времени, ушедшего на то, чтобы, насколько это было возможно, глубже проникнуть в тайну жизни дэсов. И с каждым проведённым в мире дэсмодов днём во мне всё крепче становилась уверенность в том, что я сумею нащупать нужный путь для решения вставших перед человечеством проблем. Моим, пускай и небольшим, преимуществом в то время было то, что дэсы не могли проникнуть в мой мозг с тем, чтобы прочесть мои мысли, если я того не желал, но сам я с лёгкостью читал мысли дэсов, звучавшие в моём мозгу длинными переливчатыми и заунывными трелями.

В течение тех двух лет, что провёл я у дэсов, мне повстречалось множество таких же, как и я людей, относившихся к тем самым, нежелательным для дэсмодов, двум процентам популяции, с которыми они ничего не могли поделать. И над ними, и надо мной дэсы почти ежедневно проводили множество экспериментов и все они по большей частью связаны были с болью, которую мне пришлось научиться превозмогать. Но я был не просто подопытным существом, отданным на растерзание этим безжалостным зелёным уродцам. Я старался пользоваться всякой предоставлявшейся мне возможностью для того, чтобы приобретать знания, способные пригодиться мне для достижения целей, что поставила передо мною судьба. Конечно же, это было чрезвычайно трудно даже и потому, что ни сами дэсы, ни их отвратительный, на мой взгляд, мир мало походили на привычный мне мир людей, и мне приходилось затрачивать немало усилий для того только, чтобы хотя бы отчасти осмысливать тот огромный, не умещавшийся в моём слабом человеческом мозгу поток информации, окружавшей меня со всех сторон.

Очень скоро я понял, что в моей человеческой психике отсутствует множество понятий, которыми оперируют дэсы в своей повседневной жизни. У меня попросту не хватало слов для того, чтобы описать то или иное явление, которое было для дэсов обыденным. Я с трудом, да и то не до конца, понял то, каким образом дэсы воспринимали пространство и время. С одной стороны, для них словно бы не существовало ни прошлого, ни будущего, но вместе с тем они были смертны и их тела, так же, как и тела людей, легко подвергались разрушению. И лишь много позже я стал понимать то, что воспринимаемая мной трёхмерная действительность не полностью отражает истинное течение тех физических процессов, что происходили во Вселенной. Но даже несмотря на возникшее во мне подобное понимание, я так и не смог заглянуть за грань, очерченную для моего восприятия тем трёхмерным миром, по законам которого и были сконструированы и моё тело, и мой мозг, и данные мне от рождения органы чувств. И все лежавшие за этой гранью пространственно-временные измерения, где протекала недоступная моему восприятию большая часть жизни дэсов, так и остались для меня навсегда тайной. Но, тем не менее, я всё же многое сумел узнать и более того – заставил себя понять и систематизировать полученные мною знания. Для этого я научился выискивать, а порою даже изобретать различные аналогии, при помощи которых мне и удавалось осмысливать наблюдаемые мною в мире дэсов явления. Я постоянно словно бы придумывал и рассказывал сам себе некие притчи, при помощи которых мой бедный рассудок в состоянии бывал усвоить то, что порою поначалу казалось неподдающимся объяснению. Тогда-то я понял, как же нелегко было Господу нашему Иисусу Христу донести до нас истинные знания, которыми он обладал, и те притчи, что рассказывал он своим ученикам, пожалуй, служили единственным средством, при помощи которого человеческий разум способен был усвоить хотя бы толику из преподносимого Им великого духовного дара.

Я научился понимать то, что дэсы, это не просто некая злобная, ворвавшаяся в наш мир раса уродливых существ, превративших человечество в свой пищевой плацдарм, а нечто большее, чем носящиеся сквозь пространство в своих летающих тарелках зелёные человечки. Я понял, что все они являются частицами какой-то огромной, формирующей материю злой силы, стоящей за их воплощением. В точности так же, как наши земные осы либо пчёлы – не более чем автономные, объединённые единым сознанием «клетки» организма – называемого роем. И те сказанные мне когда-то «Белёсым» слова о том, что в мире ничто не зависит от взаимодействия фрагментов протоплазмы, которой мы все и являемся, что всё решается в иных, недоступных человеческому воображению сферах, вдруг наполнились для меня совершенно новым смыслом. Я сумел не просто услышать их, но и ощутить стоявшую за ними неожиданную для меня истину, таившую в себе тайну существований и воплощений. И скоро я стал не просто понимать, а по-настоящему чувствовать то, что все мы, весь данный мне в ощущениях материальный мир, всего лишь отражение тех гигантских, протекающих где-то за порогом нашего сознания процессов. Что материя является лишь малой величиной, функцией этих процессов и её можно было бы сравнить с игрою волн на поверхности некоего неизмеримо глубокого океана, а жизнь и судьбу всего человечества с тенью от одинокой, мелькнувшей на поверхности этого океана волны.

Тогда-то у меня и возникла поначалу невнятная мысль о том, что дэсы нарушили некий баланс сил во Вселенной, что стоявшая за ними, породившая дэсов реальность, предприняла попытку распространить своё влияние на некие заповедные для неё зоны, стараясь подвергнуть их трансформации, и одним из результатов подобных действий явилось искажение истинной природы человека, как физической, так и нравственной. Но затем эта, казалось бы, тривиальная, с нечётко очерченными границами, мысль стала наполняться всё более и более глубоким смыслом, и оказалось, что она вмещает в себя почти всё из того, что на самом деле происходило и продолжало происходить на Земле. И куда бы я ни обращал своего взгляда, повсюду я видел последствия этой зловещей экспансии, она поистине, словно бы вобравшая в себя все мыслимые проклятия печать, простиралась от края и до края того пространства, что считали мы своим человеческим миром. Но мысль эта, помимо всего прочего, принесла мне и некоторое удовлетворение. Я понимал, что в тех недоступных мне сферах, где вершатся истинные судьбы мироздания, обязательно должны были возникнуть процессы, противоборствующие наступлению Зла и пытающиеся восстановить нарушенное Злом равновесие. Это, конечно же, должно было найти своё отражение и в тех событиях, что происходили на Земле. И я уже не сомневался в том, что частью этих событий будут и моя жизнь, и моя работа, те, что ещё только ждали меня впереди.

А пока я ещё оставался в мире дэсов и не упускал случая для того, чтобы как можно больше узнать о том, что же представляли собою эти, считавшие себя властителями человеческих судеб, ужасные создания. Меня интересовало всё – и физиология дэсов, и организация их сообщества, их наука, промышленность, искусства – иными словами всё то, что соответствовало в их мире нашим земным представлениям об этих понятиях. Скоро я узнал, что строение их тел во многом напоминает строение тел насекомых. В частности, их органы дыхания представляли собой систему трахей, пронизывавшую их тела и осуществлявшую, таким образом, доставку кислорода к их тканям и органам. Это связано было с тем, что кровь дэсов не содержала в своём составе красных кровяных телец, ответственных за перенос кислорода в человеческом организме. Кровь их представляла собой прозрачную зеленоватую жидкость полную гормонов, которые доставлялись ею к тому или иному участку тела дэсмодов, что и позволяло им практически мгновенно менять структуру своих тканей, принимая любое, нужное им обличье.

Помимо этого заменявшая дэсам кровь зеленоватая жидкость была чем-то вроде гидравлического усилителя, увеличивавшего величину их мускульных сокращений, так как мышечная система дэсов, обладая изначально небольшой массой, была не в состоянии без подобной дублирующей её функцию системы, осуществлять даже простые движения, связанные с обычными перемещениями в пространстве. Их нервная система тоже во многом напоминала нервную систему насекомых, состоящую из ряда нервных узлов, расположенных вдоль того нервного образования, которое по аналогии с человеческим можно было бы назвать спинным мозгом. Всего у них насчитывалось три больших нервных узла. Один из них, самый крупный, расположен был в голове у дэсов, он управлял работой их вегетативной нервной системы и мне поначалу показалось странным то, что именно этот узел превосходил другие по размеру, но когда я понял то, насколько сложная работа, связанная с перевоплощениями, с непосредственным воздействием на форму и структуру тканей тела дэсов, на их способность к эхолокации, к свободным полётам и многие другие, граничащие для нас с чудесами, вещи возлагалась на него, я перестал удивляться тому, насколько он велик.

Второй узел, находившийся у них в груди, связан был с эмоциональными переживаниями дэсов, имеющими место, как это и не покажется странным, в их жизни. Но дело в том, что зачастую предмет приложения их эмоций был просто-напросто непонятен и недоступен мне, несмотря на то, что я очень хорошо был знаком и с их злобой, и с презрением, и с равнодушием к страданиям тех, кого они избрали в качестве своих жертв, хотя я, конечно же, мог допустить, что и им ведома любовь, сострадание, нежность и прочие чувства, что вложены были Господом Богом в наши человеческие сердца.

Третий крупный узел, ответственный за память, сознание и мыслительные функции, находился в крестцовом отделе их позвоночника и мне поначалу показалось даже забавным то, что разумная деятельность дэсмодов была сосредоточена в непосредственной близости от их заднего прохода, но в то же время я не мог не признавать и того, что этот нервный узел был гораздо лучше защищён от какого-либо внешнего травмирующего воздействия, нежели человеческий головной мозг, окружённый тонкими костяными стенками черепной коробки.

Их пищеварительная система, в сравнении с нашей, выглядела более редуцированной, что на мой взгляд было связано с тем, что дэсы питались по преимуществу жидкой пищей. Хотя здесь необходимо сделать несколько оговорок. Дело в том, что внутри их сообщества существовало несколько линий или же рас, отличавшихся друг от друга различными свойствами. Это зависело от того, какую социальную функцию должна была выполнять та, либо иная особь в процессе предстоявшей ей жизни. И здесь тоже можно было бы обнаружить аналогию с тем, как формируется сообщество у наших земных общественных насекомых, таких как осы, пчёлы, муравьи или термиты, когда от рациона питания личинок зависит то, кем окажется та либо иная особь в будущем – царицей, солдатом, либо рабочим муравьём или пчелой.

Впоследствии я не раз сталкивался с дэсмодами, которые питались и твёрдой пищей, в частности мясом, но по большей части это были те представители дэсов, чьё существование связано было с работами, проводившимися ими на нашей планете – сетевые техники, сотрудники службы, которую впоследствии мы стали называть «контрразведкой дэсов», или же те их представители, что являясь резидентами на Земле, жили рядом с нами в человеческом обличии. Но и они, как правило, всегда отдавали предпочтение свежей человеческой крови, для чего практически во всех городах, в которых находились дэсы, ими организовывались так называемые «красные точки», на которых они и получали столь необходимый для их жизнедеятельности продукт.

В социальном же плане сообщество дэсов можно было разделить на две основные касты. Высшую касту, состоявшую из крылатых особей, на которую возложены были две важнейшие функции – управление сообществом и воспроизводство популяции, и касту рабочих дэсов, из которой, собственно, и рекрутировались те особи, что осуществляли все работы, связанные с обслуживанием их разбросанных по Вселенной колоний. Крылатые особи время от времени появлялись в различных районах Земли и тогда словно бы оживали все связанные с нечистой силой и вампирами средневековые легенды. Отправляясь на Землю, они «развлекались» там, словно охотники в собственных охотничьих угодьях, порой заливая кровью целые деревни и небольшие города, но любая информация, касавшаяся подобных происшествий, тщательно скрывалась. Происходило это не только потому, что власти не желали сеять среди населения панику, но и по той причине, что многие из представителей властных структур на Земле напрямую сотрудничали с дэсами в

обмен на «выбраковку», о которой говорил мне «Белёсый» и гарантировавшую им то, что и они сами, и все кто имел отношение к их генетической линии, никогда не попадут в Сеть в качестве расходного материала.

Несмотря на высокий уровень знаний, колонии дэсов жили на разорённых планетах в разрушенных ими городах, подвергая их минимальной перестройке, совершенно не заботясь об архитектуре собственных жилищ, потому что основной их заботой была Сеть, которой они покрывали всё пригодное для сей цели пространство. Детали этой гигантской смертоносной машины действительно изготавливались населением захваченных дэсами планет на организованных дэсами производствах, служа, как правило, частью каких-то иных, имеющих более прозаическую функцию, механизмов. Так что, зачастую никто даже и не догадывался об их истинном предназначении. Но собранные воедино они представляли собою циклопическое, оплетающее всю планету ужасное устройство, служившее для создания единого кровеносного русла в спаянных между собою, обезображенных и исковерканных человеческих телах.

Те столы, на которых помещались доставляемые из иного временного континуума люди, состыковывались дэсами в огромные платформы, возвышающиеся над землёй на толстых, оплетённых многочисленными трубками металлических ногах. По этим трубкам в распластанные на платформах тела подавалась питательная смесь, представлявшая собой насыщенную большим количеством сахаров и липопротеинов кровь генетически модифицированных человеческих существ, для создания которых дэсами были использованы люди, страдавшие диабетом и нарушением липидного обмена. Как я выяснил позднее, дэсам удалось встроить в их ДНК гены растений, отвечающие за синтез хлорофилла и таким образом несчастные диабетики были превращены ими в настоящие фабрики по производству сахара, необходимого для поддержания «фрагментов Сети» в жизнеспособном состоянии. Для этой цели дэсами создана была ещё и так называемая «фуражирная Сеть», состоявшая из покрытых светло-зелёной, содержавшей хлорофилл кожей существ, чьим предназначением было только одно – гнать по своим кровеносным сосудам кровь, более походившую на красный сахарный сироп и служившую питанием тем несчастным, из чьих распростёртых на платформах тел собирали дэсы основную Сеть, ради которой они собственно и появились в пределах нашей планеты, прибыв, как выяснилось, к нам из созвездия Тельца, где вокруг одной из звёзд имелась большая, служившая им прародиной, планетарная система.

Очень скоро я узнал и то, что земная ферма дэсов не единственная в нашей Галактике. Что путешествуя по вселенной, они отыскивают планеты с высокоорганизованными формами жизни и выбрав подходящий для себя объект, производят с ним генетические манипуляции, позволяющие создать им живой организм с требуемыми физиологическими параметрами, как это, собственно, и произошло на Земле, а затем уже предпринимают усилия, направленные на прирост поголовья тех существ, которых они выбирают для себя в качестве пищевого плацдарма. Ещё я узнал о том, что именно здесь на Земле они впервые столкнулись с весьма неожиданными для них трудностями. И те два процента поголовья, о которых я уже говорил не раз, не давали им покоя, служа постоянной угрозой их спокойному пребыванию на планете.

Я помню, что ощутил тогда необыкновенную гордость и оттого, что принадлежу к этим самым, вызывавшим у дэсов головную боль, двум процентам и оттого, что именно человек – сын Божий «оказался им не по зубам». И это ощущение гордости было, пожалуй, единственной положительной эмоцией, которую удалось испытать мне в то уже довольно далёкое время. Но со временем положительных эмоций становилось всё больше и больше, тем более что минули два года моего пребывания на том пепелище, которое представляла собою разрушенная и заселённая дэсами Москва. И я был возвращён на сверкавшую под сентябрьским солнцем медью оркестров площадь у Московского университета, в те самые мгновения, из которых был увезён дэсами в их жуткий и сумрачный мир. Та же листва на деревьях, словно бы приветствуя моё возвращение, затрепетала на ожившем вдруг ветерке, птицы, неподвижно висевшие в воздухе замахали, захлопали крыльями, продолжая свободный свой полёт в голубом, пронизанном солнечным светом небе, голоса людей, рокот автомобильных моторов, музыка, извергавшаяся из медных труб зазвучали вокруг меня, наполняя моё измученное годами пребывания у дэсов сердце счастьем и радостью от того, что мне удалось вновь вернуться в мой мир – самый лучший из миров во всём мироздании, за который я готов был бороться до последнего своего вздоха, до последней капли моей крови – бороться и обязательно победить.

Сейчас, когда минул не один десяток лет, когда сумел я осуществить ту огромную работу, ради которой, я уверен в этом, я и появился на Земле, когда решение проблемы дэсов стало делом каких-то месяцев, я, оглядываясь мысленно назад, всегда возвращаюсь на ту залитую тёплым осенним солнцем, утопающую в торжественной радости площадь, кажущуюся мне, разве что не символом избавления от повисшего над человечеством проклятия. Потому что именно в те мгновения, благодаря возникшей в моём сердце решимости, я понял и ощутил внезапно пришедшую ко мне откуда-то извне подсказку, ту, что всегда оставалась для меня единственным мерилом истинности, позволившим совершить мне всё, что поначалу казалось совершенно невозможным – никогда не задавать вопросов «бесу тщеславия», живущему в душе каждого из тех, кто считает, будто занимается фундаментальной наукой, а вместо этого считать каждый свой день, каждый поступок, взгляд, усилие, внезапно брошенное слово, каждый вздох свой и даже биение пульса на своём запястье лишь одним – беззаветным и благодарным служением Богу».

ГЛАВА 15

КАК ТО И БЫЛО ОБЕЩАНО

Был тёплый летний вечер, над Сокольниками плыло низкое солнце, готовое уйти за ломаную линию городского горизонта, когда Гуров в компании с двумя бритыми и одетыми в цивильную одежду уголовниками появился в уже известной ему автомастерской, что успела превратиться в пепелище в том времени, из которого ему довелось совершенно неожиданно для себя вернуться сюда, в это недавно минувшее прошлое. То самое прошлое, в котором протекала его спокойная и ещё ничем особым не выделявшаяся из общего ряда жизнь, прошлое, в котором, казалось, не было даже и намёка на тот странный и резкий поворот, произошедший в его судьбе, столь радикально сменившей своё течение.

В мастерской уже ждали прибытия гостей. Двое радушных хозяев – «старик» с «внуком» великаном, встретили их у порога и проводили в весьма просторные помещения большого, сложенного из местами уже позеленевшего силикатного кирпича, барака. Усадив их за стол «старик» с «внуком» выставили на стол две бутылки водки с немудрёной закуской, что вызвало одобрительные улыбки спутников Гурова, и после пары выпитых стаканов приступили к обсуждению предстоявшей им операции. Хозяева передали Гурову список тех адресов, которые ему предстояло посетить. К каждому из адресов прилагался подробный план расположения дома с указанием проходных дворов и прочих закоулков на случай внезапного и незапланированного отхода.

– Когда думаете начать? – спросил Гурова «старик».

– Думаю сегодня же ночью, – ответил Гуров, – ни к чему откладывать это дело в долгий ящик.

– Ну вот и хорошо, – улыбнулся «старик», – тогда давайте-ка выбирайте себе оружие. Вон там в столе целая куча разных «тесаков». Подберите себе каждый по руке, чтобы удобно было, – и с этими словами он выдвинул большой ящик стола, в котором действительно помещалось большое количество ножей, отличавшихся разнообразием форм и размеров.

Немного покопавшись в ящике и перебрав с десяток ножей, Гуров выбрал себе «финку» с отполированным до зеркального блеска лезвием, блеснувшем в свете висевшей под потолком мастерской лампы.

– Хороший нож, – одобрительно кивнул головой «старик», – можешь попробовать – острый как бритва.

Взяв из рук Гурова нож он подбросил в воздух газетный лист и взмахнув лезвием разрезал в воздухе лист пополам.

– На, держи, думаю, он тебя не подведёт, – возвращая ему «финку» сказал «старик».

Спутники Гурова порывшись в ящике тоже выбрали себе приглянувшиеся им ножи и, экипировавшись подобным образом, вернулись к столу – допивать оставшуюся в бутылках водку. Сумерки, повисшие за окном, понемногу превратились в

совершенную темноту, говорящую о том, что на город опустилась ночь и Гуров со своими подручными собрались покинуть мастерскую.

– Ладно, мужики, Павлик вас отвезёт по нужному адресу, а затем доставит обратно. Он у нас Москву как свои пять пальцев знает, – сказал «старик» поднимаясь из-за стола и кивнув головою в сторону великана «внука».

– Что же, отлично, не нужно будет заботиться о транспорте, – ответил Гуров, с чем они и отправились в ночь для того, чтобы сеять ужас, горе и смерть среди совершенно незнакомых им людей, которые даже не подозревая о придвинувшейся к ним вплотную беде, готовились ко сну, расстилали постели, принимали душ, заводили будильники на ночь для того, чтобы проснуться вовремя тем утром, в котором ни им самим, ни их жизням уже не было места.

Вот начиная с той ночи и покатилась по Москве волна убийств, выделявшихся из числа прочих какой-то неописуемой, чудовищной жестокостью, походившей на безумные кровавые ритуалы, отправляемые взбесившимися маньяками. Убийства те обычно происходили ночью, после полуночи, и покуда доблестная наша милиция, сопоставив факты, обнаружила, что все жертвы этих кровавых преступлений являлись сотрудниками одной и той же научной лаборатории, помещавшейся в неком научно-исследовательском институте, расположенном на Варшавском шоссе, всё было кончено. Сотрудники лаборатории были вырезаны почти что в полном составе, включая и руководителя лаборатории, пожилого академика, погибшего в числе первых. Единственно, кто по мнению милиции мог уцелеть в этой ужасной бойне, был молодой сотрудник той самой лаборатории, о местонахождении которого на момент совершения последнего убийства ничего не было известно. Поэтому следственные органы, которым поручено было вести это дело, с большой долей вероятности предполагали, что именно он может являться одним из участников либо организаторов всех этих убийств, потому как у него вполне мог иметься мотив для совершения подобного преступления. И подобным мотивом могло являться ущемлённое самолюбие сего молодого человека, обида на сотрудников лаборатории, желание карьерного роста, да мало ли ещё что? Вот потому-то он и считался основным подозреваемым в следствии по этому делу.

Однако наряду с массой леденящих душу подробностей, сопровождавших все произошедшие в Москве в течение последней недели кровавые события, в каждом из них присутствовала некая сбивавшая следователей с толку деталь, и деталью этой являлись отпечатки обезьяньих пальцев и лап, в достаточном количестве находившиеся на месте каждого из преступлений. Создавалось впечатление, что сия обезьяна не просто присутствовала при каждом из убийств, но мало того – принимала в них самое непосредственное и активное участие. Это обстоятельство, конечно же, не облегчало стоявших перед следствием задач и поэтому оно продвигалось довольно медленно, и даже, можно сказать, зашло в тупик, когда выяснилось, что отпечатки остальных участников всех упомянутых выше злодеяний принадлежали двум рецидивистам, на момент совершения преступлений

отбывавшим заключение в одном из лагерей строгого режима, что являлось для них стопроцентным и неопровержимым алиби.

Но тут, почти что вслед за всеми этими убийствами, последовали события настолько удивительные и фантастические, что все эти таинственные преступления сами собою словно бы отступили на второй план. Хотя они, как это выяснилось позднее, были непосредственно связаны с тем, что над Москвой, да и над прочими городами, среди бела дня стали роями носиться неопознанные летающие объекты, вызывая у жителей тех населённых пунктов, над которыми совершали они свои полёты, смешанные чувства, состоявшие из любопытства, опасения и страха. И надо сказать, что страх этот с каждым днём становился сильнее, так как посещения неопознанными летающими объектами городов стали принимать всё более навязчивый и зловещий характер. Оттого-то обитатели больших городов мало-помалу и начали покидать свои дома, стараясь убраться подальше из городских пределов, которые, казалось, грозили своим жителям скорой и неминуемой бедой.

Вот в эти самые дни зарождавшейся среди населения паники Гуров и вернулся в Москву из своей командировки в лежавшую среди засеянных пшеницей саратовских полей колонию. Первым делом, прямо с вокзала, направился он в управление к Каморину, с которым расстался в этом нынешнем времени всего-то четыре дня назад, собираясь отчитаться перед ним как можно скорее. Гурова по-настоящему тревожило то, как встретит его Сан Саныч. Ему почему-то казалось, что тот вероятнее всего уже догадывался о его участии во всех потрясших Москву зверских убийствах, тем более, что расследованием их занималось его управление.

Но по счастью Каморина в тот час в управлении не оказалось, он вновь уехал в Жуковский, где, как понимал Гуров, должны были происходить какие-то чрезвычайной важности события коли Сан Саныч наведывался туда чуть ли не ежедневно. Поэтому, вздохнув с облегчением он перевёл дух и спрятав в ящик стола отчёт о командировке, написанный им в первый же проведённый в колонии вечер, решил отправиться к себе на квартиру, дабы не искушать судьбу и не нарваться на Каморина, которому вздумалось бы вдруг возвратиться в управление.

Дорогой он стал убеждать себя в том, что ему давно бы уже надо перестать бояться Каморина, потому как он теперь не тот прежний Алексей Гуров, а новое, совершенное существо, рядом с которым и Каморин и все остальные жители Земли ни что иное, как племя примитивных, низкоорганизованных тварей, чьё предназначение – служить резервуарами для божественного напитка – тёплой и живой крови и более ничего. Тут перед внутренним его взором чередой замелькали эпизоды тех семи убийств, что совершил он вместе со своими подручными, во время которых сумел он, наконец-то, вдоволь напиться крови своих жертв. Ему тут же снова захотелось ощутить на губах этот солоноватый и ни с чем для него уже не сравнимый вкус, но он, конечно, понимал, что покуда ещё не пришло ему время бросаться на первого встречного для того, чтобы утолить возникшую в нём вдруг жажду, что это опасно и может повлечь за собою для него массу неприятностей. Но в то же время в нём жила уверенность в том, что он имеет право на подобный поступок, тем более, что кто-то словно бы нашёптывал ему прямо в ухо тихим и баюкающим голосом, что в этом его желании нет ничего противоестественного, что так и нужно поступать для того, чтобы удовлетворять свои потребности и желания, и что скоро наступит время, когда он будет волен в своих действиях настолько, насколько захочет, вот тогда-то он окончательно и поймёт то, какое же счастье всё, что приключилось с ним в последнее время.

В кармане его пиджака лежал листок с адресами нескольких находившихся в его районе «красных точек», переданный Гурову благожелательным «Белёсым» и, нащупав этот листок, Гуров подумал о том, как же он был ещё совсем недавно далёк от истинного понимания вещей, воспринимая действительность искажённым и немощным сознанием жалкого человеческого существа. Он вспомнил о том ужасе, что охватил его при первом посещении «красной точки» в подвале расположенного рядом с его домом магазина, мимо которого довелось ему в эту минуту проходить и в который всего несколькими неделями ранее наведывался он со спецназом, даже не подозревая о тех чудесных изменениях, что ждали его впереди.

«Действительно, каким же я был дураком! Не завари я тогда всю эту кашу с «сиреневой гражданкой» и ночной пальбой из окон, «красная точка» была бы у меня под самым боком. Чего уж лучше?…», – думал он, входя в подъезд своего дома.

Поднявшись в лифте к себе на этаж, Гуров собрался было вставить ключ в замочную скважину, но дверь, оказавшись незапертой, медленно и с протяжным скрипом отворилась от этого лёгкого его прикосновения.

«Интересно, кто бы это мог быть?», – подумал Гуров, вытаскивая пистолет из подплечной кобуры и осторожно, стараясь не шуметь, входя в свою прихожую. Но предосторожность его оказалась напрасной, квартира была пуста, хотя в ней повсюду и видны были следы недавнего обыска, которые словно бы никто и не думал от Гурова скрывать. Вывороченные ящики комода, вещи и книги, разбросанные по полу могли, конечно же, навести Гурова на мысль о том, что в доме его побывали воры, но словно бы демонстративно оставленные на столе резиновые хирургические перчатки, которыми пользуются эксперты-криминалисты во время выездов на объект и следы порошка, при помощи которого кто-то снимал отпечатки пальцев с валявшихся тут же бутылок и стаканов, говорили Гурову о том, что в квартире у него побывали вовсе не воры, а коллеги по земной его профессии.

«Ну, вот и всё, – подумал Гуров, присаживаясь на край стоявшего у стены дивана, – теперь уже больше нет смысла скрывать правду. Сегодня же «пришью» этого проклятого Каморина, от которого никому житья нет!», – и тут же будто бы в ответ на злобные его мысли зазвонил стоявший на столике у дивана телефон.

Гуров в нерешительности сидел, свесив плетьми руки так, словно боялся дотронуться до трубки, но телефон звонил не переставая и Гуров понял, что звонивший знал наверняка о том, что он находится сейчас у себя в квартире. Чувствуя, как в груди у него поднимается волнение, от которого сердце принимается строчить мелкой и частой дробью, он снял трубку нетвёрдой рукой и подняв её проговорил хриплым и словно бы чужим голосом:

– Гуров у телефона, слушаю вас…

– Я почему-то так и думал, что это должен быть именно ты, негодяй, – услышал он в трубке знакомый и твёрдый голос Каморина, – уже неделя, как я почти не сомневался в том, что ты и есть та самая, не дававшая мне покоя, «обезьяна». Знай же, сволочь, я даже не буду тратить времени на то, чтобы взять тебя. Для такой гадины, как ты это будет малым наказанием. Ты скоро всё получишь сполна вместе с новыми твоими хозяевами. Это я тебе твёрдо обещаю.

– Я даже не знаю, как всё это получилось…, – попытался было что-то пролепетать Гуров в ответ, чувствуя безотчётный и неистребимый страх перед Камориным, но тот не стал его и слушать.

– Запомни, подонок, если по твоей вине в Москве, или где бы то ни было, погибнет ещё хотя бы один человек, то тогда держись. Я сам лично оторву тебе больную твою башку. А сейчас слушай меня и запоминай – через полчаса ты приедешь в управление и сдашься с повинной, конечно же, если в тебе осталась хотя бы капля здравого смысла. О совести я уже не говорю. Это будет самое лучшее из того, что ты сможешь сделать для себя в данной ситуации, – сказал Каморин и повесил трубку.

Гуров ещё какое-то время продолжал сидеть на диване слушая, как из трубки доносились отрывистые гудки отбоя. В душе его, сменивши страх перед Камориным, возникло вдруг равнодушное безразличие ко всему тому, что могло ждать его впереди, но и оно скоро исчезло, уступая место щемящему ощущению горя и чёрной тоски, заполнившим его сердце. Он вдруг ощутил то непреодолимое расстояние, что отделило его от прежней его жизни, показавшейся ему в эту минуту словно бы сложенной из доброго света и тепла. Воспоминание о ней, возникшее словно бы где-то на краешке изменённого его сознания, говорило Гурову о том, что жизнь та была наполнена каким-то важным для него смыслом, надеждами, чистыми желаниями. В ней рядом с ним были настоящие друзья, был Каморин, которым он искренне восхищался и на которого всегда и во всём мог положиться, было ожидание какого-то обязательного счастья и любви, ждущих его впереди разве что не за каждым поворотом улицы того города, что и сейчас, несмотря ни на что, продолжал оставаться для него самым дорогим и любимым местом на земле. Но в то же время он понимал, что всё это уже ушло от него безвозвратно, что он сам перечеркнул ту прежнюю жизнь, погнавшись за жуткими химерами, что непонятно как угнездились в его голове.

«Наверное, мне надо было тогда бороться за себя», – подумал Гуров, чувствуя, как по щеке его тёплой дорожкой скользнула слеза. Но в то же время словно бы чей-то голос произнёс потерянно и обречённо: «Поздно, уже очень поздно…».

– Да, поздно! Ну и очень хорошо! Ну и катись всё к чёрту! – крикнул Гуров и вскочив с дивана размахнувшись, запустил телефонной трубкой в стену так, что брызнув, пластмассовые осколки полетели во все стороны, усыпая пол мелким чёрным крапом.

– Хрен вам я приду с повинной, – продолжал кричать он, топая ногами в бессильной злобе, – хрен вам! Ещё посмотрим, кто кого, ещё посмотрим!

От бывшего только что в нём настроения не осталось и следа. Бешеная злость переполняла сейчас его душу, и он и вправду готов был растерзать в эту минуту первого же встречного безо всякого сожаления и оглядки. Но через минуту-другую он ощутил, как злость сменяется каким-то равнодушным отупением, странная сонливость навалилась на него и упав на диван он уже не чувствовал, не видел и не слышал ничего, кроме звона и шума в ушах.

За окном уже царили сумерки, когда Гуров наконец-то пришёл в себя. Он лежал на диване в той же позе, в какой и повалился на него пару часов назад. Шум и звон, стоявшие у него в ушах, исчезли и он слышал, как из-за отворённого окна долетают в комнату звуки вечернего города. Где-то там, на улице, гудели моторами и сигналили автомобили, лязгал и трезвонил идущий по соседнему бульвару трамвай и раздавались голоса спешащих домой после окончания рабочего дня прохожих. Повернувшись на бок, Гуров увидел, что в кресле у письменного стола сидит кто-то, кого он не сумел сразу как следует разглядеть из-за разлитых по комнате теней и стоявшего по углам полумрака.

«Каморин!», – острой иглой вонзилась ему в висок пугающая мысль и он попытался, было, нашарить рукой пистолет, который лежал где-то тут у дивана.

– Не бойся, я не Каморин, – скрипучим, с пощёлкиваниями голосом дэсмода произнесла расположившаяся в кресле фигура.

– Ах, это Вы, – проговорил Гуров, пытаясь приподняться и чувствуя, как язык с трудом ворочается у него во рту, – сейчас я передам вам дневники Айрапетяна… Сейчас, вот только поднимусь...

– В них уже нет нужды, – сказал «Белёсый» выходя из тени, – уже поздно, мы опоздали. Хотя, признаться, я успел их прочесть, пока ты спал. Правда, это уже и не имело смысла. Они сумели доставить вирус и заразить им нашу колонию на Земле так, что совсем скоро тут от моей расы не останется и следа, – и с этими словами он небрежно отбросил от себя рассыпавшуюся по полу стопку исписанных бумажных листов.

– А что будет со мной? – спросил Гуров, чувствуя, что ему всё труднее и труднее становится говорить.

– С тобой произойдёт всё то, что и должно происходить в подобных случаях. Ты получишь то, что заслужил, в этом можешь и не сомневаться, – усмехнулся «Белёсый».

– А что я заслужил? – просипел Гуров сквозь стиснутое спазмой горло.

– Скоро увидишь, судя по всему, ждать осталось совсем немного, – ответил «Белёсый», – кстати, ты наверняка не успел прочесть дневники до конца. Знаешь, на какой фразе они обрываются?

Чувствуя, как у него немеют язык и гортань, Гуров отрицательно мотнул головой.

– Так вот, послушай, хотя вряд ли это принесёт тебе успокоение, – проскрипел «Белёсый» и прикрыв огромные чёрные глаза полупрозрачными веками стал произносить фразы так, словно бы читал их с листа:

«Глубокая ночь стоит на дворе и судя по тому, что происходит вокруг меня, это одна из последних ночей в моей жизни. Как бы там ни было, но я не сомневаюсь в том, что участь моя предрешена и ОНИ сделают всё для того, чтобы уничтожить меня. Тем более, что мы вплотную приблизились к тому моменту, когда ИМ уже не будет смысла заботиться о возможных нежелательных последствиях, что могут быть связаны с моей насильственной смертью. Слишком многое нынче поставлено на карту – ещё несколько дней и вирус будет синтезирован, а это конец всему – моей работе, моей жизни, а главное – существованию дэсов и тому миропорядку, что создан был ими на этой планете. Но я ни о чём не сожалею и со спокойной душою принимаю всё, что уготовано мне судьбой. Теперь я более, чем когда-либо, убеждён в том, что у каждого из тех, кто по соизволению Господа появляется на этот свет, имеется своё сокровенное предназначение, которое каждый должен в себе отыскать и посвятив ему всего себя без остатка, не взирая ни на что, суметь воплотить заданный ему свыше урок. Потому что только лишь это и движет нами и нашими судьбами, только в этом исполнении высшего долга и кроется истинная нравственность, делающая нас людьми. И по большому счёту иных причин для того, чтобы проживать эту жизнь на Земле, ни у кого из нас нет!..»

– Понимаешь ли ты, о чём он хотел сказать? – спросил «Белёсый» глядя на лежавшее перед ним на диване покрытое густой шерстью существо, в которое прямо у него на глазах превращался Гуров, а затем, помолчав мгновение, заскрипел вновь: – Ну что же, глупое животное, я надеюсь, что ты хотя бы сейчас стал осознавать то, что происходит с тобой на самом деле? Наконец-то ты получил сполна всё то, что тебе и причиталось. Так что, думаю, даже твой Каморин не мог бы упрекнуть меня на этот раз в несправедливости, хотя, по сути дела, я тебя и обманул…

В комнате прозвучал неприятный квакающий смех, запахло чем-то отвратительным – настоянным на сере смрадом зверинца, а потом словно ветерок пробежал по стенам, колыхнув занавеску в окне и «Белёсый» исчез так, словно его и не было здесь вовсе всего лишь мгновение назад.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем лежавшая на диване, обросшая чёрным волосом фигура с трудом поднявшись доплелась до окна и взгромоздившись на подоконник, рухнула вниз с высоты шестого этажа.

* * *

Сидя в своём кабинете Каморин видел, как небо, от края и до края, заполняют сияющие всеми цветами радуги корабли дэсов.

«Стало быть, сработало. Доставили вирус в самое их «гнёздышко», иначе не решились бы они на массовую высадку», – думал он, глядя на то, как гигантские диски зависают над городскими кварталами, заслоняя собою редкие, едва проступившие на вечернем небосводе звёзды.

«Конечно же, народу погибнет – немерено, пока они все не попередохнут там в этих своих тарелках. Но всё равно, хорошо уже и то, что удастся наконец-то покончить с этой нечистью, и хотелось бы надеяться, что с Божьей помощью, навсегда».

Глядя в окно, он видел, как в днищах кораблей что-то, словно бы дрогнув, сдвинулось в сторону и из них одновременно, и точно по команде, полетели густым роем по направлению к земле крылатые фигурки дэсов, освещённые бьющими из открывшихся в кораблях люках лучами иссиня белого света.

«Ну вот и всё, началась «Жатва», как то и было обещано! – думал Каморин, положив перед собой на стол автомат с пятью запасными полными патронов рожками и глядя на приближавшийся к земле густым и стремительным потоком, зловещий рой.

Он понимал, что прямо сейчас, через какие-то мгновения всё вокруг него погрузится в хаос и отчаяние. Что тот мир людей, к которому он привык, считая его разве что не единственно возможной формой существования человека на Земле, исчезнет навсегда. А на место ему, может быть, придёт нечто иное, заключающее в себе все те нереализованные возможности и оборванные линии развития, которыми могла бы следовать судьба рода людского, если бы они не были отобраны дэсами у его биологического вида в самом начале – вскоре после его сотворения.

Будут ли те новые люди из грядущего, придвинувшегося уже вплотную мира счастливее и совершеннее его современников, Каморин не знал. Да это и не казалось ему важным в эту минуту, потому как главное сейчас состояло в том, что Ферме всё же пришёл конец и что отныне человек будет избавлен от проклятия той ужасной печати, которую нёс он в себе сквозь всё долгое время своего несчастного пребывания на этой земле.

КОНЕЦ

02 июня 2006 года

Сергей Старшинов (Юрий Авакян)

ФЕРМА

Книга 3

Исход

Фантастический триллер

Предисловие

Майор милиции Владимир Алексеевич Шубин ещё не знает, что десять лет назад мир уже стоял на краю гибели. Он не помнит этого — как не помнят и почти все остальные. Шубин, сам того не подозревая, становится ключевой фигурой в борьбе, начало которой было положено задолго до него.

Шубин встречает Каморина — старого полковника, много лет назад пытавшегося предупредить мир и за это упрятанного в психушку. Вместе им предстоит отчаянная попытка — добраться до того самого вируса, который когда-то создал Айрапетян, и использовать его против хозяев Фермы.

ГЛАВА 1

ПЁСИХА

Кофе едва не обжёг ему губы, и он принялся дуть на него поспешно, торопясь, словно бы надеясь на то, что подобным образом и вправду можно в считанные секунды остудить содержимое чашки, дразнившей его своим ароматом. На часах было уже без четверти шесть. Небо за окном оставалось серым, не успевшим ещё окраситься в ясные весенние тона, но там, в отдалении на востоке, за изломанной линией городского горизонта уже наливалась розовым светом заря и новый день вплотную подступал к спящим пока что городским окраинам. Телефон, стоявший тут же на кухонном столе, зазвонил вдруг резко и неожиданно, так что даже рыжий кот валявшийся на подоконнике поднял голову и глянул на него своими сонными глазами с явным неодобрением.

Сидевший за столом человек, отхлебнув из чашки два коротких глотка, поднял трубку и сказал:

– Да, это я – Шубин Владимир Алексеевич. Да, вы правильно попали, тот самый. Да, майор из следственного управления. Да, так точно. А кто это говорит, что-то я по голосу не признал?

Надо думать, что звонивший принялся объяснять Шубину кто он и почему звонит в такую рань, так как Шубин какое-то время молчал, вероятно выслушивая эти объяснения, а потом сказал:

– Ну хорошо, а почему вы думаете, что именно я могу подойти вам для этой работы? Да к тому же, честно говоря, вы могли бы позвонить мне прямо в управление попозже, тем более, что, как вы говорите, с моим руководством вопрос этот в общих чертах согласован…

Наверняка голос в трубке выдал порцию каких-то новых аргументов, потому что Шубин кашлянув спросил:

– Хорошо, и когда же это произошло?

Трубка снова ответила что-то, что заставило Шубина на мгновение задуматься, лоб его прорезала глубокая морщина и он, вздохнув, сказал:

– Так, сейчас у нас уже почти шесть часов. До вас мне добираться часа полтора-два, так что в любом случае раньше половины восьмого, или даже восьми, меня и не ждите.

Вероятно голос, звучавший в трубке, выказал некую озабоченность, на что Шубин, слегка усмехнувшись ответил:

– Нет, не на общественном транспорте. Я поеду на машине, хотя на общественном транспорте порой бывает и быстрее, – с чем и положил трубку.

– Вот паразиты! – выругался он, снова берясь за кофе. – Покою нет! Как будто мне заняться больше нечем. Вечно подсунут дело, от которого за версту несёт шизофренией! – и допив чашку, не теряя времени собрался. Велев на прощание вести себя прилично коту, что-то коротко мяукнувшему ему в ответ, Шубин покинул квартиру и спустившись на лифте вышел на улицу.

У подъезда он заметил какую-то подозрительную, старавшуюся держаться в отбрасываемой домом тени фигуру, которая отделившись от стены и стараясь по возможности ступать неслышно, направилась вслед за ним. Шубин завернул за стоявшие тут же у дома гаражи и резко повернувшись принялся ждать. Гравий, устилавший землю вокруг гаражей, заскрипел под чьими-то осторожными шагами и из-за угла показался пожилой мужчина, одетый в чёрную куртку и чёрную же вязаную шапочку, надвинутую разве что не на самые глаза. Столкнувшись нос к носу с Шубиным мужчина растерялся на мгновение, а Шубин, пихнув его под ребро пистолетным дулом, скомандовал тихим и злым голосом, не оставлявшим сомнения в серьёзности его намерений:

– Руки на стену и ножки пошире! Ясно?!

Мужчина хотел было бежать, но Шубин подсёк его под ноги и ударом в челюсть повалил на землю. Через мгновение он уже сидел на нём верхом, застёгивая на его запястьях браслеты, холодно блеснувшие в ранних лучах уже успевшего пробраться во дворы солнца.

Вывернув карманы чёрной куртки, Шубин не нашёл в них ничего необычного – бумажник с документами на имя какого-то Скребкова с несколькими сотнями рублей, связка ключей, расчёска, мобильный телефон, вот, собственно, и всё, что удалось

ему обнаружить. Никакого оружия при задержанном не оказалось, да и времени на то, чтобы сбросить его у него тоже не было, поэтому Шубин и решил, что кому-то попросту вздумалось установить за ним слежку.

– Кто тебя послал? Говори, подонок, если жить хочешь! – сказал Шубин, кладя его документы себе в карман и тряхнув мужика так, что он стукнулся головой о металлическую стенку стоявшего рядом гаража.

– Никто меня не посылал, – ответил мужик, – я просто шёл своей дорогой, а тут ты набросился, как бешеный…

– Ты мне не «тыкай», я с тобой детей в церкви не крестил, а лучше выкладывай, чего тебе от меня надо, не то сейчас отправлю в отделение, а там из тебя живо выбьют всё, что требуется, – сказал Шубин, снова тряхнувши его за ворот чёрной куртки.

Тут рядом с гаражом, откуда ни возьмись, появилась преклонных годов гражданка с продуктовой сумкой в руках и увидев сидящего верхом на мужике Шубина затараторила громким пронзительным голосом:

– Мужчина, мужчина, вы чего это делаете! Кто вам позволил такое вытворять! Хулиган! Залил глаза с утра пораньше и к людям пристаёт! Слазь сейчас же с него бугай проклятый! Слазь, а не то милицию позову! – и махнувши сумкой она огрела ею Шубина по голове. Надо сказать, удар этот получился весьма ощутимым, потому что в сумке у пожилой гражданки находилось что-то тяжёлое, может быть какая-нибудь банка с консервами или вареньем, но только в глазах у Шубина словно бы полыхнуло синим огнём и подумав: «Вот оно, значит, как – искры из глаз!», – он на какую-то долю секунды утратил контроль над собой, но и этого было достаточно для того, чтобы дёрнувшись всем телом мужик, сбросив его со спины и вскочив на ноги, пустился наутёк. Пожилая гражданка припустила за ним следом, оглядываясь из-за плеча на поднимающегося на ноги Шубина злыми и блещущими словно у волка глазами, а потом, выбежав на середину двора, оба они подпрыгнув на месте во мгновение ока вознеслись, словно бы подброшенные какой-то неведомой силой вверх и умчались в небеса, исчезнув среди белых облаков, которые ещё не успело до конца разогнать поднимавшееся над городом весеннее солнце.

Потерев ушибленную голову, Шубин обнаружил под волосами весьма внушительных размеров шишку и сплюнув в сердцах, отправился к воротам своего гаража заводить машину. Уже выехав на прилегавшую к дому улицу, он вытащил из кармана пиджака свой мобильный телефон и набрав нужный ему номер стал ждать ответа. На том конце ответили не сразу и поэтому Шубин, ругнувшись крепким словцом, набрал номер снова. На сей раз ему повезло больше, потому что в трубке зазвучал сонный голос и Шубин, услыхав его, вместо приветствия спросил:

– Ты что трубку не берёшь, засранец? Тебе уж скоро на работу пора, а ты всё дрыхнешь!

– А, привет Володя! – прозвучало в трубке. – Да я уже встаю. Мне ж на работу не так как тебе почти что час добираться. Пять минут и я уже на месте, так что не волнуйся, не опоздаю, тем более что, как ты знаешь – начальство не опаздывает, а задерживается!

– Да я, Серёга, в общем-то и не волнуюсь, – ответил Шубин, – просто хотел выяснить кое-что. Мне тут звонили прямо с утра, сказали, что якобы договорились с тобой на мой счёт и будто бы ты дал им свое согласие, пообещал, что я буду у них чуть ли не спозаранку. Было такое или нет, или это чьи-то шуточки?

– Ох чёрт! Слушай, я ведь, честное слово, забыл тебе сказать! Вчера звонили из одного института, у меня там двоюродная сестра жены работает, ты её знаешь – Марианна. Ну, ты её видел у меня, когда отмечали мой день рождения. Помнишь, такая женщина, как говорится – «более, чем привлекательная». Так вот, у них там в институте какая-то ерунда приключилась, просили прислать кого-нибудь поопытней. Ну вот я и пообещал, что пошлю к ним тебя, да только вчера замотался, так до тебя и не дозвонился, думал с утра передать, а они видишь, сами объявились. Ты ведь, наверное, тогда свояченице моей телефон свой давал, вот они и решили позвонить пораньше – видать им невтерпёж.

– Я почему спрашиваю тебя, было ли такое или нет, потому что сейчас со мной произошёл довольно странный случай. Прямо у дома за мной «хвост» увязался. Я его, конечно же, скрутил, но в карманах ничего примечательного не обнаружил. Да только вдруг подваливает ко мне бабка с авоськой, начинает поливать меня почём зря, а потом, как звезданёт этой самой авоськой по голове, и оба они бежать. Отбежали от меня метров на двадцать и улетели так, словно бы им кто в зад по ракете вставил…

– Постой, постой, Володя, как это улетели, на чём? – спросил Сергей, с которого, судя по голосу, слетели последние остатки сна.

– Так вот и улетели, – ответил Шубин, – ни на чём, сами по себе.

– Слушай, Володь, ты прости меня, конечно, за нескромный вопрос, но скажи – тебе этой авоськой до того засветили, или же уже после, – хихикнув спросил Сергей.

– Это к делу отношения не имеет, – сказал Шубин, – а за смешки твои глупые получишь по шее, не посмотрю на то, что ты начальник, тогда уж тебе будет не до шуток. Я тебе рассказал всё именно так, как оно и было. Хочешь – верь мне, хочешь – нет. Но выводы нам с тобой всё же делать придётся. Потому что, сам понимаешь – не просто так ни с того ни с сего подходят на улице подобные летающие субъекты, да ещё и бьют по башке чем ни попадя. Должно же за этим что-то крыться.

– Я и представить себе не могу, что за этим должно крыться. Да к тому же, ведь никто тебе не поверит. Скажут, что ты попросту сбрендил, а то и того хуже, попадёшь как твой бывший начальник в дурдом. Он ведь, кажется, тоже всем подобные басни рассказывал, – ответил Сергей.

– Ну, это уже моя забота насчёт дурдома. А ты вот что пока – запроси-ка мне данные на Скребкова Анатолия Петровича 194… года рождения. Место рождения – город Балашов, Саратовской области. Вот такой вот славный саратовский мужичок! Я сегодня, сам понимаешь, приеду попозже, попробую разобраться в том, что там у них произошло. Ведь они мне толком так ничего и не сумели объяснить. Тот тип, что звонил, всё только и повторял, что случилось у них «что-то ужасное». Говорил: «Приедете – сами увидите», так что давай – пока. Ждите меня в управлении к обеду, не раньше, – заканчивая разговор сказал Шубин, отключая мобильник.

«А ведь Серёга прав насчёт того, что запишут в какие-нибудь психи», – думал он, наконец-то выруливая на Профсоюзную улицу и направляя свой потрёпанный и видавший виды Крайслер в сторону Окружной автодороги.

«Сколько же лет уже прошло, как Сан Саныча укатали в Кащенко? Пять или шесть? А какой отличный был мужик! И кто бы мог подумать, что этим кончится! Бедняга, он ведь в последнее время, перед тем как его забрали в клинику, и впрямь нёс какую-то ерунду, что-то насчёт какого-то нашествия, не помню уж сейчас всего в подробностях. Бросался с кулаками на тех, кто отказывался ему верить, а потом плакал и кричал: «Вы жалкие недоумки, даже не в силах понять того, что с вами со всеми произошло! У вас всех мозги поотшибало!». Говорил о том, что всех нормальных людей позабирали какие-то жнецы и что их сейчас и помянуть некому, потому что вокруг остались одни кретины да идиоты».

Оставив за собою Москву, Крайслер понёсся дальше по Калужскому шоссе и за окном автомобиля замелькали давно знакомые Шубину и ничем не примечательные виды. По обе стороны дороги лежали поля уже засеянные под будущий урожай, деревеньки, как всегда убогие и словно бы давно заброшенные, возникали то тут, то там, перемежаясь новыми выстроенными из красного кирпича домами, большинство из которых было украшено кирпичными же башенками, словно бы призванными убедить стороннего наблюдателя в том, что сии безвкусные строения ни что иное, как средневековые замки – «родовые гнёзда» обитающих под их кровом мелких лавочников.

«Кстати, а ведь после Сан Саныча оставалось несколько папок с какими-то бумагами, которые, наверное ещё и сейчас валяются у того же Серёги в столе. Вот тоже Бог послал начальничка! Всё ему «до фонаря», на всё он «чихать хотел», да оно и понятно – папочка в любом случае поможет своему наследнику сделать карьеру. Того и гляди, ещё год-другой и Серёга наш примерит комиссарские погоны. Ведь и сейчас – мальчишка, только что получивший майора, сидит на полковничьей должности…», – думал Шубин, следя за дорогой, а потом, усмехнувшись, спросил сам себя: «Да ты никак, братец, завидуешь?», – и сам же себе ответил: «Да не так, чтобы очень, но всё же противно. Тут корячишься день и ночь, занимаешься Бог знает чем, а у кого-то вроде Серёги только и забот, что придать умное выражение своей роже, когда вызывают на ковёр к вышестоящему начальству, да не ляпнуть там совсем уж несусветной глупости, над которой потом целый месяц будет ухохатываться всё управление. Вот и сейчас, разве не скотина – послал меня хрен знает куда не предупредив, да ещё и телефон мой дал какому-то придурку, который и толком сказать ничего не может, а только бормочет в трубку о том, что у них там приключилось «нечто ужасное». Тоже мне – институтская публика – «ботаники»! У них – таракан в пробирке утонул и сразу же – «ужасное происшествие»! Я более чем уверен, что и на сей раз какая-нибудь ерунда. Только напрасно от дел оторвали, а ведь мне ещё отчёт писать по делу Сидорчука!», – и Шубин разве что не сплюнул от внезапно плеснувшей в сердце досады.

Настроение его и без того никуда не годное, сделалось тут ещё хуже, да к тому же и шишка, посаженная ему «летающей гражданкой», саднила довольно сильно, в голове стоял какой-то гул, в ушах стучало и поскрипывало. Одним словом, поводов для радостного восприятия действительности у Шубина не было никаких. А тут ещё стало ему казаться, что сквозь гул, стоявший в голове, сквозь стук крови, барабанившей ему в уши, начали прорываться какие-то тихие, еле различимые голоса. Какие-то фразы, обрываясь на полуслове, замирали так и не успев наполниться смыслом, но тем не менее вызывая вполне понятную тревогу в его душе.

«У меня, наверное, сотрясение мозга. Вот старая потаскуха, что натворила. Поймал бы её сейчас, честное слово, шкуру содрал бы с её перепревшей задницы!», – подумал Шубин и тут ему показалось, что кто-то невидимый рассмеялся вдруг резким визгливым смешком где-то под тёмными сводами его гудящего черепа.

«Нет, так дело не пойдёт! Надо будет остановиться где-нибудь у придорожного кафе, попить кофе, или же крепкого чаю на худой конец. Может быть, голове и полегчает?», – подумал Шубин и через какие-то пять минут пути свернул к не заставившему себя долго ждать стеклянному павильону, появившемуся из-за ближайшего поворота.

В кафе, несмотря на ранний ещё час, было довольно душно, под потолком обеденного зала толклась дружная стайка мух, по всей вероятности весьма удачно проведшая зиму в этих тепличных условиях и Шубин, подойдя к бару, попросил у стоявшей за стойкой худой, бледной девицы приготовить ему чашечку кофе.

– Кофе только растворимый! – сказала девица таким безразличным и одновременно унылым тоном, что Шубину даже на мгновение стало жаль её, вынужденную вот так, изо дня в день, поить этим растворимым кофе случайных проезжих, занесённых сюда под кров сего душного и пыльного «аквариума» какой-нибудь нелепой, глупой случайностью.

– Ну и чёрт с ним, пусть будет растворимый. Только завари мне, лапочка, покрепче. А то башка гудит – сил нет! – сказал Шубин и получив из рук унылой девицы чашку с плещущейся в ней тёмной жидкостью, прошёл к ближайшему столику и принялся, глядя в окно, прихлёбывать сомнительного качества напиток.

По шоссе в обоих направлениях, шумя моторами, проносились машины, спешившие по каким-то своим делам, а здесь в душном кафе было довольно тихо и несмотря на никуда не годный кофе весьма заманчиво пахло какой-то сдобой. Помимо сего ещё и иные, сладкие запахи, наполнявшие стеклянное пространство кафе плавали вокруг, словно бы для того, чтобы умиротворить, успокоить Шубина, заставив его позабыть и о бестолковом его начальнике, и о гадкой бабке, огревшей его утром сумкою, и о той дурацкой поездке, которую «сосватал» ему Серёга. То ли благодаря кофе, то ли по какой-то иной причине, но шум в его голове стал понемногу стихать, в ушах уже стучало не столь настойчиво и Шубин, вспомнив о том, что не успел даже толком позавтракать, вновь обратился к унылой девице.

– Слушай, милая, а нет там у тебя, чего-нибудь перекусить? Какого-нибудь пирожного, или ещё чего?

– Есть булочки – свежие, а еще, если хочете, я могу вам, мужчина, яичницу поджарить, – отозвалась девица, не оживившись даже при упоминании яичницы.

– Ну, давай и булочки, и яичницу, – согласился Шубин.

– А со скольких яиц жарить, с двух или с трёх? – в свою очередь спросила девица.

– Давай «с трёх», – в тон ей отозвался Шубин, и продолжая глядеть в окно, стал дожидаться обещанной яичницы.

Глянув на противоположную сторону шоссе, он увидел полуразвалившуюся автобусную остановку, рядом с которой несколько торговок овощами и свежей весенней зеленью поджидали удачу, что должна была явиться им в лице какого-нибудь случайного пассажира, покинувшего автобус на этой остановке и неизвестно почему вознамерившегося именно здесь приобрести килограмм картошки, либо пучок перепачканной землёю петрушки. Но не судьба бедных старушек, ни тщетные, по преимуществу, их надежды на возможный финансовый успех затеянных ими «предприятий» привлекли внимание Шубина. Взгляд одной из них, упорный и напряжённый, направленный словно бы во глубину его зрачков, точно бы магнитом приковал его к себе. Старуха, не сводя злобных глаз смотрела на Шубина и он даже отсюда, из-за пыльной стеклянной стены стоявшего у самой дороги кафе видел, как сверкают они зелёным светом, словно у волка в ночи.

«Так это ведь она – та самая старая сволочь, которая посадила мне шишку!», – встрепенулся Шубин и обернувшись к унылой девице, что как раз подавала ему шкворчащую маслом яичницу, спросил:

– Скажи-ка мне, ты часом не знаешь вон ту бабку, третью слева, в тёмном платке, что уставилась на нас с тобой?

Глянувши мельком туда, куда указывал Шубин, девица прежним своим унылым и равнодушным тоном отвечала:

– Да хрен их всех знает, кто они такие. Толкутся там целыми днями, а потом вся остановка засрана. Честное слово, просто никакой культуры! – и надменно поведя плечами она проследовала к себе за стойку.

Торопливо глотая яичницу, Шубин поглядывал в сторону остановки. Бабка всё так же неподвижно продолжала сидеть на своём месте, не сводя с Шубина глаз.

«Сейчас, милая, я до тебя доберусь, – думал Шубин, – у тебя сразу же исчезнет охота сумками махать и глаза на меня пялить. Да и с твоими полётами мы тоже разберёмся!»

Покончив с едой, он расплатился с унылой девицей, чьё худое лицо наконец-то слегка оживилось при виде протянутых Шубиным денег и вышел из кафе. Заметив фигуру, намеревающуюся пересечь шоссе, сидевшие группкой старухи принялись о чём-то между собою перешёптываться и вероятно, в каждой из них вспыхнула надежда на возможную и долгожданную поживу. Теперь они уже все, не отрываясь, глядели на Шубина думая лишь о том, как бы половчее обольстить его немудрёным своим товаром, заставивши раскошелиться.

Поток машин был не очень плотным, да по существу его и потоком назвать было нельзя, но Шубин, всё же соблюдая осторожность, перебежал шоссе и твёрдой походкой направился в сторону принявшихся дружелюбно улыбаться ему торговок. Лишь одна пара глаз, принадлежавшая уже знакомой Шубину бабке, продолжала злобно глядеть на него из-под густых, насупленных бровей.

– Так, бабушки, стало быть, торгуем? – спросил Шубин, подойдя к торговкам.

– Торгуем, торгуем, сынок! – радостно закивали головами старухи, радушно и наперебой улыбаясь ему так, словно бы эти их притворные улыбки могли склонить его к решению приобрести картошку именно у обладательницы самого широко растянувшегося в улыбке беззубого рта.

– Хорошо, а разрешение на торговлю имеется? – спросил Шубин, показывая красное своё удостоверение, при виде которого улыбки мигом сползли со старушечьих лиц. Они стали что-то бормотать про себя, а потом одна из них, та, что, наверное, была побойчее сказала:

– Да какое такое разрешение, сынок, ведь со своих огородов торгуем, не с магазина же покупным спекулируваем.

– Да, вот именно, вот именно, – принялись поддакивать и остальные старушки, неприязненно и разве что не со злою обидой поглядывая на Шубина, так бесцеремонно вторгшегося в их придорожный мирок.

– Значит со своих огородов, говорите, – сказал Шубин, – ну что же, это хорошо. А ты, бабушка, тоже со своего огорода, или как? – спросил он, обращаясь к по-прежнему мусолившей его злобным взглядом бабке.

– А чего я? Я ничего! Сижу тут, сёмочками торгую. Чего тебе от меня надо? Вот привязался, чёрт бесстыжий!

– А какие-нибудь документы у тебя, мамаша, имеются? Кто ты, да откуда? А не то смотри, я тебя враз куда надо доставлю. Потому что, думаю, к тебе у меня будет много вопросов, – сказал Шубин.

И не успел он ещё окончить фразы, как сидевшая до того тёмным тряпичным кулём на низкой деревянной скамеечке бабка рванулась к нему, взвившись в воздух в высоком прыжке, так что Шубин едва успел отпрянуть от лязгнувших у самого его лица острых белых клыков. Он ударил её не глядя, по наитию, чувствуя, как кулак обрушивается на гулко отзывающиеся на этот его удар твёрдые, словно металл, рёбра и удивляясь той силе, которая ощущалась в теле внезапно бросившегося на него создания. Отлетев от него на добрые два метра бабка, а вернее существо, в которое она обратилась, напоминающее то ли волка, то ли громадную чёрную собаку, вскочило на четвереньки и зыркнув на Шубина горящими ненавистью глазами помчалось прочь от полуразрушенной автобусной остановки, с треском продираясь сквозь растущие за остановкой заросли вымахавшей в рост человека полыни. Выхватив из подплечной кобуры пистолет Шубин послал вдогонку ему несколько пуль, но все они, вероятно не достигнув цели, не причинили бегущему полем чёрному подобию ужасной собаки вреда, потому что, благополучно достигнув края леса, сомкнувшего за ним свои ветви, существо скрылось под его сумрачным пологом, куда не в силах пока что были пробиться несмелые ещё лучи утреннего солнца.

– Пёсиха! Пёсиха воротилась! Пёсиха! – принялись голосить бабки в панике хватая вёдра с картошкой и прочим своим товаром, – Пёсиха!

– Постойте, постойте! – пытался остановить их Шубин, надеясь хотя бы что-то узнать у них о странном существе, которое бабки называли «Пёсихой». Но куда там – они и слушать ничего не желали и хватая вёдра, из которых сыпалась, катясь, во все стороны бурая картошка, поспешно перебирая тонкими своими ногами, словно перепуганные тараканы, расползающиеся по насиженным своим углам, побежали, на сколько хватало их старушечьей мочи, в разные стороны.

Так и не добившись от них ответа Шубин перешёл шоссе в обратном направлении и зайдя в кафе решил порасспросить унылую девицу о «Пёсихе», рассчитывая на то, что она наверняка должна была что-нибудь да знать о ней, благо, как решил Шубин, проживала, скорее всего, где-нибудь неподалеку.

Девица, как и прежде, стояла за стойкой всё с тем же выражением отрешённого уныния на бледном лице, даже не взглянув на вошедшего в кафе посетителя. Подойдя к ней, Шубин заказал ещё одну чашку кофе, на что девица, продолжая глядеть куда-то мимо Шубина произнесла заученную и разве что не саму собой выскакивающую из неё фразу:

– Кофе только растворимый!..

– Я уже в курсе, – сказал Шубин, – пускай будет растворимый.

– А, это вы, – глянув на него отозвалась девица, – понравилось у нас? – и она попыталась выдавить из себя некое подобие приязненной улыбки.

– Чрезвычайно! – ответил Шубин и взяв свой кофе, спросил:

– А вы, девушка, живёте где-нибудь неподалеку?

– Да, а зачем вам? Вы чего, хочете в гости напроситься? – спросила она с неподдельным удивлением глянув на Шубина.

– Можно, конечно же, и в гости, но я спросил по другому поводу. Хотел бы прикупить какой-нибудь домик в ваших местах, да вот сомневаюсь что-то, – сказал Шубин.

– Ох, у нас всё так вздорожало, что Боже упаси! Сами видите, недалеко от городу, да и места у нас красивые, леса кругом, – отвечала девица.

– Да дело не в дороговизне. Меня другое смущает. Слыхал я, будто у вас тут нечисть всякая водится. Какие-то то ли оборотни, то ли ещё что. Пёсихой, кажется, её ваши местные кличут? – спросил Шубин.

– Да болтовня всё это одна, да и только. Бабки старые детишек пугают. А на самом деле ничего подобного и нет, – сказала девица.

– Ну а всё же, что это за Пёсиха такая. Мне, честное слово, просто интересно, я страсть как всякие бабушкины сказки люблю. Может расскажете то, что сами про неё слыхали? – попросил Шубин.

– Да что слыхала, так, ерунду одну. Кто говорит, что она с того света является, когда устанет кости-то покойничьи грызть и ей свежего мяса захочется, кто болтает что она чертями сюда засланная, чтобы за душами людскими охотиться и тех, кого черти боятся, со света белого сживать. Чтобы не мешали они чертям дела их обделывать. Разное болтают. Я, конечно же, в это не верю, но только вот батюшку, что в соседнем селе в храме служил, неделю назад нашли в лесу убитым. Да и труп его весь какой-то погрызанный да покусанный был, без головы, так, словно его дикие звери терзали. Но я думаю – это собаки. Вон сколько их расплодилось в последнее время. Стаями вдоль шоссе бегают, да и в лесу их, наверное, тоже хватает, – сказала девица.

– Да, невесёлая история, – проговорил Шубин, – не хотел бы я на месте того батюшки очутиться, не важно кто там его загрыз – собаки ли или же эта ваша Пёсиха.

– Это конечно. Кто бы хотел такую страшную смерть принять, – отозвалась девица, – а в отношении домика, то если денег хватает, то вы не сомневайтесь – покупайте. Всё это враньё одно, насчёт Пёсихи, не берите даже и в голову.

Расплатившись за вторую чашку кофе и поблагодарив девицу за рассказ Шубин покинул кафе, в котором и так задержался дольше, чем рассчитывал и усевшись в свой скрипнувший сидением Крайслер продолжил путь. Дорогой ему всё казалось, что чуть ли не из-за каждого куста, из-за каждого поворота глядят на него злобные, с плещущей в них ненавистью глаза, но он всякий раз отгонял от себя это наваждение

и уже совсем скоро подъезжал к тому институту, за стенами которого его ждало некое «ужасное происшествие».

ГЛАВА 2

УЖАСНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Институт, в который направлялся Шубин, стоял в отдалении от основной дороги на самом выезде из небольшого городка, сквозь который пролегало шоссе, делившее городок на две почти равные части. Густые древесные кроны, уже покрытые молодой свежей листвой, заслоняли собой облицованное розовым песчаником здание института, и лишь одна сверкавшая под лучами солнца крыша выдавала его присутствие там, среди деревьев.

Шубин подкатил к убранному колючей проволокой высокому металлическому забору, окружавшему большой четырёхэтажный корпус по периметру и остановившись у запертых наглухо институтских ворот несколько раз нажал на клаксон. Через минуту-другую из проходной вышел охранник, облачённый в форму одного из бесчисленных охранных агентств и подойдя к машине, с лёгкой усмешкой спросил:

– Вы не слишком ли рано приехали, товарищ? Ведь ещё нет и восьми часов, а институт начинает работу с девяти.

– Да я, мне кажется, даже опоздал, – ответил Шубин, – меня тут вообще ждали чуть ли не вчера.

– А фамилия ваша не Шубин? – спросил охранник и в голосе его прозвучали почтительные нотки.

– Так точно – он самый. На меня, если не ошибаюсь, должен быть заказан пропуск, – отозвался Шубин.

– Пропуск заказан. Просили, как вы появитесь пропустить вас без промедления. Я вот только впишу ваши данные и пожалуйста, на первом этаже из вестибюля направо, вас ждут в кабинете директора, – подчёркнуто вежливо сказал охранник и исчезнув в своём закутке с переданным ему Шубиным удостоверением, вписал в большой журнал всё, что ему требовалось. Нажав на красную кнопку, горевшую на расположенном рядом с ним пульте, он открыл тяжёлые ворота, которые натужно скрипя, растворили свои металлические створки, пропуская Шубина вместе с его видавшим виды автомобилем в украшенный клумбами и большим фонтаном, в котором, к слову сказать, не было воды, двор.

Подогнав машину к убранной колоннадой лестнице главного входа, Шубин прошёл сквозь большие застеклённые дубовые двери и оказался в довольно тёмном вестибюле, в котором не горело ни одной лампы. Единственным освещением вестибюля служили прорывающиеся сквозь окна лучи солнца, пятнающего жёлтым своим светом пол, выложенный плитами тёмного мрамора. Свернув направо по коридору, Шубин пошёл по красной ковровой дорожке, читая таблички, расположенные у выходящих в коридор дверей. Пройдя мимо «Бухгалтерии» с «Канцелярией», он миновал и «Отдел кадров», и «Кабинет заместителя директора» и наконец дойдя до самого конца коридора, увидел табличку с надписью «Приёмная». В приёмной, несмотря на ранний ещё час, уже находилась секретарша – та самая красавица Марианна, с которой его познакомил Серёга на своём недавнем дне рождения.

– Здравствуйте, Володя, нам уже доложили из охраны, что вы приехали. Олег Иванович ждёт вас. Ведь у нас тут чёрт знает что творится. Даже подумать страшно, – сказала она, подняв на Шубина глаза, в которых ему почудился неподдельный испуг.

В большом кабинете, куда он был ею препровождён, Шубина уже действительно и, как оказалось, с нетерпением ждали. Причём в кабинете, помимо названного Марианной Олега Ивановича, являвшегося генеральным директором сего института, находилось ещё несколько человек.

«Наверное всё институтское начальство собралось…», – подумал Шубин, проходя вглубь кабинета и пожимая руку директору, вставшему ему навстречу из-за большого щегольского письменного стола.

Олег Иванович был довольно крупным и весьма немолодым мужчиной, облачённым в добротный и дорогой костюм, слегка измявшийся после минувшей ночи, что пришлось ему провести почти без сна. Он был академиком Российской Академии Наук, руководил своим институтом более двадцати пяти лет, умел ладить с вышестоящим начальством, чем во многом и объяснялось его долголетие на посту генерального директора института, любил хороший коньяк, сигары, женщин и считал своим идеалом Уинстона Черчилля, которому без сомнения пытался подражать. Одним словом, он знал как толк в жизни, так и себе в ней цену. Но тот случай, что произошёл в подведомственном ему институте вчерашним днём, ни на что не был похож, был пугающе безобразен, страшен, и весьма негативно мог отразиться на его, Олега Ивановича, судьбе как руководителя. Мало того, что погибло двое его сотрудников и ещё пятеро по их вине, так по сию пору и продолжали оставаться запертыми в боксе, и будущее их было совершенно неясным – происшествие, конечно же, из ряду вон выходящее, так к тому же гибель этих бедняг произошла в результате несчастного случая, связанного с неправильным хранением опасных химических соединений, а не по нерадивости самих погибших, что могло свидетельствовать о плохой организации работ в институте, отсутствии элементарной дисциплины и несоблюдении «Правил техники безопасности». А это уже попахивало не соответствием должности всего руководящего состава института и, конечно же, в первую очередь его генерального директора. Вот почему на лице Олега Ивановича, пожимавшего руку Шубину, читалась крайняя озабоченность случившимся в этих стенах чрезвычайным происшествием, в которое он, не откладывая дела в долгий ящик, тут же принялся посвящать и Шубина.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, Владимир Алексеевич. Вы простите нас за то, что мы вот так, без церемоний позвонили вам спозаранку, но начальник вашего отдела Сергей Анатольевич сказал, что вас это нисколько не ущемит, потому что вы встаёте с первыми петухами, – сказал Олег Иванович, предложив Шубину стул.

– Ничего страшного, я действительно очень рано встаю, так что вы меня и не разбудили вовсе, – сказал Шубин.

– А мы тут, признаться, глаз не сомкнули. Такая беда, что просто слов нет. Двое сотрудников погибло, пятеро, можно сказать, в критическом состоянии, – сказал Олег Иванович, обведя взглядом всех восседавших за столом так, словно бы искал в них поддержки, и они дружно в подтверждение его слов закивали головами.

– То, что у нас тут произошло просто из ряду вон, просто не укладывается в голове! Это просто какая-то мистика, фантасмагория! Я даже не знаю, как это и назвать, – сказал Олег Иванович и по всему было видно, что он и впрямь обескуражен.

– Ну, если есть погибшие, то положено было вызывать не только меня, а целую бригаду, да ещё и судебно-медицинских экспертов…, – начал было Шубин, но Олег Иванович, не дослушав, прервал его:

– Да мы знаем, как оно положено! Просто дело тут такое, что никакой эксперт не разберёт. Хорошо, что ещё моя секретарша Марианночка дозвонилась до вашего начальника, обрисовала ему в общих чертах наши несчастья, вот он и посоветовал для начала связаться с вами. Сказал, что вы именно тот специалист, который нам сейчас нужен. Ну а то, что касается бригады и экспертов, то им придётся прибыть к нам сюда несколько попозже.

– Ладно, тогда давайте рассказывайте обо всём по порядку, – сказал Шубин, – посмотрим, так ли уж я смогу быть вам полезным, а сам подумал: «Вот скотина, Серёга! Всё же он решил меня подвести под монастырь. Честное слово – скотина!»

– Дело, видите ли, уважаемый Владимир Алексеевич, в том, что мы двумя неделями ранее приобрели оборудование для одной из наших лабораторий. Оборудование конечно не новое, но очень редкое и самое главное, нам необходимое. Принадлежало оно одному из московских институтов, но там то ли закрыли тематику, для которой оно было нужно, то ли случилось нечто иное, о чём не знаем не только мы, но и в Управлении Делами Академии, через которое оно и попало к нам. Ну и, как всегда бывает в подобных случаях, наши снабженцы приволокли вместе с ним кучу всевозможных бумаг, инструкций, каких-то статей и заметок, и в числе прочего целый ящик с какими-то химическими веществами. Всё это было запаяно, как и положено, в ампулы, находилось во флаконах с притёртыми крышками, и мы не чаяли беды. Ну, лежат себе склянки – пускай лежат. Только вот вчера несколько наших сотрудников решили распаковать полученные нами ящики и стали перетаскивать их в закрытый бокс, расположенный в отдельном здании рядом с нашей подстанцией, где, собственно, и должна была разместиться новая лаборатория. Сначала всё шло как обычно, без эксцессов, все были воодушевлены – оборудование уникальное! А это значит, что с его помощью наши возможности станут шире, мы сможем заниматься тематикой, которая прежде была нам недоступна, у института появятся дополнительные средства, ну и так далее… Но затем случилось непредвиденное! Когда в бокс вносили тот большой деревянный ящик со склянками, у него вдруг ни с того, ни с сего оторвались обе ручки и ящик, разумеется, упал. Склянки из него посыпались на пол, часть из них разбилась из них вытекла какая-то жидкость, которая, однако, довольно быстро испарилась и всё бы ничего, но только минут через двадцать двое сотрудников почувствовали себя плохо. У них разболелась голова, стало ломить мышцы по всему телу, – говорил Олег Иванович, видимо стараясь ничего не упустить для того, чтобы Шубину было легче ориентироваться в произошедшем, но Шубин, не оценив сего прилежания подумал: «Вот болтун чёртов, нет бы, сказать просто – что в результате несчастного случая отравилось несколько сотрудников. Двое с летальным исходом, остальные же пока ещё живы. Так нет же, будет ещё не меньше часа языком трепать!», – поэтому он, не церемонясь спросил у сидящего напротив него директора:

– Так что же, произошло отравление неизвестным химическим веществом, как я понимаю?

– Это было бы замечательно, – ответил Олег Иванович, – мы бы в этом случае поступили бы именно так, как вы и советовали в начале нашего разговора. Вызвали бы бригаду следователей, медэкспертов, и прочая, и прочая и, конечно же, ни в коем случае не побеспокоили бы вас. Но тут произошло нечто поистине необъяснимое… Знаете что, Владимир Алексеевич, может быть нам с вами лучше пройти к месту происшествия и вы сами тогда увидите то, что там случилось?

– Да, мне тоже кажется, что от этого будет больше толку, – сказал Шубин и все присутствовавшие, поднявшись со своих мест, покинули директорский кабинет и возглавляемые Олегом Ивановичем проследовали через институтский двор к расположенному рядом с подстанцией помещению, где и находился тот самый бокс, в котором до сих пор оставались несчастные сотрудники злополучной лаборатории.

Помещение, в котором предполагалось разместить лабораторию, на самом деле было, в общем-то, небольшим сложенным из силикатного кирпича домом, под крытой шифером крышей и более походило не на то место, где по словам руководителей института, разыгрались зловещие события, а на какой-нибудь дачный домик, каких выстроено множество в бесчисленных садовых товариществах, окружающих большие, да и малые, города по всей нашей необъятной стране. У запертых дверей дома на старом облезлом стуле сидел пожилой охранник и поплёвывая в землю курил довольно вонючую папиросу. При виде приближающейся к домику «делегации» он встал со стула и бросив недокуренную папиросу себе под ноги, с видимым сожалением загасил её каблуком чёрного ботинка.

– Ну, что там у них, Иван Петрович, нового? – спросил директор, обращаясь к охраннику и кивая головой в сторону плотно запертой двери.

– Да я заглядывал туда минут десять назад, все уже шерстью обросли и ходят вокруг трупов, принюхиваются. Боюсь, как бы они их жрать не стали, – ответил охранник, обречённо махнув рукою.

– Так! А бокс надёжно заперт, они не сумеют вырваться? – с тревогой спросил директор, на что охранник, пожав плечами, сказал:

– А леший их знает, Олег Иванович?! Может, и смогут, а может, и нет! Только больно на них смотреть противно.

– Ладно, ладно Иван Петрович, это ведь, в конце, концов, наши с вами, попавшие в беду товарищи! Ведь там и Надежда Фёдоровна. А я знаю, что вы ей симпатизировали, да и она вас вроде бы как тоже выделяла из общей массы, – сказал директор.

– Ох, лучше и не напоминайте, Олег Иванович, – отвечал охранник в сердцах сплюнувши наземь, – они ведь, почитай, с самого утра, как только шерсть стала у них пробиваться, повставали на четвереньки, бегают друг за дружкою и точно псы какие нюхают под хвостами, и все друг с дружкою случаются, безо всякого разбору. Я уже, честно говоря, и не знаю, которая из них Надежда, все, как будто бы на одно лицо. Только по бусикам синим, что ей подарил, её и признаю…

– Да, сочувствую вам, Иван Петрович, но тут, скорее всего, уже ничего не поделаешь. Придётся принимать сей факт таковым, какой он есть, – сказал Олег Иванович и желая приободрить совершенно скисшего охранника, похлопал его по плечу.

«Ну прямо барин какой с холопом побеседовал, – подумал Шубин, которому Олег Иванович нравился всё меньше и меньше, – интересно, а если бы его бабу у него на глазах гуртом «трахали» бы, что бы он тогда запел?», – но, конечно же, вслух он ничего подобного не сказал.

– Владимир Алексеевич, не желаете ли взглянуть на то, что происходит за этими стенами? – спросил директор, обращаясь к Шубину.

– Да я, собственно, ради этого и приехал, – ответит Шубин и они вдвоём с Олегом Ивановичем прошли в помещение лаборатории.

– Они заперты в герметическом боксе, – сказал директор, – хорошо ещё, что наш завхоз, сообразив, что происходит нечто совершенно необычное, запер его с тем, чтобы изолировать пострадавших от внешнего мира и таким образом предотвратил распространение эпидемии по всей территории института, а не то страшно и подумать...

Пройдя через прихожую, где в беспорядке были свалены какие-то ящики и коробки, они вошли в большую комнату с отгороженной стеклянной перегородкой

помещением бокса, заглянув в которое Шубин увидел картину, вполне способную вызвать оторопь у кого угодно. В боксе находилось несколько отвратительного вида существ, покрытых зеленоватой морщинистой кожей, напоминающей кожу какой-нибудь большой ящерицы, сквозь которую пробивалась тёмная, росшая клоками по всему телу, шерсть. Они пока что не утратили окончательно человеческих черт, что делало их внешность ещё более отвратительной, но были действительно, как сказал пожилой охранник, все словно бы на одно лицо, и лица сии весьма сложно было бы назвать приятными. Пара этих существ совокуплялась в углу бокса, на шее одного из них Шубин и вправду углядел синие пластмассовые бусы, а остальные были заняты двумя распростёртыми на полу бокса телами, посиневшими и застывшими в нелепых позах. Тела эти были уже частично обезображены, у одного из трупов было отъедено лицо и часть ноги, у второго же, лежавшего на спине, был вспорот живот и сидевшие вокруг него трое существ, запуская ему во внутрь свои когтистые лапы, рвали на части его внутренности и запихивая большие окровавленные куски себе в рот ели их.

– Господи, Господи! Какой ужас! – прошептал Олег Иванович. – Господи, что же это такое? Откуда такая напасть на нашу голову.

– Да, действительно интересный случай, – сказал Шубин, – Вы, Олег Иванович, ещё в состоянии сказать, кто из них кем является, или же это уже невозможно?

– Ну, этот вот с бусами, конечно же, Надежда Фёдоровна. Тот, что жрёт печёнку, самый толстый, это вероятно Анатолий Степанович, заведующий лабораторией, он всегда отличался избытком веса. В углу с Надеждой Фёдоровной, скорее всего, наш рабочий – Андрюша, довольно развязанный малый, должен вам сказать. Я, признаться, давно уже хотел его уволить, да руки всё как-то не доходили. В отношении же других судить не берусь. Очень уж они переменились, видите, у одного из них уже даже хвост стал расти. Что же касается тех двоих погибших, то это Саша Малышков – лаборант и Фишерман Аркадий Борисович, один из моих заместителей, такие надежды, надо сказать, подавал, только что блестяще защитил докторскую, и вот тебе – пожалуйста, – и Олег Иванович, огорчённо всплеснув руками, немного помолчал и, понаблюдав за тем, что происходило за стеклом бокса, сказал:

– Здесь, на мой взгляд, речь наверняка может идти о специфической генетической перестройке организма. Подобное явление в генетике называется «химеризмом». Видите, в наших несчастных сотрудниках совмещаются черты различных, не имеющих друг к другу никакого отношения существ – кожа как у рептилии и шерсть млекопитающих, да ещё всё это на базе трансформируемых человеческих тканей. Наверняка помимо этого внешнего проявления, если покопаться как следует, то можно найти ещё много интересного и на более тонком уровне. В природе подобные сочетания, как правило, отсутствуют, потому что они не устойчивы с биологической точки зрения, но в лабораторных условиях их порою удаётся получить. Дело в том, что ткани химерных организмов рано или поздно начинают отторгать друг друга по причине своей изначальной несовместимости, это-то и приводит, в конце концов, организмы к гибели. И если моё предположение верно, то совсем скоро все, кто находится сейчас в боксе, должны, к сожалению, погибнуть.

– Скажите, а вы уверены в том, что не произошло никакой утечки этой вашей «генетической инфекции»? – спросил Шубин, вспомнив о происшествии с Пёсихой, на что Олег Иванович ответил:

– Откровенно говоря, полной уверенности у меня нет. Но если судить по косвенным признакам, то можно говорить о том, что очаг локализован. Посудите сами, Владимир Алексеевич, уже прошло более суток, а ни одного случая подобного этому пока что мы не наблюдали, – сказал он, кивнув в сторону бокса.

– А вот у меня, должен вам сказать, есть большие сомнения, на сей счёт. В дороге со мной приключилась одна история, и мне почему-то кажется, что она каким-то образом связана с происшествием в вашем институте, – и Шубин вкратце рассказал о своём приключении, имевшем место неподалёку от придорожного кафе.

– Боже мой! – схватился за голову Олег Иванович. – Ведь если то, о чём вы рассказали подтвердится, то это означает, что все мы находимся в опасности и со всеми нами, рано или поздно, может случиться то, что случилось с этими несчастными!

– Вообще-то, мне почему-то кажется, что они вовсе не ощущают себя несчастными, – усмехнулся Шубин, – вон посмотрите только, с каким аппетитом они уписывают за обе щёки вашего Фишермана, да и та парочка в углу тоже, по-моему, выглядит вполне довольной.

– Молодой человек, вы оказывается – циник, это нехорошо! Ведь это все же наши товарищи! Со многими я проработал не один год…, – начал было Олег Иванович, придавая лицу несколько строгий и скорбный вид.

– Знаете, что, уважаемый Олег Иванович, давайте договоримся с вами сразу – во-первых, без известной доли цинизма в нашей профессии просто не обойтись; во-вторых, мне, собственно, как и вам, трудно разглядеть в этих напропалую совокупляющихся тварях ваших товарищей, с которыми вы проработали бок о бок много лет, и в третьих, самое главное – вы ведь прекрасно понимаете, что по всем существующим законам вокруг вашего заведения давно уже надо было бы объявить карантин и выставить оцепление, а я вам собственно и нужен лишь для того, чтобы разрешить возникшую проблему без лишнего шума. Помочь спустить ее, как говориться «на тормозах». Вы и Серёге нашему – Сергею Анатольевичу не даром ведь позвонили, просили помочь по-свойски. Поэтому давайте-ка лучше не будем обвинять друг друга в цинизме, а подумаем, как нам дальше поступить. Потому что зараза из вашего института, я уверен, уже поползла. Ведь ваши сотрудники бывшие здесь вчера, разъехались по домам, и никто сейчас не возьмется сказать, что с каждым из них приключилось этой ночью. Вы пробовали хотя бы связаться с кем-нибудь из них? – спросил Шубин.

– Нет, нам, признаться было не до того. Мы всю ночь решали, как нам действовать в сложившейся ситуации, – ответил Олег Иванович, которому наверняка пришлась не по душе отповедь, данная ему Шубиным, потому что щёки его запылали румянцем, но он, тем не менее, никак не отреагировал на неё, понимая, что без этого грубоватого, хмурого человека ему сейчас не обойтись

– Так, ладно, – сказал Шубин, задумавшись, – теперь нам необходимо поступить следующим образом. Первое, что нам придётся сделать – это попытаться связаться со всеми вашими сотрудниками, или же с их ближайшими родственниками, для того чтобы удостовериться в том, что с ними ничего страшного не приключилось. Кстати сколько человек работает у вас в институте? – спросил Шубин.

– Около ста, – отвечал Олег Иванович, – но я, признаться не могу представить, как связаться со всеми, ведь дело в том, что многие из них находятся уже по пути на работу, и вот-вот должны явиться в институт.

– Ничего, звоните им на мобильные телефоны, выясняйте номера через их близких, и так далее. Но это ещё не всё – вам необходимо закрыть институт, хотя бы на несколько дней, не впуская сюда никого. Сами знаете – «бережённого Бог бережёт». И последнее – я просил бы и вас и всех, кто находится здесь со вчерашнего дня, не покидать пределов института. Давайте сами, пока не поздно, организуем небольшой карантин, а не то Бог знает, что может случиться. Ведь судя по тому, что я здесь сегодня у вас увидел всё это, при известном стечении обстоятельств может обернуться катастрофой национального масштаба,– сказал Шубин.

– Хорошо, я распоряжусь по этому поводу, – сказал директор, – и поверьте, мне далеко небезразлична судьба работающих здесь людей, пусть вам даже и кажется, что это не так, я вовсе не хочу, чтобы пострадал бы ещё кто-нибудь. Я, Владимир Алексеевич, прекрасно понимаю, что огласки в этом деле в любом случае избежать не удастся, но мне, как и любому другому на моём месте, хотелось бы свести её к минимуму. По-моему это вполне естественное желание, и я не нахожу в нём ничего предосудительного.

– Ну и замечательно, давайте оставим это. А теперь я хотел бы, если это ещё возможно, ознакомиться с теми бумагами, что привезли вместе с оборудованием, надеюсь, их не успели вчера перетащить в бокс вместе со злополучными склянками, – сказал Шубин.

– Нет, насколько я знаю, бумаги должны быть в отделе снабжения, – сказал Олег Иванович, – Я скажу и их сейчас же принесут, – засуетился директор, и они вышли из домика-лаборатории к ждущей их снаружи директорской свите.

На совещании вновь созванном в кабинете Олега Ивановича, решено было, насколько это возможно, укрепить и изолировать стенки бокса для того, чтобы таинственная инфекция не распространилась бы за его пределы. Все присутствовавшие на совещании согласились с предположением, высказанным Олегом Ивановичем о том, что здесь они вероятнее всего имеют дело со случаем возникновения химеризма, причиной которому наверняка послужило некое вещество, содержавшееся в разбившихся вчера флаконах и ампулах, и что участь их бывших сотрудников незавидна, по причине биологической неустойчивости химерных тканей.

– Бедняги, они и так всё равно скоро погибнут независимо от того, совместимы ли их ткани или нет, – сказал присутствующий на совещании худой и лысый человек, как потом оказалось – институтский завхоз, – потому что воздуха там, в боксе осталось едва ли на два часа. А включить вентиляцию мы не можем, сами понимаете, чем это нам всем грозит.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Олег Иванович, – надеюсь, что все присутствующие понимают то, что у нас просто нет выбора, к тому же для них это может быть и наилучший выход из создавшегося положения.

Распорядившись организовать ночлег и питание для тех сотрудников, что оставались в институте, он велел принести из отдела снабжения привезённые вместе с оборудованием бумаги, вызвавшие у Шубина интерес и через несколько минут они толстой кипою легли к нему на щегольский директорский стол.

– Вот, Владимир Алексеевич – читайте! Может быть от вашего профессионального взгляда не ускользнёт то, что позволит всем нам приблизиться к разгадке этой тайны, – сказал директор, протягивая Шубину объёмистую и довольно пыльную папку, на которой зелёным фломастером было выведено – «Лаборатория «Палеогенетики», руководитель Айрапетян Г.С. – материалы и оборудование. Прошито и пронумеровано всего – 457 страниц», и стояла синяя печать Управления делами Академии Наук.

– Так, отлично! – сказал Шубин, глянув на часы. – Сейчас у нас с вами уже около девяти часов. Как там по поводу сотрудников? Выяснилось что-нибудь об их состоянии, сколько из них явилось сегодня на работу, кто отсутствует? Всё это необходимо тщательно задокументировать.

– Сейчас узнаем, – ответил Олег Иванович и, щёлкнув клавишей селектора, вызвал к себе в кабинет секретаря.

– Марианночка, детка, что там известно о наших сотрудниках, сколько их сегодня соизволило пожаловать на работу? Есть у тебя уже какие-нибудь данные, на сей счёт? – спросил он.

– Пришли почти все, – ответила Марианна, – но их пока что не пропускают на территорию – согласно вашему распоряжению. Все стоят за воротами и ничего не понимают. А отсутствует трое. Смирнов, из механической мастерской, Куприянов, из лаборатории биохимии и Горшкова из библиотеки. Насчет Смирнова я уже узнала, созвонилась с его женой. Он опять напился и как она говорит – «лыка не вяжет», а в отношении остальных пока что ничего определённого сказать не могу. У Куприянова мобильный телефон не отвечает, а у Горшковой мобильника попросту нет – живёт она одна, так что и спросить о ней практически не у кого, племянник её тоже не знает, где она. Но давайте ещё подождём. Ведь сейчас только пять минут десятого. Может быть, эти двое просто опоздали и с минуты на минуту появятся? – предположила Марианна.

– Хорошо, спасибо тебе, детка. Если что-нибудь появится новое – тут же докладывай! – сказал Олег Иванович, отпуская её из кабинета.

– Ну что ж, я думаю, что сейчас самое главное – это время, – сказал Шубин, – оно одно только и покажет, как нам действовать дальше. И мне очень хотелось бы надеяться, что тех мер, которые уже предприняты, будет достаточно. А сейчас мне необходимо вас покинуть, но я буду с вами на постоянной связи, и может быть даже постараюсь сегодня же попозже вернуться для того, чтобы держать всё это дело под контролем. Бумаги я, с вашего, Олег Иванович, позволения забираю с собой, потому что мне хотелось бы покопаться в них в более спокойной обстановке, – и он, попрощавшись со всеми присутствующими, вышел из кабинета в сопровождении директора.

Олег Иванович проводил Шубина до самого вестибюля. Вид у него был усталый и растерянный, что и понятно – давала о себе знать бессонная ночь, и уже прощаясь он, не удержавшись, спросил о том, что мучило его более всего остального, из-за чего, собственно, ему и понадобился Шубин:

– Скажите, Владимир Алексеевич, мне подождать пока что с докладом в Академию? Как вы считаете, справимся мы своими силами или нет?

– Я надеюсь, что справимся. Но всё равно – у вас уже два трупа, и ещё, как я понимаю пять «на подходе», а с таким «багажом» прямо вам скажу, нелегко будет разобраться, тем более что все ваши сотрудники об этом знают. Но постараемся, тем не менее, что-нибудь придумать. С докладом же, я думаю, стоит повременить ещё денька два – ни к чему поднимать преждевременную панику, тем более что вы, формально, предприняли какие-то шаги к разрешению ситуации. Наверняка наш Сергей Анатольевич оформит ваше обращение к нему надлежащим образом, к тому же можно считать, что следствие по вашему заявлению уже началось, ведь к вам незамедлительно послан был специалист в моём лице, так что в этом отношении вам особенно беспокоиться не о чем. Какие-то меры предосторожности вами также предприняты – институт фактически находится на карантине, так что и здесь придраться особенно не к чему. Конечно же, кто-нибудь может упрекнуть вас в том, что необходимо было сразу же оповестить обо всём вышестоящее начальство, привлечь соответствующие службы, но на это вы можете ответить, что ситуация была настолько из ряду вон выходящей, а возможные её последствия столь непредсказуемы, что вы просто побоялись привлечь к её разрешению большое количество народу во избежание распространения заболевания, причины которого пока что абсолютно непонятны. А я пока постараюсь как можно больше узнать о той лаборатории, из которой попали к вам склянки с этой гадостью. По-моему, не вызывает сомнения то, что причиной всему явилось именно это вещество, – сказал Шубин, успокоив, насколько это было возможно, трусящего Олега Ивановича и усевшись в свой Крайслер, пообещав при первой же возможности вернуться, покатил назад в Москву, надеясь попасть в управление ещё до обеда.

ГЛАВА 3

ВОСПОМИНАНИЕ О КАМОРИНЕ

Выехав на главную дорогу, Шубин вытащил свой мобильник и принялся звонить Серёге – Сергею Анатольевичу, как уважительно называл его директор института. Серёга тут же отозвался, и слышно было по голосу, что настроение у него хорошее. В трубке слышались ещё какие-то веселые голоса, видимо кто-то из его дружков по обыкновению сидел у него в кабинете и травил анекдоты, или же нёс ещё какую-нибудь подобную чепуху.

«Ладно, урод, сейчас я тебе настроеньице подпорчу…», – подумал Шубин, слыша, как кто-то там, в отдалении, заходится смехом.

– Веселишься, начальничек? – спросил он злым и суровым тоном.

– А что, случилось чего-нибудь? – вопросом на вопрос отвечал Серёга.

– Ты даже представить не можешь того, что тут случилось и в какую историю ты ввязался, – сказал Шубин.

– Да ладно, что там такого уж произошло? Ну подумаешь – авария на производстве, два трупа. Квалифицируем всё как несчастный случай. Что, в первый раз что–ли?... – равнодушно отозвался Серёга.

– Нет дорогой мой, тут всё не так просто, как тебе кажется. То, что здесь произошло, в любую минуту может обернуться настоящей катастрофой. Так что тогда тебе уже ничего не поможет, да к тому же ещё и отца своего подставишь, – сказал Шубин.

– Да брось ты нагнетать обстановку. Что там – атомная бомба взорвалась, что–ли? – усмехнулся Серёга.

– Если бы! Тут кое-что похлеще. Такое, что если не увидишь своими глазами, то и не поверишь! – ответил Шубин. – Ты мне вот что лучше скажи – ты зарегистрировал уже заявление из этого института?

– Нет, ещё не успел, они ведь только вчера вечером мне позвонили, а сегодня утром обещали подвезти или прислать по факсу. Может уже и прислали, я ещё не смотрел, – ответил Серёга, но тон его был уже не столь легкомысленным, как прежде.

– Даже не знаю, что тебе и сказать. Потому что тут дело такое – зарегистрируешь заявление, потом могут обвинить в том, что не предпринял надлежащих мер, не поставил в известность кого следовало, не зарегистрируешь, посадят за то, что проявил халатность. А ведь тебя, как я понимаю, просили, чтобы ты помог дело это «спустить на тормозах» – так или нет? – спросил Шубин.

В трубке слышно было лишь сопение встревожившегося Серёги, видимо не нашедшего того, что бы ответить Шубину.

– Ну что молчишь, говори лучше сразу – тебе наверняка посулили что-нибудь за подобное прикрытие? Я ведь это понял, как только увидел тамошнего директора. Такие как он без подобных фокусов просто не могут, – сказал Шубин.

– Никто ничего мне не сулил! – нарочито подчёркнутым тоном и с нажимом произнёс Серёга. – Ты вообще, Володя, думаешь, о чём говоришь? – деланно возмутился он, вероятно намекая на то, что его телефон может быть на «прослушке».

– Ну ты и артист! – сказал Шубин. – Кому нужен твой мобильник, да ещё и зарегистрированный хрен знает на кого. Ладно, я сейчас еду в управление, там и поговорим.

– Поговорить то мы поговорим, но вы мне лучше вот что скажите, Владимир Алексеевич, когда вы сдадите мне отчёт по делу Сидорчука? – сказал Серёга, переходя с Шубиным на официальный тон и как бы желая этим подчеркнуть своё начальственное над ним положение.

– А я тебе ведь его уже сдал, – не растерявшись, отвечал Шубин, который, надо сказать ещё и не принимался за этот отчёт.

– Как это – сдал?! – опешил Серёга, не ожидавший от него подобной наглости.

– Так вот и сдал! – ответил Шубин. – Ты наверняка засунул его Бог знает куда, а сейчас ко мне вяжешься.

– Ничего ты мне не сдавал! Он у меня даже и не зарегистрирован нигде… – начал было Серёга, но Шубин не дал ему закончить этой его обличительной фразы:

– Так ты ведь и не регистрируешь ничего. Вон и заявление из института не зарегистрировал, а меня туда уже посылал. Какого лешего, спрашивается, я там делал, чаи что ли ездил с тамошним руководством гонять? – усмехнулся Шубин и отключил свой мобильник.

В управление он попал уже к обеду, потому что по дороге ему приходилось не раз стоять в пробке. Серёги в управлении уже не было, секретарша сказала, что он уехал по какому-то важному делу всего пять минут тому назад и если будет, то только к самому концу рабочего дня, а может быть и не вернётся вовсе.

«Сбежал, – подумал Шубин, – вот и работай потом при таком руководстве. Скотина, наверняка завалился куда-нибудь в кабак, или же в сауну – с «инспекцией». На кой чёрт только его папаша определил сюда к нам в ментуру, может быть надеется вырастить из него министра внутренних дел? Засунул бы лучше его куда-нибудь в банк, или же в министерство финансов. Там ведь и работёнка почище, да и украсть можно не в пример нашему больше!»

Но тут какой-то голос словно бы с издёвкою проговорил ему в ухо: «Да, но зато всех их потом «окучивают» ваши ребята, те, что поумнее и пооборотистее тебя! Понял, дуралей?»

«Понял, понял…», – ответил Шубин не зная, кому отвечает – то ли себе самому, то ли ещё кому-то, вздумавшему поселиться где-то посреди его мыслей.

Пройдя к себе в кабинет, Шубин поздоровался с сидящим у окна старшим следователем Николаевым, с которым делил кабинет на двоих и, уселся за свой стол.

– Слушай, Володя, тут часа два назад звонил наш «замечательный» начальник и очень интересовался, написал ли ты отчёт по Сидорчуку или нет. Я сказал, что насколько я знаю, ты его уже давно закончил и даже, кажется, уже сдал, – сказал Николаев.

– Спасибо Паша, так оно на самом деле и есть. Тут ты в самую точку попал, – ответил Шубин и устроившись поудобнее за своим допотопным столом, достал папку с привезёнными им из института документами и раскрыв её принялся за изучение пропахших пылью и сыростью бумаг.

Бумаги эти можно было бы разделить на три неравные по объёму категории. Первая и самая небольшая стопка представляла собой спецификации на оборудование, завезённое в институт из расформированной лаборатории; вторая являла собою копии статей и отчётов о проводившихся в таинственной лаборатории работах и, наконец, третья, самая толстая кипа бумаг была переплетена в самодельный переплёт, на котором от руки было написано – «Айрапетян Георгий Суренович. Дневники. 1948 – 1999 г.г.». Отложив спецификации и «Дневники» в сторону, Шубин принялся копаться в статьях и отчётах для того, чтобы у него создалось хотя бы первоначальное представление о том, чем же занимались в этой исчезнувшей лаборатории, о которой, судя по всему, никто ничего толком не знал.

Он листал страницу за страницей и всё большее недоумение охватывало его, а в голове у него снова возник тот словно бы из ниоткуда звучавший голос: «Ну на кой хрен читаешь ты всякую чушь. Оставь эти грёбанные бумажки, или же лучше снеси их в сортир, где им самое место. Ведь это всё белиберда и галиматья. Всё равно Серёга тебя подставит! Не даром ведь он уже стал спрашивать с тебя отчёт, да ещё и звонил сюда – Николаеву, знал, что тот тебе передаст. Очень тонкий, надо сказать, ход. Не просто так ведь устраиваются подобные «представления», посему надо думать, что у него на твой счёт далеко идущие планы…»

«Ну и чёрт с ним!..», – зло, будто бы огрызнувшись, подумал Шубин, и вкрадчиво звучавший голос стих, словно бы юркнул испуганно куда-то в щёлку, обнаруженную им где-то в Шубинских мыслях.

В бумагах, которые листал Шубин, речь велась о некоем «генетическом факторе», способном вызывать «радикальные соматические и физиологические перестройки и изменения в подверженном воздействию данного фактора организме». Что такое «физиологические изменения» Шубин догадывался, а вот в отношении того, что это такое – «соматические перестройки», у него были большие сомнения.

«В школе надо было лучше учиться!», – сказал он себе и, обратившись к Николаеву спросил:

– Паша, ты не в курсе того, что это такое – «соматические изменения»?

На что Николаев, не отрывая глаз от монитора компьютера и стуча худыми длинными пальцами по клавишам, проговорил рассеянно:

– «Соматические изменения» – это те изменения, которые происходят с телом. «Сома» по латыни – тело!

– Приятно иметь дело с образованным человеком, – усмехнулся Шубин, вновь возвращаясь к своим бумагам, вызывавшим в нём всё большее изумление.

В отчётах, основную часть содержания которых он, к сожалению, вынужден был пропускать из-за обилия в них специальных терминов, ничего не говорящих ему формул неких химических соединений и совершенно непонятных графиков, сообщались совершенно невообразимые с его точки зрения вещи. О каком-то «генетическом оружии», способном в считанные дни уничтожить чуть ли не всё человечество, об опытах по трансформации организмов, о синтетическом вирусе, созданном для заражения им популяции каких-то «десмодов», которых часто для краткости называли ещё и «дэсами», но кто они такие Шубин всё равно не знал.

– Послушай, «образованный» Паша, а ты часом не знаешь, что это такое – «дэсы»? – спросил он у продолжавшего что-то сосредоточенно печатать на компьютере Николаева.

– Ох, Шубин, ну ты даёшь. Ладно, ещё – «сома». Слово и впрямь не часто встречающееся. Но что такое «бесы», по-моему, знает даже ребёнок. Даже нашего Серёгу спроси, и тот тебе ответит, – сказал Николаев, с насмешливой снисходительностью глянув на Шубина поверх очков.

– Ладно – «образованный», не фасонь. Не «бесы», а «дэсы»! Стало быть, ты тоже не знаешь, что это за фигня, ну да и ладно! – сказал Шубин, продолжая листать пожелтевшие страницы, которые привлекли его вдруг ещё одной деталью, той, что он поначалу едва ли не проглядел.

В верхнем углу на каждом титульном листе, от одного малопонятного отчёта к другому, мелким шрифтом была напечатана одна и та же стандартная ссылка, в которой говорилось куда, кому и сколько экземпляров каждого отчёта было отослано. Там упоминалась и администрация института, к которому относилась лаборатория, и Президиум Академии Наук, и некая Межведомственная Комиссия, состав которой и привлёк внимание Шубина, а вернее одна из фамилий в этом набранном крошечными буковками списке, что словно бы полыхнула внезапно в глаза ему своею знакомостью так, что у него даже перехватило дыхание от неожиданности.

«От Министерства Внутренних дел – полковник Каморин А.А.»! – говорилось в списке. Далее следовал ещё ряд имен, но все они уже не интересовали Шубина. Он ощущал своим инстинктом прирождённого охотника, что именно здесь ему и надо искать разгадку всему произошедшему. Что упрятанный в психиатрическую клинику никому не нужный и позабытый всем светом старик и есть ключ к разгадке той огромной и страшной тайны, что, как он чувствовал, вставала за всеми сегодняшними происшествиями, затхлыми бумагами, летающими гражданами обоего пола и теми отвратительного вида существами, которые, наверное, уже успели погибнуть от удушья в расположенном неподалёку от институтской подстанции герметическом боксе.

– Слушай, Паша, а ты не знаешь, случайно, что случилось с Камориным? Жив он ещё, или нет? – спросил Шубин.

– Да Бог его знает, может уже и помер! Ему ведь сейчас, наверное, около шестидесяти должно быть, а может и больше. Нет, не знаю, ничего не слыхал, – пожал плечами Николаев.

– А в какой он клинике находился ты хотя бы знаешь? – спросил Шубин.

– Кажется в первой, на Загородном шоссе, – отозвался Николаев, – а чего это он тебе вдруг сдался?

– Да видишь ли, тут неожиданно всплыла его фамилия. Кто его знает, может быть, он вспомнит что-нибудь такое, что поможет мне разобраться в этом деле, которое повесил на меня Серёга, – ответил Шубин.

– Да что он может вспомнить – уже лет пять, если не шесть в «дурдоме». Я думаю, только напрасно время потратишь, а толку никакого не будет, – усмехнулся Николаев.

– Ладно, проверим, – сказал Шубин и, полистав телефонный справочник, стал набирать номер клиники.

На том конце ответили не сразу, он долго ждал, вслушиваясь в какой-то «полупридушенный» звук раздававшегося в трубке зуммера пока, наконец, что-то в ней не щёлкнуло и женский голос, настолько недовольный и раздражённый, что Шубину тут же захотелось пристрелить его обладательницу, дабы прекратить её невыносимые мучения, связанные с её же должностными обязанностями, произнёс:

– Первая психиатрическая, слушаю вас – говорите!

– Здравствуйте, девушка. Это вам звонят из милиции – майор Шубин из следственного управления. К вам в клинику лет пять-шесть тому назад поступал больной Каморин Александр Александрович. Мы бы хотели узнать о его судьбе – жив он, нет ли и вообще, где он теперь находится, в вашей клинике или же его перевели куда-нибудь? – сказал Шубин.

– Подождите! – сказала трубка всё тем же недовольным голосом и в ней опять что-то стукнуло. Видимо измученная непосильным трудом гражданка положила её на стол.

Прошло около минуты, прежде чем голос в трубке возник вновь.

– У нас он, у нас – пятнадцатая палата. Посещение в обычное время! – и трубка с грохотом обрушилась на рычаги.

– Вот сучка! – сказал Шубин, разве что не сплюнувши от досады, а затем, обратившись к Николаеву, спросил у него:

– Слушай, Паша, может быть ты знаешь, когда в больницах приёмные часы?

– Так, справка – платная, – усмехнулся Николаев, а потом сказал, – да поезжай после работы не промахнёшься. Если не ошибаюсь, там посещения до семи.

– Спасибо за информацию. Значит, съезжу после работы, а то уже и не припомню, когда приходилось посещать больницы, – сказал Шубин, собираясь снова заняться лежавшими у него на столе документами, но тут зазвонил телефон и секретарша Серёги – Лидочка, попросила его зайти в приёмную.

В приёмной, куда он вошёл через несколько минут, никого кроме Лидочки не было. Она вскинула на него серые свои глаза и проговорила с явным кокетством, с каким она разговаривала практически с каждым из представителей мужского племени:

– Владимир Алексеевич, тут начальство велело вам передать справочку. Сергей Анатольевич сказал, что вы просили сделать запрос по поводу этого вот товарища, – и протянув ему лист бумаги с каким-то рассыпанным по нему текстом она жеманно вздохнула, одаривая Шубина, как ей казалось, многообещающим взглядом. Вообще, надо сказать, что Лидочка непонятно почему, но считала себя «шикарной» женщиной. Она так и говорила – «Я шикарная женщина, мужики от меня просто дохнут!». Что служило причиной, питавшей в ней эту уверенность, сказать трудно, скорее всего дело тут было в её ежегодных двухнедельных поездках в Турцию, где проводя свой летний отпуск она, равно как и целая орава наших российских дурёх, служа лёгкой поживой и потехой живущим преимущественно на «сухом сексуальном пайке» местным аборигенам, считала себя на этом основании неотразимой.

– Володя, я хотела вам по секрету сказать, что Сергей Анатольевич звонил кому-то по вашему поводу. Он очень сердился на что-то, так что вы уж будьте поосторожнее, – сказала Лидочка, понижая голос и широко, в притворном испуге распахивая глаза.

– Да бросьте, Лидочка! Вы ведь прекрасно знаете, что никому он не звонил, а всего лишь просил вас попытаться меня таким вот примитивным образом запугать, – усмехнулся Шубин и видя, как словно бы краской плеснуло в лицо «шикарной» Лидочке понял, что не ошибся.

– Ну зачем вы так, Владимир Алексеевич? Я вообще никогда не говорю неправды, и просто хотела вас предостеречь по той причине, что вы мне глубоко симпатичны, – сказала Лидочка, разводя руками, – но, как хотите, воля ваша…

– Да это не неправда, милочка ты моя, а чистой воды враньё! – ответил Шубин, выходя из приёмной и оставляя в ней обескуражено хлопающую глазами Лидочку.

Справка, которую он держал в руках, касалась того самого Скребкова Анатолия Петровича, уроженца Саратовской области, улетевшего прямо из-под носа у Шубина вместе с огревшей его по голове гражданкой. Из справки следовало то, что Скребков Анатолий Петрович 194… года рождения, трижды судимый за мелкие кражи и хулиганство, отбывавший свои сроки в колониях общего режима, сегодня утром никоим образом не мог находиться в непосредственной близости от дома, в котором проживал Шубин, по той простой причине, что вот уже тому как четыре года преставился и был похоронен на городском кладбище города Балашова.

«Интересно, – подумал Шубин, – что это – мистика, или же просто какой-то хрен воспользовался его документами? Что, конечно же, сомнительно. Ведь коли похоронили официально на городском кладбище то, стало быть, было выдано свидетельство о смерти, а раз так, паспорт должны были изъять… Хотя кто их там знает в Саратовской области, да к тому же паспорт он мог потерять непосредственно перед самой смертью. Тут всякое может быть. Но кто же мне скажет, отчего он летает, независимо от того, его ли это паспорт или же нет, хотя паспорт этот и нового образца?»

Вернувшись в кабинет, он снова уселся за свой стол, а Николаев вопросительно глянув на него, спросил:

– Ну что, «представление» продолжается?

– Ох и не говори Паша, так надоела вся эта самодеятельность, которую наш дурак здесь развёл, что поверишь, сил больше нет. Вздумал пугать меня. Велел этой своей шлюшке передать, будто уже говорил с кем-то обо мне по телефону, и якобы над моей головой уже сгущаются тучи. Представляешь, какой идиот. Кому нужна эта собачья работа, кроме нас с тобой? Там в министерстве на нас, можно сказать, молятся за то, что мы готовы эту лямку тянуть. Сам же, придурок, в такую авантюру ввязался, что даже и не спрашивай. Меня сегодня с утра пораньше туда посылал. Там, Паша, такое творится, что ни сегодня-завтра всё может закончиться, и не в одной только Москве, а повсеместно. Все сыграют в ящик, и спасения от этой «чумы», как я погляжу, пока что нет.

– Что же это за страсти такие? – глянув на него поверх монитора, спросил Николаев.

– Да тут в одном институте разбили какие-то склянки с неизвестным содержимым, и народ разве что не на глазах стал дохнуть или же превращаться в каких-то уродов – то ли ящериц, то ли обезьян. Как говорится – без пол-литра не разберёшь, а наш «деятель» пообещал директору института всё это дело «замазать», потому как тому не охота пред своим начальством отвечать. Сам знаешь, как вся эта публика за свои кормушки держится. Вот он и посулил Серёге денежку за прикрытие, – сказал Шубин.

– Да брось ты, Володька, чушь то пороть. Ты мне лучше вот что скажи – ты случайно с утра уже не употребил ту самую «пол-литру», без которой не разобраться? – рассмеялся Николаев.

– Смейся, смейся! Только я сегодня на такое насмотрелся, что и по сию пору поверить не могу в то, что всё это было наяву, а не во сне примерещилось, – сказал Шубин.

– Ты что, серьёзно, что ли? – снова спросил Николаев, переставая смеяться.

– Конечно же, серьёзно! Вон сколько бумаг с собою привёз, сижу ломаю голову, и по всему выходит, что случилось там в институте что-то ужасное, чего пока они и сами понять до конца не могут, и если разразится вдруг эпидемия, то тогда она накроет всех – и старых и малых, никому спастись не удастся! А наш с тобой Серёга скумекал своею пустой башкой, что на всём этом якобы можно немного подзаработать, – ответил ему Шубин.

– Так, интересно получается, и что же ты собираешься предпринять? – спросил Николаев.

– Да пока что не знаю. Тут вот по всем отчётам мелькает фамилия Каморина Сан Саныча. Представляешь – он, оказывается, был членом какой-то межведомственной комиссии, курировавшей, судя по всему, работы лаборатории, из которой в этот чертов институт и попали злополучные склянки, вот я и хочу с Камориным встретиться, поговорить. Может быть, и удастся разнюхать что-нибудь путное, – ответил Шубин.

– Я уже говорил тебе, Володя, что не вижу в этом смысла. Ты разве не знаешь, что представляют собой наши российские лечебницы. Там ведь и здорового сделают больным, а ты надеешься на то, что Сан Саныч, у которого и вправду были, мягко говоря, странности в последнее перед «психушкой» время, через столько лет сможет что-нибудь внятное тебе рассказать. Он скорее всего даже и не вспомнит тебя, хотя ты и ходил у него в заместителях, – с сомнением покачав головой, сказал Николаев.

– И всё же у меня нет другого выхода, мне нужна хотя бы какая-то информация по поводу той исчезнувшей лаборатории, поэтому попробую начать хотя бы с Сан Саныча, – ответил Шубин.

– Не знаю. Разве не проще позвонить в ту же Академию и там навести справки? – с удивлением пожал плечами Николаев.

– Видишь ли, умник, дело в том, что как мне сказали в институте и в самой Академии никто ничего толком не знает об этой лаборатории. Это может означать только одно – что и она, и её работы были сверхсекретными, не для посторонних глаз, – ответил Шубин.

– Тогда почему же у тебя на столе эта толстенная папка с документами, как я понимаю, той закрытой лаборатории, если она была настолько засекреченной? И что, никто там в Академии ни разу в эти бумаги так и не заглянул, не поинтересовался тем, что в них написано? – снова удивился Николаев.

– Выходит, что так – никого это просто не интересовало. Лабораторию прикрыли, расформировали, имущество приняли по описи и поместили на склад, а бумаги засунули в какой-нибудь подвал с крысами, где они мирно и пролежали всё это время. Во всяком случае, я никакого другого объяснения пока что дать всему этому не могу, – сказал Шубин.

– Сомневаюсь, – снова покачал головой Николаев.

– Ну, сомневайся, сомневайся, а мне надо во всём этом разобраться, – ответил Шубин, снова углубляясь в изучение документов. Но тут на столе у него снова зазвонил телефон и сняв трубку, он услышал уже знакомый ему голос Олега Ивановича, звонившего ему из института для того, чтобы поделиться с Шубиным последними новостями.

– Алло, Владимир Алексеевич, вы слышите меня, это я Олег Иванович вам звоню, – раздалось в трубке.

– Да-да, я прекрасно вас слышу, Олег Иванович. Ну, как у вас там дела? Надеюсь, после моего отъезда ничего экстраординарного не произошло? – спросил Шубин.

– Как вам сказать, Владимир Алексеевич, всё, как мы и ожидали. Через полчаса после того, как вы покинули нас, ткани у этих несчастных стали отторгать друг друга. Они, можно сказать, просто рассыпались на глазах на части. Уверяю вас, это было ужасное зрелище. И конечно же, все они погибли в страшных мучениях, но самым неприятным, на мой взгляд, является то, что Горшкова так и не явилась на работу и никто её со вчерашнего дня так и не видел – ни родные, ни знакомые, – ответил Шубину Олег Иванович.

– Да, можно сказать, что дело приобретает совсем иной оборот. Вполне вероятно, что я повстречался там у придорожного кафе именно с вашей Горшковой. Не скажите ли, какого она приблизительно возраста? Та, что бросилась на меня, была довольно пожилой женщиной, – сказал Шубин.

– Наша Полина Карповна тоже довольно пожилая. Она заведовала у нас библиотекой, так что я даже представить себе не могу каким образом она могла подвергнуться подобному заражению, – ответил Олег Иванович, – хотя, когда случилась в институте та неприятность, свидетелем которой вы были нынешним утром и мы вынуждены были закрыть бокс, то многие из наших сотрудников приходили посмотреть на произошедшее, кто просто из любопытства, а кто для того, чтобы подбодрить своих товарищей. Так что именно тогда она и могла подхватить инфекцию. Ведь никто от этого не застрахован… А у вас есть какие-нибудь новости по нашему делу? – в свою очередь спросил он и голос его предательски зазвенел.

– Честно говоря, не хотелось бы забегать вперёд, но тут внезапно открылось одно обстоятельство, которое, надеюсь, прольёт свет на многое, – ответил Шубин, конечно же, имея в виду Каморина.

– Что ж, будем надеяться, что это именно так, – сказал Олег Иванович, тяжело вздохнув.

– Я вам сразу же, как только что-нибудь выяснится, перезвоню. А вы постарайтесь там у себя соблюдать все меры пред осторожности. Потому что лаборатория, из которой к вам попало оборудование и те стекляшки с неизвестным содержимым, если судить по тому, что мне удалось понять из переданных вами бумаг, занималась производством, какого-то вещества, которое именуется в статьях – «генетическим оружием», – сказал Шубин.

– Так, это уже кое-что. Теперь я хотя бы могу предположить то, что могло произойти с моими несчастными сотрудниками, – сказал Олег Иванович, – жаль, что из-за всей этой суматохи я сам так и не удосужился заглянуть в статьи, которые мы передали вам. Может быть, тогда бы и не случилось такой страшной беды. Но сами знаете как это бывает – привезли снабженцы вместе с оборудованием ещё какой-то хлам, доставшийся им просто так – в придачу, ну и Бог с ним, пускай себе валяется где-нибудь в углу до лучших времён, кто мог представить, что так оно обернётся…

– Да, Олег Иванович, вы, я думаю, и сейчас плохо представляете себе то, чем на самом деле всё это может обернуться, причём в самом скором времени. Ведь если верить тому, что мне довелось только что прочесть, то надо всеми нами нависла нешуточная угроза и та небольшая вспышка заражения, произошедшая у вас в институте, в считанные дни может обернуться настоящей эпидемией. Все мы можем запросто обратиться в таких же монстров, как и те, которых я видел сегодня в вашем боксе, а затем просто-напросто исчезнем с лица Земли, – сказал Шубин.

– Господи! Ужас какой! Вы, Владимир Алексеевич, правильно всё там поняли, не напутали чего-нибудь? Только не обижайтесь на меня за подобный вопрос – вы ведь всё же не специалист в биологии, – сказал Олег Иванович.

– Конечно же не специалист, – ответил Шубин, но кажется, к моему большому огорчению, понял всё именно так, как оно здесь и написано.

– Господи, Господи! Нам необходимо как можно скорее получить назад эти бумаги. Может быть, в них говорится то, каким образом можно предотвратить катастрофу, – дрожащим голосом проговорил Олег Иванович.

– К сожалению, в статьях сказано, что «реакция биологических объектов, подвергшихся воздействию данного генетического фактора, носит необратимый характер» и её никак нельзя нейтрализовать.

– Чёрт возьми, и надо же было мне угодить в подобную историю и как раз перед тем, как уходить на пенсию. Ведь обещали кроме всего прочего ещё и Государственную премию, и какой-нибудь орден повесить на грудь, и вот на тебе – получил всё сполна, – разве что не со слезою в голосе проговорил Олег Иванович.

– Ладно вам! Что это вы то Господа, то чёрта поминаете. Что уж тут горевать о премиях да об орденах, когда всем нам, Олег Иванович, скоро, может быть, наступит конец. Давайте будем держать себя в руках и примем ситуацию такой, каковой она в данный момент является. Иначе нам с вами ничего не добиться. Попытаемся разобраться во всей этой истории – шаг за шагом. Поэтому ваша, Олег Иванович, первостепенная задача – обеспечить максимальную безопасность всем тем вашим сотрудникам, которые сейчас вместе с вами находятся на территории института, а также продолжать следить за состоянием здоровья всех остальных, кого вы сегодня не допустили до работы. И, конечно же, отыскать эту вашу Полину Карповну – волки бы её съели, или же хотя бы выяснить, что же с ней стряслось и отчего она не явилась сегодня вместе со всеми на работу, – сказал Шубин.

– Конечно же, конечно же, Владимир Алексеевич, мы и так делаем всё, что только в наших силах для того, чтобы предотвратить распространение эпидемии, – сказал Олег Иванович уже несколько иным, нежели прежде, тоном, – но вот как бы нам и в самом деле получить от вас назад всю переданную вам документацию? Она, уверяю вас, во многом могла бы подсказать нам наши дальнейшие действия и кто знает, вполне вероятно с её помощью мы каким-нибудь образом сумели бы справиться с ситуацией.

– Думаю – это несложно. После работы я хотел бы заехать в одно место, поговорить там с человеком, который может многое знать из того, что интересует нас. А затем я уже поеду к вам, привезу документы. Вы, как я думаю, и сегодня ночью будете дежурить в институте? – спросил Шубин.

– Конечно же, без сомнения, – отвечал Олег Иванович, – вся администрация без исключения будет оставаться на месте до тех пор, пока не возникнет хотя бы относительной ясности в отношении этого нашего «ЧП».

– Ну вот и отлично, тогда до встречи, – сказал Шубин, на чём они с Олегом Ивановичем и распрощались.

– Слушай, Паша, у нас с тобой бумага для ксерокса есть? – спросил Шубин, обращаясь к Николаеву. – Мне надо все эти бумаги «отксерить».

– Посмотри в том шкафу, – отозвался Николаев, – должна быть, если же ты, конечно же, всю её в сортир не перетаскал.

– Знаешь что, «не вали с больной головы на здоровую», – усмехнулся Шубин, – у кого из нас с тобой гастрит с колитом в придачу? И без того всё управление уже знает, что если сегодня в столовке борщ, или скажем щи, то Николаева, если он вдруг почему-то понадобился, надо искать в мужском туалете.

– Да, как говорится – «грешно смеяться над больными людьми», но ты Шубин, человек чёрствый и тебе подобные соображения недоступны! – отшутился Николаев.

– Ладно, ладно пусть буду – чёрствый, – согласился Шубин и взяв из шкафа непочатую пачку бумаги принялся копировать пожелтевшие страницы.

Для того чтобы скопировать все полученные им в институте документы, Шубин использовал почти всю толстенную пачку бумаги, что заняло у него немало времени, потому что старенький копировальный аппарат, стоявший в их комнате, не особенно спешил выплевывать из себя отснятые листы. Он то зажёвывал их, а то и глотал сразу по нескольку страниц так, что их приходилось, отделяя друг от друга, снова укладывать на лоток, ожидая от скрипевшего всеми своими шестерёнками ветерана новой более удачной попытки. Поэтому, когда вся папка была Шубиным отснята, времени у него только и оставалось на то, чтобы позвонив Лидочке сказать, что если его вдруг по какой-нибудь причине станет искать Сергей Анатольевич, то он, скорее всего, будет в институте, где вероятно ему придётся задержаться на всю ночь, с чем он и покинул стены управления, так как рабочее время уже закончилось и ему надо было ехать на Загородное шоссе в психиатрическую клинику, для того чтобы повидать там Каморина.

ГЛАВА 4

ПОСЕЩЕНИЕ БЕЗУМЦА

В клинику Шубин приехал за полтора часа до окончания посещения больных родственниками и знакомыми. Ему довольно долго выписывали пропуск выясняя, кто он и для чего это вдруг кому-то понадобилось посетить больного, о котором вот уже много лет никто не вспоминал. Но Шубин, сказав о том, что Каморин был когда-то его сослуживцем и что он якобы до сей поры ничего не знал о приключившейся с тем беде, показал красное своё удостоверение что, надо сказать, возымело своё действие, потому как тут же, получив бумажку пропуска, он прошёл наконец-то на территорию клиники. В отделении ему пришлось ещё некоторое время подождать в приёмной пока санитар, скрывшийся за глухо запертой дверью, искал пациента пятнадцатой палаты Каморина А.А. для того, чтобы привести его сюда в приёмную на свидание, которого он, конечно же, вряд ли ожидал. Но вот наконец-то скрипнули крашеные белой краской тяжёлые двери и из-за них появился высокий и костистый старик, в чьей облачённой в измятую пижаму фигуре и теперь ещё можно было разглядеть остатки былой силы и мощи. На плохо выбритом его лице Шубин увидел равнодушно глядящие потухнувшие глаза, которыми тот смотрел словно бы в одну точку, будто бы не замечая ничего вокруг себя.

Сидевший в кресле Шубин поднялся навстречу вошедшему и шагнув к нему протянул руку для рукопожатия.

– Ну что, Сан Саныч, узнаёшь меня? – спросил он, пытаясь заглянуть Каморину в его словно бы незрячие глаза.

На что Каморин медленно, точно во сне повернулся в его сторону и помолчав немного сказал тихим слабым голосом, будто бы выдыхая из себя слова:

– Здравствуй, Володя, я, собственно, давно уже жду кого-нибудь из вас. И хорошо, что пришёл именно ты…

– Да вот пришёл тебя, Сан Саныч проведать. Извини, что раньше не удосужился, – сказал Шубин.

– Стало быть, они снова появились, – глядя куда-то в пространство и словно бы не обращаясь ни к кому, проговорил Каморин.

– Пока что никто не появлялся, – ответил Шубин, – но какие-то странные события стали происходить вокруг меня, что-то такое, что объяснить трудно. Да к тому же мне в руки попало несколько бумаг, где фигурирует твоя, Сан Саныч, фамилия. Вот я и решил с тобою побеседовать.

– Значит ты избранный, – снова глядя в пространство, выдохнул Каморин, – хорошо, что ты. Я всегда знал, что это будешь именно ты, если оно вновь случится…

– Так, Сан Саныч, а могли бы мы с тобой где-нибудь посидеть, поговорить в укромном уголке? Тебя на прогулки, я надеюсь, выпускают? – спросил Шубин, вопросительно глянув на топтавшегося в приёмной санитара, на что тот утвердительно кивнув головой, сказал:

– Пожалуйста, под присмотром родственников или знакомых – дозволяется.

– Ну вот и отлично! Коли дозволяется, то пойдём, Сан Саныч, на воздух. Посидишь на солнышке, погреешься. Может быть, мне чего интересного расскажешь, – сказал Шубин.

– Он расскажет, не сомневайтесь, у него сказок много, – беззлобно усмехнулся санитар, выпуская их из отделения. – Иди, прогуляйся Саныч, у тебя ещё час времени, – добавил он, захлопывая за ними дверь.

Поддерживая неуверенно переставлявшего ноги Каморина под локоть, Шубин довел его до первой свободной лавочки, стоявшей в больничном сквере и осторожно усадив его, сам уселся рядом.

– Вот видишь, Володя, ноги совсем не ходят, – сказал Каморин, – пичкают они меня здесь всякой пакостью, вот и не ходят ноги…

– Ничего не поделаешь – лечиться то надо. Спасибо, что ещё хотя бы какие-то лекарства дают. Сам знаешь, как оно в наше время – снега прошлогоднего не выпросишь за просто так, – ответил Шубин.

– Эх, Володя, Володя! От чего мне лечиться? От той правды, которую кроме меня, почитай, никто и не знает? – сказал Каморин, горестно усмехаясь и качая головой.

– Слушай, Сан Саныч, я теперь уже понимаю, что ты, как говорится, попросту влип, и конечно же не оставлю тебя здесь – что-нибудь придумаю. Но ты должен мне всё, о чём только знаешь подробно и по порядку рассказать. Потому что тут и впрямь стали открываться такие обстоятельства, в которых мне без тебя, как я вижу, не разобраться, – сказал Шубин.

– Хорошо, что знаю – расскажу, а что это за обстоятельства, в которых без моей персоны разобраться нельзя? – поднимая на Шубина глаза, в которых наконец-то вспыхнул некий живой огонёк, выдохнул Каморин.

– А обстоятельства эти вот какие…, – ответил Шубин, принимаясь рассказывать ему обо всём, что произошло с ним с самого раннего утра, когда задержал он было у гаражей саратовского покойника Скребкова, улетевшего затем на небеса вместе с таинственной гражданкой, умевшей не только носиться по воздуху, размахивая своею разящей хозяйственной сумкой, но ещё и превращаться во мгновение ока в чёрную зубастую тварь, бросившуюся на Шубина неподалёку от придорожного кафе. И о тех пожирающих мертвечину и беспорядочно совокупляющихся монстрах, за сутки до того бывших вполне обычными и мирными сотрудниками институтских лабораторий, крутивших, вероятно, как и прочие, интрижки на работе, подсиживавших друг-дружку, или же в лучшем случае пытавшихся защитить какую-нибудь диссертацию, направленную на то, чтобы, обогатив сокровищницу знаний человечества, дать возможность достойному соискателю получить ещё и небольшую прибавку к зарплате – тоже рассказал он.

– Опять начинается. Всё, как и в прошлый раз, в начале всякие таинственные глупости вроде тех, что случились с тобой утром, а затем уже появятся и сами дэсы, – сказал Каморин, горько усмехнувшись. – Уверяю тебя, судя по всему, уже недолго осталось ждать. Скажи мне, Володя, что за бумаги попали тебе в руки, на которых, как ты говоришь, обнаружилось моё имя? – спросил Каморин, и видно было, что он действительно заинтересован.

– Да какие-то лабораторные отчёты и статьи, как я понял – по генетике, – ответил Шубин.

– А помимо моего имени, ты не встречал там случайно фамилии Айрапетяна? – снова спросил Каморин.

– Встречал. Это как раз и есть отчёты о работе лаборатории, которой руководил какой-то Айрапетян, – сказал Шубин.

– Какой-то Айрапетян! – повторил за ним и Сан Саныч. – Нет, Володя, не какой-то Айрапетян, а выдающийся учёный – Айрапетян Георгий Суренович. Тот самый, благодаря которому и избавились мы от дэсмодов, да как видно, ненадолго.

Затем он посидел какое-то время молча, глядя в землю, так словно бы окурки сигарет и многочисленные пробки от пивных бутылок поглотили всё его внимание, а затем, качая головою, произнёс:

– Бедный Андрюха, бедный Андрюха! Пойти на такую мучительную смерть – и всё понапрасну…, – и уткнувши лицо в ладони он заплакал так, что видно стало, как под измятой тканью пижамы затряслись его некогда могучие плечи.

– Ну вот, расстроил я тебя, Сан Саныч! Может быть, мне и не стоило к тебе приходить? – сказал Шубин, кладя ему руку на плечо и пытаясь заглянуть в лицо.

– Ладно, ничего, – ответил Каморин, тыльной стороной ладони утирая глаза, – не бери в голову. Ты мне лучше вот что скажи – там среди этих бумаг не было ли часом Айрапетяновских дневников?

– Были, – ответил Шубин, – да все эти бумаги, кстати, у меня с собой. Я должен их снова в институт отвезти, они там их ждут. Вот сразу же после тебя и поеду.

– Я тебя заклинаю, Володя, ни в коем случае дневники им не отдавай. Это вообще чудо, что они сохранились. Такого, честно говоря, не могло бы произойти без потустороннего вмешательства. Ведь всё это осталось в том исчезнувшем прошлом, о котором никто из вас – нынешних человечков – ничего и не помнит. Вот и бумаги эти тоже должны были исчезнуть вместе со всем остальным миром, созданным для нас дэсами, а они, видишь ты – сохранились. Это наверняка потому, что ты избранник, Володя! Другого объяснения я найти не могу, – сказал Каморин.

– Вообще-то, я сделал копию со всех бумаг, так что в любом случае все они у меня останутся, – ответил Шубин, не обращая внимания на слова Сан Саныча об избраннике.

– Всё равно, дневники им не отдавай. Скажи, что потерял их, или же придумай ещё что-нибудь, – сказал Каморин, и видно было, как он начинает нервничать.

– Да я уверен, что и придумывать ничего не потребуется, – поспешил успокоить его Шубин, – там в институте толком и не знают какие это бумаги, сколько их и о чём в них говорится.

– Ну вот и не отдавай! Дай им всего несколько статей, а отчёты с дневниками спрячь. Пойми, в этих бумагах скрыто столько тайн, из-за которых миллиарды людей пошли под нож, лишившись жизней, что если они попадут в руки какому-нибудь прохвосту, то уверяю тебя, ничего хорошего из этого не выйдет, – сказал Каморин, и голос его, прежде слабый, зазвучал тут совсем по-иному. В нём была и тревога, и страстность, и страх, и даже некоторая сила, та, что была присуща некогда прежнему Сан Санычу.

– Да не нервничай ты так, не отдам, не беспокойся, – сказал Шубин, – только скажи мне, Сан Саныч, развей сомнения, откуда могли набраться, эти, как ты говоришь миллиарды жизней, пошедших под нож, если нас всего-то на Земле около семиста миллионов, и миллиардной отметки человечество, по прогнозам, достигнет лишь в две тысячи шестидесятом году.

– Эх ты, дурачок! Да совсем недавно, каких-то там лет десять назад, людей на нашей планете было больше шести миллиардов. Просто то время закончилось.

Эксперимент был прерван. Мы его прервали. В частности, и я к этому руку приложил. А затем и наступило то, что в писаниях обозначено было, как «жатва». Так было в самом начале предусмотрено программой, по которой развивалось человечество. Ведь тут, Володенька, на Земле была огромная ферма, на которой инопланетяне разводили нас, как кроликов. Им необходимо было довести наше поголовье до нужного им числа, но они не успели. Мы помешали им. Андрюха помешал – Коростылёв Андрей Николаевич, великий мужик, но этого теперь уже никто, кроме меня, не знает и не помнит. Я и сам постоянно удивляюсь, почему мне Господь память сохранил. Для чего это ему понадобилось, и если нет от этого никакого толку, то за что же мне подобное наказание? – сказал Каморин, снова горестно покачав головой.

– Так, Сан Саныч, а теперь давай поподробнее и о шести миллиардах и о «жатве». Я, собственно, за тем сюда к тебе и явился, чтобы хоть как-то во всём разобраться, – сказал Шубин.

– Да как тут разобраться, – ответил Каморин, – тут ты либо поверить должен во всё, что я тебе расскажу, либо у нас тогда разговора вовсе не получится.

– Что ж, постараюсь поверить, – вздохнув, согласился Шубин.

– Не знаю, не знаю, поверишь ли ты или нет? – с сомнением усмехнулся Каморин.

– Поверю, поверю, – пообещал ему Шубин, – ты лучше начинай, не тяни.

– Хорошо, давай тогда для начала проверим, что ты вообще помнишь из прошлого, хотя бы даже и о самом себе. Кто ты, откуда, кто твои родители? – спросил Сан Саныч.

– Как будто ты не знаешь, – усмехнулся Шубин.

– Я-то как раз знаю, а вот знаешь ли ты, я не уверен, – ответил Каморин.

– Родителей у меня не было, вырос я в детдоме, окончил сперва школу милиции, потом поступил в академию МВД, дослужился не весть до чего – пока что всего лишь майор, живу один, не женат, детей нет, и ещё со мной проживает кот – рыжий и нахальный. Вот, собственно, и всё, – сказал Шубин, пожав плечами.

– Ну, что я тебе могу сказать, Володя, за исключением майора и кота, всё остальное чушь собачья. Ты случайно никогда не задумывался о том, отчего это у большинства из наших с тобою сограждан, кого не спросишь, не было родителей, и все они словно бы выросли либо в детдомах, либо в интернатах? – спросил Каморин.

– Ну почему у всех, у многих, конечно же. Вот у нашего нового начальника, который сидит сейчас на твоём месте, папаша – дай Боже. Тянет своё чадо изо всех сил по карьерной лестнице. Но, стало быть, так распорядилась судьба, что многие растут или же росли без родителей. Я, признаться, ничего в этом необычного не нахожу, – ответил Шубин.

– Но как же ничего необычного. Вот ты, например не задумывался о том, откуда же могло взяться столько сирот? Ведь как ты помнишь ни войны, ни какого-нибудь там мора, либо эпидемии не было, правильно? – снова спросил Каморин.

– Правильно! И что же из этого следует? – отозвался Шубин.

– Из этого следует многое, Володя! И ты, да будет тебе известно, рос в нормальной семье. Отец у тебя тоже служил в милиции, был полковником, мама твоя работала учительницей, но у тебя от всего этого только то и осталось, что твой рыжий кот. Тебе его, кстати, отец твой подарил, мы его с ним вместе на Птичьем рынке покупали. Да и у тебя своя семья была, вполне счастливая семья – жена Катя. И ждали вы своего первенца. Ты мне сам говорил, что УЗИ показало, будто будет мальчик. Мы с тобой даже сей факт обмыли. Помнишь это или нет? – спросил Каморин, пытливо заглядывая ему в глаза.

– Сан Саныч, ты решил надо мной немного поиздеваться? – усмехаясь, проговорил Шубин, чувствуя, как у него в голове снова, словно бы проснувшись, начинают бубнить что-то злобные и чужие голоса.

«Не слушай его, не слушай! Даром что ли сидит он в этой клинике! Он ведь и на самом деле сумасшедший! Так что Николаев был прав, ничего ты не узнаешь», – взвизгивали они.

– Стало быть, ты не помнишь, – заключил Сан Саныч, и с состраданием глядя на него, произнёс, – бедный ты, Володька, парень, бедный. Даже и не представляешь того, что с тобой, да и со всеми вами стряслось!

– Ладно, Сан Саныч, мне, конечно же, проще всего сейчас было бы сделать вид, что я тебе верю, а потом свернуть каким-нибудь образом этот наш разговор и уйти. Но я этого не сделаю как раз из-за того, что так было бы проще всего. Так что давай, рассказывай дальше, – сказал Шубин.

– Хорошо, тогда слушай, и постарайся понять то, о чём я тебе собираюсь рассказать, – ответил Каморин, а затем стал говорить ему о таких вещах, которые попросту не умещались у Шубина в голове. Рассудок его отказывался верить всему услышанному, настолько оно, это услышанное было невероятно. Но всякий раз, когда его словно бы какая-то неведомая сила понуждала подняться и оставив Каморина одного в этом скверике покинуть клинику навсегда, он говорил себе:

«Но летающие граждане обоего пола, тем не менее, были сегодня утром, и Пёсиха тоже была, и чудовища в институтском боксе. Всё это было на самом деле! Так что сиди, Шубин, и слушай дальше, насколько бы безумными не казались тебе слова Сан Саныча.»

А Каморин рассказывал ему о той несчастной судьбе, которая уготована была человечеству некими явившимися из космоса тварями – дэсами, или дэсмодами, как называл их Каморин, собственно и создавшими человека как биологический вид для того, чтобы использовать его в качестве своего пищевого ресурса. Как была ими построена на поверхности планеты небывалых размеров Сеть, состоявшая из многих миллионов изувеченных человеческих тел, дававших дэсам то, ради чего, собственно, и была обустроена ими эта гигантская, величиной с планету сельскохозяйственная ферма – человеческую кровь. Как люди повсеместно исчезали сотнями тысяч, пропадая словно бы неизвестно куда, а на самом деле попадая в недра той Сети в качестве расходного материала, заменяя собой вышедшие из строя, исчерпавшие свой ресурс «детали» – таких же, как и они зверски измученных и истерзанных людей. Множество леденящих кровь подробностей услышал в тот вечер Шубин от Сан Саныча, а тот всё говорил и говорил, словно бы спеша выговориться, покуда наконец-то был у него слушатель, не отмахнувшийся от него после первых же произнесённых им фраз и не записавший его безоговорочно в безумцы. Он рассказал Шубину и об Айрапетяновской лаборатории и об Андрее Коростылёве, добровольно отправившемся в Сеть для того, чтобы заразить дэсов созданным в лаборатории вирусом, содержавшимся в его крови, и как план этот сработал и дэсы были уничтожены, хотя и успели до полного своего исчезновения произвести массовую высадку на Землю, в результате которой была «пущена ими под нож» большая часть человечества. Они истребляли людей так, как истребляет фермер у себя на ферме негодное, либо больное поголовье сельскохозяйственных животных, дабы очистить своё хозяйство, наведя в нём надлежащий порядок и продолжали эту бойню до тех пор, пока не исчезли сами…

– Ну хорошо, допустим, что я во всё это поверю, но почему же тогда я не помню ничего из того, о чём ты мне, Сан Саныч, только что рассказывал, да и не только я, а всё современное человечество ничего подобного не помнит?

– Это объяснить проще, чем ты думаешь. Знаешь ли ты, как устроен твой мозг? Что представляет собой твоё сознание, восприятие, память, прочие психические функции? Наверняка не знаешь. Но тем не менее, я думаю, ты слышал о том, что человеку, находящемуся в определённом состоянии, можно внушить всё, что угодно, и он начнёт представлять себя совершенно иным существом, находящимся в совершенно иной реальности, которую будет считать для себя саму собой разумеющейся и привычной?

– Ну, слышал! Даже был как-то на представлении какого-то гипнотизёра, который внушил вышедшим на сцену дуракам Бог знает что. Один даже представил себя птицей – всё ходил по сцене, отряхивая пёрышки, что-то поклёвывал, да пытался чистить клюв, но только нос себе ободрал до крови, – усмехнулся Шубин, вспоминая того несчастного наивного зрителя, ставшего жертвой своей же чрезмерной, пытливой любознательности.

– Ну вот, видишь. Это ещё не всё. Во время гипнотического сеанса можно внушить испытуемому, что он не будет видеть, скажем, автомобилей красного цвета, или же одноэтажных домов, чёрных собак, забудет, например, город, в котором родился, либо ещё какую-нибудь подобную галиматью по выбору гипнотизёра и он действительно, до того, как его не выведут из гипнотического погружения ничего подобного видеть не будет.

– Ну и что из этого следует, что нас всех загипнотизировали, что ли? – спросил Шубин, всё ещё с некоторым недоверием поглядывая на Каморина.

– Из этого следует то, что в нашу психику изначально заложена некая программа, позволяющая производить с ней подобные манипуляции, другими словами, программа по перепрограммированию самой психики. Причём именно заложена, так как если исходить из современных биологических теорий, она не могла бы возникнуть в результате естественного эволюционного процесса по той причине, что не несёт в себе никакой целесообразности и не является необходимым инструментом приспособления организма к окружающей среде. Хорошо ещё если бы она возникла где-нибудь у одного-двух человек, или же пускай даже у некой группы людей, в этом случае можно было бы предположить, что речь тут идёт о каком-нибудь генетическом феномене. Но она является универсальной для всей человеческой популяции, вот поэтому и можно говорить о том, что её кто-то сознательно разместил в наших несчастных головах, как раз на такой случай, как тот, что имел место десять лет назад, – проговорил Каморин.

– Ладно, звучит довольно складно, как по написанному. Я даже заслушался и разве что не позабыл того, что ты, Сан Саныч, простой мент, – согласился Шубин, – но, к сожалению, всё это бездоказательно. Одни только слова. Вот потому-то ты и попал сюда в клинику. И твоя ошибка в том, что ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях. Сказал бы ты, что тебя якобы бес попутал, или, к примеру, будто был у тебя некий нервный срыв, или же, на худой конец, что это ты пошутил так неудачно – тебя давно бы уже отсюда выпустили…, – сказал Шубин.

– Нет, Володя, не буду я говорить, что просто-напросто вздумал так неудачно пошутить. О подобных вещах такого не говорят. Что же касается доказательств, то разве не доказательства те самые бумаги, которые лежат сейчас у тебя в портфеле, не доказательство то, что произошло с тобой сегодня утром? Всё это доказательства, Володя! И те голоса, что звучат сейчас в твоей пустой башке, тоже должны послужить для тебя доказательством, – горько вздохнув, сказал Сан Саныч.

– Да, тут ты прав, – согласился Шубин, смущённо улыбнувшись, – в голове у меня в последнее время и вправду чёрт знает что творится. Голоса нет-нет, а появляются. Вот и только что велели не слушать тебя, говорили, что, дескать, не даром сидишь ты в сумасшедшем доме и прочее вроде того.

– И тебе это ни о чём не говорит? – удивился Каморин. – Неужели ты не видишь того, что в твоей психике присутствует ещё какая-то неведомая тебе и независящая от тебя сила. Она-то и программирует твой мозг в соответствии со своими потребностями. Я тебе больше скажу, наверняка подобная ситуация с человечеством происходила неоднократно, когда не просто переписывалась история, а стиралась память у всей человеческой популяции, у нескольких поколений, а взамен неё внедрялось что-то новое, что нужно было тем, кто может управлять нашими психическими энергиями. Ты, Володя, никогда не задумывался, скажем, о том, что такое «дежа вю»? Когда вдруг ситуация, в которую ты попал, казалось бы, впервые, ощущается тобой, как до боли тебе знакомая и уже якобы происходившая с тобой когда-то. Ведь никто из психологов по сей день не может толком объяснить того, что же это на самом деле такое, так только, бормочут что-то невнятное и не более того. А на самом деле «дежа вю» возникает в тот момент, когда совпадают внезапно два одинаковых момента из сегодняшней твоей жизни, и той исчезнувшей, параллельной – память о которой осталась в том прежнем, ещё не перепрограммированном варианте твоей психики, и тогда возникает что-то вроде короткого замыкания и ты стоишь, как громом поражённый, не в силах понять того, что же это с тобой только что произошло и как такое вообще может быть, – сказал Каморин.

– Хорошо, пусть так, как ты говоришь, но не осталось ведь никаких материальных свидетельств о той «жатве». Должны же были остаться какие-нибудь разрушения, прочие следы того происшествия? Но ничего подобного ведь нет, – сказал Шубин.

– Ты так думаешь? – усмехнулся Сан Саныч.

– Не думаю, а просто ничего такого не вижу, что впрямую указывало бы на такого масштаба катастрофу, когда в короткий промежуток времени уничтожено было, как ты говоришь, несколько миллиардов человек, – ответил Шубин.

– Ну и что? Ты многого не видишь, хотя бы того же инфракрасного света, или же рентгеновского излучения, но это ведь не означает того, что их нет, – сказал Каморин, глядя на него с сожалением, как глядят на несговорчивого больного, упорствующего в своём нежелании принимать необходимое ему лекарство, то, которое только и может вернуть его к жизни.

– Ну, это совсем другое дело…, – начал, было, Шубин, но Сан Саныч, не дав ему договорить, сказал:

– Нет, именно в этом дело. Ведь стоит только слегка исказить параметры твоего восприятия, и мир тебе будет казаться совершенно иным, не таким, каковым ты привык его до этого воспринимать. И пространство, и время, всё изменится, потому что и то и другое существует только в твоём воображении, есть только твоё представление обо всём этом, а что там кроется на самом деле за пределами твоего мозга не знает никто.

– Как это? – спросил Шубин.

– А вот так это, – ответил Сан Саныч и указав на ползавших у них под ногами муравьёв, что-то отыскивавших на замусоренном пятачке земли у той лавки, на которой они сидели, сказал: – вот, видишь, муравьи ползают. А ведь это, Володя, не просто какие-то там букашки – это, дорогой ты мой, цивилизация. Очень сложная и структурированная. В нашем Новосибирском Академгородке даже удалось расшифровать систему сигналов, которыми они обмениваются между собой. И оказалось, что это сложный язык, состоящий из некоего подобия математических символов, в которых и зашифрована нужная им информация. Причём они обмениваются ею друг с другом, касаясь своего собеседника усиками. Это, можно сказать, язык прикосновений, к тому же они полностью лишены зрения и ориентируются в пространстве по запахам, так что информацию о мире они получают за счёт обоняния и тактильных ощущений. Но и это ещё не всё. Учёные пришли к выводу, что муравьи, существующие рядом с нами и постоянно присутствующие в нашем трёхмерном мире, воспринимают окружающий их мир как двухмерную среду, другими словами, у них нет представления о высоте, им кажется, что пространство разворачивается только в длину и ширину. Так что сами муравьи себя и пространство вокруг в своём муравьином воображении видят совершенно не такими, какими привыкли их видеть мы. Там, в их двухмерном пространстве, где солнечный свет заменяют запахи, а вместо слов и звуков – одни лишь прикосновения, это совсем другие, по-иному выглядящие друг для друга существа, а вовсе не те привычные нам чёрненькие козявочки, что копаются сейчас среди мусора. А теперь представь ненадолго, что мы взяли и изменили привычные для них параметры восприятия. Нам это в принципе несложно сделать, например, за счёт какого-нибудь химического вещества мы заблокируем для целого муравейника способность воспринимать какой-нибудь определённый запах – и всё! Мир сразу же и во многом для них изменится. В их восприятии это уже будет совсем другой мир, из которого выпадет вдруг целый сегмент, тот, что идентифицировался для них тем недоступным сейчас их восприятию запахом... Ты понимаешь, что я хочу тебе этим примером сказать? – спросил Каморин, глянув на внимательно слушавшего его Шубина.

– Думаю, что понимаю, – ответил Шубин задумчиво, – но мне всё ещё трудно поверить в то, что кто-то таким же образом смог поступить и с нами. Мы ведь всё же не муравьи…

– Знаешь что, у тебя в руках бесценный клад – дневники Айрапетяна, в которых он рассказывает о дэсмодах, о том, кто и какие они, о том мире, в котором они живут и о том, что за цели преследуют здесь на Земле. Прочти их и тогда ты многое узнаешь и поймёшь такого, что просто перевернёт твоё представление и о мире, и о человеке. Тебе, Володя, уже не будет казаться странным то, что в чьей-то власти заблокировать человеческую память, вызвав коллективную амнезию, или же заставить нас видеть и ощущать только то, что кому-то нужно. Всему ты найдёшь объяснение в этих дневниках, которые попали к тебе потому, что ты избранный, Володя. Поверь мне, ведь я целых шесть лет ждал того дня, когда наконец-то ты придёшь для того, чтобы рассказать о том, что же случилось на самом деле со всеми нами, и о том, что успел я передумать за все эти долгие годы, что провёл здесь в «психушке», – сказал Сан Саныч.

Шубин сидел молча и уставясь в землю о чём-то напряжённо думал. Видимо слова Каморина достигли цели и что-то сдвинули в его сознании, словно бы какой-то засов, запиравший доселе некую потайную дверку, за которой должны храниться знания, доступные лишь посвящённым. Поэтому Шубин и ощущал в эти минуты незнакомое ему доселе чувство, не оставлявшее уже в его душе сомнений в отношении всего того, что довелось ему нынче услышать от Сан Саныча. Сейчас ему уже многое виделось в совершенно новом, недоступном ранее его восприятию свете, и он понимал, что свет этот – истина. И все те окрашенные этим новым светом знания, что так внезапно вошли в него, и утвердились в нём – истина тоже, как ни горько было ему это осознавать.

– Слушай, Сан Саныч, потерпи до завтра, я тебе обещаю, что завтра заберу тебя отсюда, – сказал Шубин, – возьму у нашего дуралея Серёги письмо на имя главврача этой клиники о том, что ты нужен нам будто бы для каких-нибудь следственных действий и вытащу тебя из этой дыры, а там посмотрим. Спрячу тебя так, что ни одна собака не отыщет. Потерпишь?

– Потерплю, потерплю, – ответил Каморин, – терпеть я научился, так что не беспокойся, а займись лучше своими делами, это сейчас поважнее будет.

Поднявшись с лавочки, на которой они сидели, оба наши героя обнялись на прощание и сдав Сан Саныча с рук на руки дежурившему в приёмной санитару Шубин, полный новых тревожных мыслей, ворочавшихся где-то под сводами его черепа и вызывавших в душе его тупую, словно боль от ноющего зуба, тоску, отправился на старом и верном своём автомобиле к окраине города где, выбравшись на Калужское шоссе вознамерился было ехать в институт, в котором его с нетерпением дожидался изнывающий от страха за своё будущее Олег Иванович. Но не тут-то было!..

ГЛАВА 5

НОЧНЫЕ СТРАХИ

Уже сумерки принялись сгущаться вокруг, и небо из голубого стало окрашиваться всё более в приличествующие вечеру тона. Вот и розовая полоска появилась на западе, там, куда совсем скоро должно было соскользнуть раскалённое докрасна медное солнце, медленно ползущее вниз по небесному своду, который, готовясь к ночи, напустил в самую маковку своего зенита тёмной вечерней синевы, сквозь которую, подрагивая, глядело несколько робких и еле заметных пока ещё звёздочек, с нетерпением ждущих ночной темноты.

«Завтра, должно быть, будет тепло», – подумал Шубин, глянув в темнеющее небо. Ему сейчас хотелось, заставит себя думать о чём-то простом, обыденном для того, чтобы обыденностью этой оградить себя от того потока мыслей и чувств, что готовы были уже вот-вот затопить его разум, посеяв в душе сумбур, панику и мрак. Разговор с Камориным встревожил и взволновал его сверх всякой меры не одними лишь только страшными подробностями той, якобы имевшей место, высадки на Землю, которую Сан Саныч называл –

«жатвой», а ещё и тем, что Шубин вдруг и безоговорочно поверил многому из того, о чём поведал ему этим вечером безумный старик. Поэтому он и желая успокоиться старался, по возможности, не думать ни о чём и заставлял себя сосредоточиться на предстоящей ему встрече с Олегом Ивановичем.

Дневники Айрапетяна и отчёты о работе его лаборатории Шубин, по совету Сан Саныча вынув из общей папки, спрятал в перчаточном ящике своей машины.

«Надо же, и почему его называют у нас – «бардачком»? Может быть, это тоже какое-нибудь да отражение нашего национального характера?», – подумал Шубин, пытаясь отвлечься и пошутить, но тут голос, который в последнее время вдруг, словно бы ни с того ни с сего, стал появляться у него в голове, вновь возникнув среди его перепутанных мыслей, с насмешкою спросил: «Что, Шубин, желаешь себя развеселить? Не трудись, без толку. А я уж позабочусь о твоём веселье, обещаю тебе!».

«Так, спокойно, – сказал себе Шубин, – или я действительно схожу с ума, или же Каморин был прав – кто-то контролирует мою психику…».

«А ты думаешь, что между тем и другим есть какая-нибудь разница?», – снова спросил голос усмехнувшись.

«Стоп, стоп, стоп! Только не смей разговаривать сам с собой! А не то и впрямь загремишь в дурдом, и будешь на пару с Сан Санычем больничную баланду хлебать!», – приказал себе Шубин, стараясь сосредоточиться на дороге для того, чтобы избавиться от непрошенного голоса, назойливо звучавшего у него в ушах.

«В этом можешь даже и не сомневаться, – снова усмехнулся голос, – местечко там для тебя уже забронировано».

«Слушай, кто ты и что тебе от меня надо?», – подумал Шубин.

«Ну вот и замечательно! Не прошло и минуты, а ты уже разговариваешь сам с собой, поэтому можешь быть уверен в том, что ты на самом деле «чокнутый»! Поздравляю тебя и добро пожаловать в страну Безумия», – сказал голос.

«Господи, – подумал Шубин, – что же это за чушь собачья у меня в башке творится?!».

«Раньше и чаще надо было о Господе вспоминать, а теперь уже что, теперь уж время ушло. Для всех вас снова время ушло…», – сказал голос, прозвучав на этот раз как-то глухо, словно бы раскат отдалённого грома где-то над теряющимися в пространстве полями.

«Тьфу, ты, скотина!», – подумал Шубин, сплюнув с досады и «оросив» капельками своей слюны баранку руля и часть приборной доски.

«Чёрт возьми, что это я, в самом деле, расплевался?», – подумал он, оттирая плевок тыльной стороной ладони.

«Я же говорю, что ты – «чокнутый»!», – произнёс голос разве что не привзвизгнув от удовольствия и вдруг замолкнув исчез, так, будто его и не было вовсе, а Шубин, ещё раз чертыхнувшись, злыми глазами стал глядеть на дорогу.

Лес, встававший попеременно то справа, то слева по обеим сторонам шоссе, вобрав в себя льющиеся на землю сумерки, словно бы утратил привычный свой вид, и листва на деревьях, ещё пару часов назад сиявшая под солнцем пронзительной и приветливой весенней зеленью, теперь уже тёмными клочьями висела по ветвям, неподвижно застывшим в прохладном вечернем воздухе. Почва под готовящимися отойти ко сну деревьями была и вовсе чёрною, от плотных теней, что, укрыв её, точно лужи, напоенные мглою, расползлись меж древесных стволов, крася чёрной своею краскою и сами древесные стволы, и лесные травы, уже успевшие пробиться сквозь слой перепревшей прошлогодней листвы и взойти по этой весне. Поля, что по временам сменяли стоящие вдоль дороги леса, прямо на глазах исчезали за белёсыми струями тумана, растекающегося вокруг и, казалось бы, скрывающего под своими зыбкими, колышущимися полотнищами какую-то тайну, недоступную покуда Шубину.

Странные тишина и безветрие повисли вдруг над этою вечернею дорогою. Они были настолько ощутимы, настолько осязаемы, что Шубин, несмотря на шум автомобильного мотора, на запертые наглухо окна, точно бы кожею чувствовал их. Глянув вокруг, он с удивлением обнаружил вдруг то, что остался совсем один на этой обычно заполненной машинами дороге, которые сейчас словно бы подевались неизвестно куда. Лишь где-то там, позади, в отдалении, увидел он в зеркальце заднего вида мелькнувшие огоньки фар какого-то случайного шального автомобиля, но и те исчезли через минуту-другую, истаяв в серых вечерних сумерках без следа.

Отчего-то именно эти мелькнувшие позади, словно бы в бессильном желании прийти к нему на помощь, огни и поселили в душе его нешуточную тревогу. Он с опаскою принялся глядеть по сторонам, ощущая холодок под ложечкой и видя то, как откуда-то из-за леса выплывает ему навстречу огромная серебристая Луна.

«Не рановато ли для неё?..» — подумал Шубин, с изумлением глядя на то, как «луна» бесшумно и словно бы на бреющем полёте, обдав его жаром, пробравшим его до самых кишок, пронеслась над его внезапно остановившимся и смолкшим автомобилем, уходя куда-то к северу, по направлению к оставшемуся у него позади городу.

«Ничего себе! Что же это такое могло быть? Может быть, какой-нибудь секретный самолёт?», – с недоумением подумал Шубин, и в то же время где-то в потаённых глубинах души его вдруг защемило от еле уловимого чувства, говорившего ему, что он уже не раз видел подобные чудеса и то необъяснимое явление, которому несколькими мгновениями назад он был свидетелем, на самом деле хорошо и давно ему знакомо.

«Вот тебе и «дежа вю», про которое говорил Каморин! Не заставило, однако, себя долго ждать, – подумал он, – значит, прав был старик и в этом отношении!», – и его охватило вдруг предчувствие какой-то большой, придвинувшейся уже вплотную страшной беды.

Тем временем заглохший было автомобильный мотор завёлся вновь, словно бы сам собою, без его участия, и машина, не раздумывая, тронулась с места, так как Шубин от неожиданности позабыл отключить режим «драйв» на старенькой автоматической коробке передач своего допотопного «Крайслера». Ухватившись за руль, он успел выровнять ход чуть было не выскочившего за пределы шоссе автомобиля и, справившись с управлением, продолжил путь по безлюдной пустой дороге, на которой по-прежнему не было ни души. Только вот собаки во дворах стоявших поодаль деревень вдруг, словно бы ни с того ни с сего, как по команде, залились диким, взахлёб лаем, которому вторил раздававшийся неожиданно из ближайшего к дороге лесного клина протяжный и низкий, со звучащими в нём хриплыми нотами, вой.

«Чертовщина какая-то! Неужто снова – Пёсиха?», – подумал Шубин, поддавая газу для того, чтобы поскорее убраться подальше от этого малоприятного места.

Через пару километров должно было показаться из-за поворота то самое кафе, в котором поила его утром растворимым кофе унылая девица.

«Хотя бы какая-то живая душа», – подумал Шубин, но к его удивлению кафе того на месте не оказалось, а вместо него торчал лишь обгоревший, с выкрошившимися и полопавшимися от жара окнами остов, весь чёрный и закопчённый, так что если бы не свет фар, выхвативший его из темноты, то его и вовсе не было бы видно на фоне тёмного леса.

«Сейчас будет тебе «живая душа», погоди маленько», – снова раздалось у него в голове и точно бы в ответ на эти произнесённые зловещим шёпотом слова что-то кубарем покатилось от дымящихся ещё останков кафе прямиком под колёса его машины. Он резко, утопив педаль в пол, дал по тормозам так, что старенький его автомобиль взвизгнув, развернулся боком и стал поперёк шоссе, оставив на асфальте две чёрные загнутые, словно гигантские запятые, дуги – следы от стёршихся покрышек.

«Чёрт возьми, что же это было?!», – подумал Шубин, и тут его точно бы стегануло электрическим током, потому что кто-то, выпрыгнув прямо из-под переднего бампера, бросился к нему на громыхнувший железом капот, и Шубин увидел два жутких зелёных, мерцающих в темноте глаза. Давешняя девица из того злополучного сгоревшего кафе, а вернее её полуобгоревшее костлявое подобие, будто покрытая чёрной, висящей клочьями кожей гигантская высохшая лягушка, распласталась по всему передку его машины и, не спуская с Шубина пристального взгляда, медленно подбирала под себя чёрные потрескавшиеся от огня лапы, украшенные чёрными и загнутыми, как турецкий ятаган, когтями, явно готовясь к новому прыжку. Сквозь уничтоженные огнём ткани её лица видны были полуобуглившиеся кости черепа, из-под утраченных губ торчали отблёскивавшие в сумраке зубы, а остатки сгоревших её волос спёкшимся комом свисали с головы, едва прикрывая свернувшиеся, точно сушёные дольки яблок, от лизавшего их недавно нестерпимого жара уши.

– Хочете ко мне в гости, хочете?.. – как-то заунывно, с подвываниями говорила девица, продолжая медленно, сантиметр за сантиметром, подбираться к ветровому стеклу, и в то самое мгновение, когда она рванулась было вперёд, намереваясь пробить своим искалеченным в огне телом стекло и ворваться в салон автомобиля, Шубин, надавив на педаль газа, резко подал машину назад, и её обугленное страшное тело, не удержавшись на скользком автомобильном капоте, сорвалось вниз. Лихорадочно орудуя коробкой передач, он снова врубил режим «драйва» и, услыхав, как захрустели её кости под колёсами верного его «Крайслера», который подбросило словно бы на большой кочке, погнал что было мочи машину вперёд, не желая даже и знать того, что случилось со свалившейся к нему под колёса нечистью.

Тем временем уже совсем стемнело, и Шубин, глядя на звёзды, во множестве усыпавшие небесный свод, поймал себя на том, что шепчет торопливо какую-то молитву, какую – он, признаться, толком и не знал, просто слова словно бы сами собою складывались в обращённую к Богу просьбу о помощи и защите. Он успел проехать всего около трёх километров, когда туман, лежавший на окрестных полях, стал медленно, длинными и бледными прядями, сползать к дорожным обочинам, укрывая собою блестевшее в свете автомобильных фар серое накатанное полотно дороги так, что скоро оно почти полностью исчезло под его зыбкой колеблющейся поверхностью.

«Бог ты мой, как же ехать дальше? Ведь ни хрена не видно!», – подумал Шубин, сбавляя скорость и пытаясь угадать направление движения по растущим вдоль шоссе деревьям и прочим возвышенностям, расположенным с обеих сторон.

«Хорошо, если не будет встречной машины, а не то ещё столкнёшься с кем-нибудь лоб в лоб, – вот будет некстати…», – подумал Шубин, напряжённо вглядываясь в клубящееся пространство, ещё несколько минут тому назад бывшее дорогой. Так, стараясь не сбиться с пути и не вылететь в придорожный кювет, он проехал ещё с километр-другой, когда ощутил вдруг сильный удар с правого боку машины. Благодарение Богу, что это был старый «Крайслер» с его толстенными дверцами и двойными стёклами в них, а не то от такого удара у какой-либо иной машины дверь просто вогнало бы внутрь салона, а от стёкол остались бы одни воспоминания да мелкие квадратные осколки на полу. Но тем не менее и его видавший виды автомобиль как следует тряхнуло, так что Шубин едва не стукнулся головою о стойку двери, и, глянув вправо, увидел бегущего вровень с машиной огромного зверя, напоминающего отвратительного вида чёрную собаку со стоящей дыбом шерстью на высоком загривке.

«Пёсиха! Черти бы её драли!..», – подумал Шубин и сам, не дожидаясь нового удара, резко вывернул руль вправо, так что огромную собаку словно бы смело с прячущейся под пологом тумана дороги, и, рыкнув зло и негодующе, Пёсиха, кувыркнувшись через голову, полетела к обочине. На мгновение она исчезла, словно бы утонув в стоявшем кругом тумане, а затем, вновь вскочив на мощные, разве что не как у коня, лапы, кинулась вдогонку за сбившим её с дороги Шубиным, пытаясь нагнать его. Но, вероятно, полученный ею удар был весьма ощутим, потому что, проскакав вслед за автомобилем несколько сотен метров, Пёсиха, вывалив язык и поводя боками, стала задыхаться, ей всё труднее и труднее было бежать, не сбавляя скорости, и очень скоро она отстала, оставшись сзади, а Шубин, глянув через плечо, увидел сидящую посреди дороги фигуру тяжело дышащей старухи, наполовину погружённую в плавающие вокруг неё туманные пряди, что с угрозою смотрела ему вслед.

«Ай-яй-яй! Полина Карповна, а ещё пожилая женщина! Не стыдно вам носиться по лесам и людей добрых пугать! Нет бы, сидели в своей библиотеке – книжки и журналы сотрудникам выдавали, так нет же, вон вас куда потянуло!», – подумал Шубин, продолжая свой путь и наверное, впервые усмехнувшись за весь этот вечер.

К слову сказать, после того происшествия туман стал понемногу рассеиваться и уже совсем скоро Шубин увидел проступающую сквозь его исчезающие дымящиеся покровы белую дорожную разметку шоссе. Почувствовав себя увереннее, он нажал на газ и уже без приключений и остановок гнал свою машину до самых институтских ворот.

Олег Иванович действительно с нетерпением ждал его у себя в кабинете, так что Шубин не успел ещё и войти, как он, первым делом глянув на часы, спросил его о бумагах.

– Ну что, Владимир Алексеевич, я думал, что вы уже не приедете, ведь почти что десять часов, да и темно на дворе. А кстати, привезли документацию или нет?

– Конечно же, привёз, – ответил Шубин, кладя ему на стол изрядно исхудавшую бумажную стопку.

– Ага! Очень хорошо! – сказал Олег Иванович, берясь за бумаги, а затем, вскинув глаза на Шубина, проговорил:

– Простите, Владимир Алексеевич, но мне кажется, что здесь не всё из того, что мы передали вам. Как помнится мне, бумаг было значительно больше.

– Нет, Олег Иванович, здесь всё, что вы мне давали. Просто я сделал ксерокопии, и копировал документы с обеих сторон, сами знаете, как финансируется наше ведомство, вот и приходится экономить бумагу, оттого и кажется, что стопка в два раза тоньше, – соврал Шубин.

– Так, понятно, – кивнул головой Олег Иванович, – а оригиналы, стало быть, у вас?

– Конечно! Это же вещественные доказательства. Они должны быть приобщены к делу, к тому же их должны будут изучить ещё и наши специалисты, так что, ничего кроме этих вот копий я вам предоставить пока не могу…, – ответил Шубин.

– Хорошо, я понял. Вы, Владимир Алексеевич, посидите пока. Вон там журнальчики на столике посмотрите, а я хотел бы, с вашего позволения, взглянуть на эти документы, – сказал Олег Иванович, принимаясь ворошить бумажные листы.

Шубин, последовав его совету, уселся на кожаный диван, стоящий у окна и взяв с журнального столика какой-то цветастый журнал, принялся листать его, так что в кабинете на время воцарилась тишина, нарушаемая, лишь шелестом бумажных страниц. Однако минут через десять-пятнадцать Олег Иванович, просмотревший переданные ему Шубиным документы поднял от стола голову и глянув на Шубина с застывшим на лице обескураженным выражением, сказал:

– Ничего не понимаю, неужели всё это может быть правдой? Откровенно говоря, я даже и допустить не мог, что у нас в стране проводились подобные разработки, да к тому же ещё мы сумели продвинуться в этой области настолько далеко, что даже дух захватывает.

– Ну, вы ведь сами были свидетелем тому, что случилось с вашими сотрудниками. Стало быть, бумаги не врут, к тому же я имел беседу с прежним моим начальником, который неплохо был осведомлён о работе той самой лаборатории, и вот то, что он мне рассказал, действительно не укладывается в голове, – ответил ему Шубин, благоразумно не упоминая того, где ему довелось беседовать с Камориным.

– Интересно, интересно, что же он вам такого рассказал, – оживился Олег Иванович, – надеюсь, это не является тайной следствия? – спросил он.

– Нет, тем более что разговор наш с ним не был запротоколирован. Это была, скорее, частная беседа, но, уверяю вас, поверить в то, что я сегодня услышал чрезвычайно трудно, – сказал Шубин, принимаясь за пересказ того, о чём он узнал нынешним вечером от несчастного Сан Саныча.

И по мере того, как он рассказывал, лицо у Олега Ивановича принимало всё более недоумённый вид и трудно было сказать, чего в этом его недоумении было больше – удивления от всего услышанного им, либо же недоверия к тому, что говорил ему Шубин. Но тут Олега Ивановича вполне можно было понять. Действительно, ну кто бы мог вот так запросто поверить в подобные байки – относительно инопланетной цивилизации, разведения людей на поголовье, про Сеть, про Ферму и тому подобную чепуху. Когда же Шубин стал говорить о том, что человечество было подвергнуто кем-то коллективной амнезии, то тут Олег Иванович и вовсе замахал руками и, ухмыляясь, спросил:

– Скажите, уважаемый Владимир Алексеевич, а этот ваш бывший начальник случаем не того?.., – и он многозначительно повертел пальцем у виска. – А то ведь знаете, в психиатрических клиниках иной раз можно набрать не одну палату с пациентами, верящими в подобный вздор. Всё это, как правило, следствие пережитого ими шока и более ничего, но вот в их сознании он приобретает подобную навязчивую форму, с которой они его и идентифицируют. Я несколько раз встречался с подобными случаями в молодости, когда был ещё студентом.

– Тут вы, как говорится, «словно в воду глядели». Он действительно уже много лет находится на излечении в психиатрической больнице, и я поначалу тоже было отнёсся ко всему услышанному от него так же, как и вы, с недоверием, но по дороге сюда со мной случилось такое, что если кому и рассказать, то и меня тут же без сомнения запишут в сумасшедшие, – сказал Шубин.

– Ну, это зависит не столько от того, что с вами случилось, сколько от вашего отношения к произошедшему. Если вы трезво относитесь ко всему тому, что с вами было, допускаете, что это лишь иллюзия, либо нечто в подобном же роде, то никто вас ни в какие сумасшедшие рядить не станет, – сказал Олег Иванович, а затем добавил с плохо скрываемым интересом, – а всё же, что это там с вами произошло?

– Снова встретил, как думаю, вашу Полину Карповну. Вероятно, хотела загрызть меня – бросилась на ходу прямо на мой автомобиль так, что даже на двери следы от зубов остались, сказал Шубин. – Да и немного ранее, у придорожного кафе тоже вышла небольшая заминка, но про это я, честно говоря, и вспоминать не хочу! Такая, можно сказать – гадость…, – и он в сердцах махнул рукой.

– Постойте, постойте, что же это? – сказал вдруг Олег Иванович, взяв в руки вначале одну из статей, лежавших перед ним на столе, затем вторую, а потом, принявшись поспешно заглядывать во все статьи без разбору. – Что же это такое, неужели ошибка? Вы, Владимир Алексеевич, не обратили внимания на даты в выходных данных этих статей? Получается, что три из них должны выйти в свет лишь через пятнадцать лет… – сказал он, глядя на Шубина.

Подойдя к нему, Шубин взглянул на то место, куда Олег Иванович указывал пальцем, и действительно получалось, что статьи эти ещё не были изданы, если судить по проставленной мелким, почти слепым шрифтом дате.

– Я думаю, что это всё же опечатка, – сказал Шубин.

– Да, но остальные ведь тоже датированы. Позапрошлым, или вот, пожалуйста, смотрите, этим годом, а ведь мы то с вами знаем, что лаборатории этой давно уже не существует и документы эти, по меньшей мере, уже лет десять пролежали на складе, – сказал Олег Иванович, и в голосе его прозвучало неподдельное удивление.

– Что же, стало быть, мой прежний обезумевший начальник был прав, когда говорил о том, что где-то рядом с нами протекало ещё и параллельное время, которое в определённый момент стало для нас недоступным. Если принять эти его слова на веру, то тогда многое становится понятным и, стало быть, статьи эти попали к нам оттуда, – сказал Шубин.

– Нет, я, конечно же, ещё могу допустить то, что кто-то пытался создать некое вещество, способное вызывать генетические трансформации подобные тем, что произошли в нашем боксе, это, безусловно, архисложно, но в принципе возможно. Всё же остальное, дорогой мой Владимир Алексеевич, простые спекуляции, ничем не подтверждённые и не имеющие под собой никаких доказательств. Так просто, сотрясение воздуха и больше ничего, никакого параллельного времени не существует, ведь если быть последовательным, то необходимо признать, что и времени самого по себе тоже нет. Просто существует некая длительность процессов, происходящих в материи, которую мы измеряем по определённой шкале, ассоциируя её со временем, вот и всё! – сказал Олег Иванович не терпящим возражения тоном.

– Но, тем не менее, нам с вами, Олег Иванович, довелось повидать такое, во что мало кто поверит из здравомыслящих людей. Не так ли? Так почему же не предположить, что есть ещё нечто, о чём мы просто не имеем представления то, что обычно называют чудом? – сказал Шубин.

– Предполагать можно всё, что угодно, однако я вам, дорогой вы мой, Владимир Алексеевич, вот что скажу – я учёный и все свои решения предпочитаю основывать не на предположениях, а на реальных фактах…, – начал было Олег Иванович, но Шубин, не дав ему покрасоваться перед самим собою, сказал:

– А факты, Олег Иванович, говорят о том, что мы с вами и в самом деле столкнулись с тем, чего до конца понять не в силах. Независимо оттого, что тому было причиною – работы ли в той окаянной лаборатории, либо же вмешательство неземного разума. Это для нас с вами сейчас – всё равно. Потому что последствия, в любом случае, скорее всего, будут самые ужасные. И я их, мне кажется, уже сейчас в силах предсказать, – сказал Шубин.

– Не, знаю, не знаю. Дай Бог, чтобы вы оказались неправы, но и мне, признаться, тоже мало нравится то, как разворачиваются события. Я не хотел вам сразу об этом говорить, но ведь у нас ещё один сотрудник пропал, наш завхоз – Виктор Иммануилович. Тот самый, что присутствовал на совещании. После обеда он сказал, что хочет немного отдохнуть, потому что, дескать, устал от бессонных ночей, сделал вид, что направляется в «Конференцзал», где я распорядился расставить кровати для того, чтобы люди могли хотя бы ненадолго прилечь и с той поры никто его больше не видел, – сказал Олег Иванович, и видно было, что он действительно встревожен.

– Так, интересный поворот, а он не жаловался на недомогание, на плохое самочувствие, как те семеро из бокса? – спросил Шубин.

– Нет, как раз наоборот, хотя он и сослался на усталость перед тем как исчезнуть, но я для себя отметил, что он был как-то неестественно оживлён, так, словно бы принимал какие-нибудь транквилизаторы. Глаза у него горели, походка сделалась необычно тяжёлой, вразвалку, и голос, надо сказать, тоже изменился, стал намного глуше, чем обычно. Он можно сказать просто-напросто басил, – ответил Олег Иванович.

– Что ж, поздравляю, – сказал Шубин, – надо думать, он ещё устроит для нас какой-нибудь сюрприз. Надеюсь, что у вас в институте имеется хотя бы какое-нибудь оружие? – спросил он.

– У меня в сейфе в задней комнате есть два помповых ружья, да и ещё, конечно же, у охраны, – сказал Олег Иванович.

– Вот что, давайте-ка объявляйте общий сбор всем, кто сейчас находится в здании и на территории института. Необходимо проинструктировать людей, потому что, боюсь, ночка нам предстоит непростая, – сказал Шубин.

На что Олег Иванович, склонившись к селектору, вызвал сонную, дежурившую в приёмной Марианну, велев ей собрать у него в кабинете всех бывших на своих местах в этот час сотрудников. Минут через двадцать все, кто был в наличии – двенадцать человек, столпились в приёмной и Марианна, пересчитав собравшихся и убедившись, что явились все, впустила их в кабинет Олега Ивановича. Глядя на них, Шубин с тоскою подумал, что с таким «войском» как то, что собралось в стенах директорского кабинета, многого не навоюешь. Хотя собравшиеся и были по преимуществу мужчины, исключая, конечно же, Марианну и ещё одну средних лет сотрудницу института, но почти всем им было далеко за сорок, и мало о ком из них можно было сказать, что его отличал бы бравый и молодцеватый вид. Большинство из них было, что называется – «книжные черви», что, наверное, само по себе и неплохо, если ты работаешь где-нибудь в научно-исследовательском институте. Одним словом, выбирать особенно было не из кого, и даже охрана, на которую надеялся было Шубин предстала перед ним в лице стриженного под нуль лет двадцати пяти парня, и того самого, встреченного им утром у входа в бокс пожилого Ивана Петровича, скорбевшего о некой Надежде Фёдоровне, той, что в числе семерых несчастных оставалась запертой в боксе и о подаренных им ей «голубых бусиках».

«Что ж, будем довольствоваться тем, что есть, и действовать по обстановке», – подумал Шубин и обращаясь к охранникам, кивнув на висящие у них на боку пистолеты, спросил:

– Иван Петрович, если не ошибаюсь? Скажите, пожалуйста, а помимо вашего табельного оружия есть ли у вас ещё что-нибудь посерьёзнее?

– В оружейной комнате в сейфе три «Калашникова», пяток пистолетов и патроны к ним, вот, пожалуй, и всё. Только ключи вот у начальника охраны, а он будет только завтра, – обстоятельно отвечал Иван Петрович и переспросил в свою очередь:

– А что, отстреливаться от кого придётся?..

– Видите ли, в чём дело, – вступил в разговор Олег Иванович, – вполне вероятно, что ночью в институте можно ожидать попытку проникновения. Но самое неприятное заключено в том, что мы можем подвергнуться нападению существ подобных тем, что погибли несколько часов назад в институтском боксе. Владимир Алексеевич по дороге имел уже несчастье столкнуться с некоторыми из них. К тому же меня очень настораживает факт исчезновения нашего завхоза. Сами понимаете, в той ситуации, в которой мы все оказались, это может говорить о многом. В частности, и о том, что утечка вещества из бокса имела место, и я более чем уверен, что наш Виктор Иммануилович стал очередной жертвой поражения этим веществом.

– Так, ладно, Олег Иванович, скажите лучше – ещё у кого-нибудь ключи от сейфа в оружейной комнате имеются? – спросил Шубин, которого уже по-настоящему стала раздражать манера директора выражаться витиевато.

– Нет, ведь охрану нам предоставляет охранное агентство, а это, как вы понимаете, независящая от института организация, так что мы не имеем права касаться её имущества, – развёл руками Олег Иванович.

Глянув снова на охранников, Шубин обратил внимание на тот фальшивый, деланно независимый взгляд, которым молодой охранник смотрел в тёмное окно.

«Ах ты, сучёнок, – подумал Шубин, – вот у кого, наверняка, есть второй ключ от сейфа!».

– Я, Олег Иванович, думаю, что ключи от сейфа мы всё же отыщем, – сказал Шубин и обратившись к молодому охраннику напрямую и глядя на него в упор, спросил:

– Это так, или я всё же ошибаюсь, молодой человек?

Молодой охранник посмотрел на Шубина наглыми глазами и жуя жвачку процедил сквозь зубы, презрительно насмешливым тоном, в котором без труда угадывался вызов менту-Шубину:

– Не–а, – ашибаися!..

«Ох, и набирают в эти агентства всякую шваль!..», – подумал Шубин и, спокойно подойдя к молодому идиоту в камуфляжной форме, врезал ему так, что тот, брыкнув обутыми в армейские ботинки ногами, повалился навзничь, громко стукнувшись костистым шишковатым затылком о пол.

– Гони ключи, сука! – сказал Шубин и снова врезал охраннику по скуле, чувствуя, как набитые и твёрдые, словно железные шарики, костяшки его кулака впиваются в щёку молодого наглеца, пробивая её до самой кости, так что из лопнувшей от удара щеки, брызнув, потекла кровь какого-то странного тёмно-синего цвета, и Шубин подумал вначале, что виною тому свет, лившийся от люминесцентных ламп, освещавших директорский кабинет. Увидев то, как досталось его напарнику, пожилой Иван Петрович, вскочивший было со своего места для того, чтобы вмешаться в возникшую потасовку, не решился, однако, на активные действия и, снова усевшись на покинутый им стул, пробормотал лишь несколько слов с укоризной. Но и те никем не были услышаны по той причине, что с лежащим на полу молодым охранником стали происходить удивительные вещи.

Лицо его вдруг принялось словно бы уменьшаться в размерах, тогда как голова и в особенности лобная её часть, наоборот, стали словно бы расти прямо на глазах у всех присутствовавших, так что скоро лоб его уже нависал над уменьшившимся и точно бы «скукожившимся» лицом, покрывшимся морщинистой зеленоватой, будто у ящерицы, кожей.

– Бог ты мой! Что это такое?! – воскликнул Олег Иванович, в страхе вместе со всеми отпрянув к стене, дабы держаться от того существа, в которое превращался охранник, подальше. А тот, мотая своею ужасного вида головой так, словно бы стараясь вытряхнуть из неё тот туман и дурноту, что возникли в ней после полученных им от Шубина ударов, пытался подняться на ноги, глядя на жмущихся к стене людей огромными чёрными глазами с плещущейся в них злобой и ненавистью. Шаря у пояса позеленевшей своею когтистой лапой, он пытался, расстегнув висевшую на ремне кобуру, вытащить из неё пистолет. Однако Шубин не позволил ему этого сделать, произведя по нему три выстрела в упор из верного своего «Макарова», так что непомерно разросшаяся его голова дёрнулась подряд три раза, будто отвечая этими судорожными подёргиваниями на каждую полученную им от Шубина пулю. Стена, рядом с которой рухнуло то существо, что ещё несколько мгновений назад было молодым охранником, вся была забрызгана синей, медленно стекавшей с неё пузырящейся жидкостью, вероятно, заменявшей ему кровь. Тёмно-синяя лужа, натекшая из-под распростёртого по полу тела, тоже вся пошла многочисленными пузырями, теснившими друг друга и лопавшимися с еле уловимым звуком, так что скоро по кабинету поплыл явно ощутимый запах серы. Тело, лежащее на полу, стало уменьшаться в размерах, и казалось, что из него словно бы уходит содержавшийся в нём воздух, как это обычно происходит с лопнувшим по какой-либо причине детским воздушным шариком.

К тому времени, когда, вывернув его карманы, Шубин нашёл в них большую связку ключей и служебное удостоверение, выданное ему охранной фирмой, чьими услугами пользовался институт, пузырящиеся ткани зелёного, валявшегося у стены трупа, утратив свой первоначальный вид, превратились в тёмную заскорузлую массу, напоминавшую небольшую лужу дурно пахнущей застывшей смолы. Забрав всё им найденное вместе с тем пистолетом, который существо не успело вытащить из кобуры, Шубин показал связку ключей пожилому охраннику, и среди них Иван Петрович без труда узнал ключи и от оружейной комнаты, и от стоявшего в ней сейфа с хранившимися в нём автоматами «Калашникова».

– И много у вас таких сотрудников? – спросил Шубин у Ивана Петровича, на что тот, недоумённо пожав плечами, отвечал:

– Да чёрт его знает! Был как будто бы парень как парень, и вот на тебе…

– Кстати, Владимир Алексеевич, – вступил в разговор директор, всё ещё продолжавший опасливо коситься на заскорузлую лужу с валявшимся в ней скомканным тряпьём, – этот молодой человек, то есть это существо, – племянник нашей Полины Карповны. Она, кстати, и пристроила его сюда к нам в охрану…

– Очень интересно! – сказал Шубин. – Очень интересно! Надо бы наведаться к этой вашей Полине Карповне на дом. Надеюсь, кто-нибудь знает, где она живёт; мне кажется, что мы там сможем увидеть ещё немало необычного.

– Да многие у нас знают, – ответил Иван Петрович, – вот и я, к примеру. Несколько раз к ней захаживал. И надо сказать, ничего странного у ней в доме не замечал. Так себе – домик как домик. Стоит, правду сказать, на отшибе, но в том, как мне думается, ничего такого нету. Мало ли кто как живёт…

– Конечно же, ничего странного. Тётушка диким зверем носится по лесам, племянничек прямо на глазах превращается в непотребное чудище, а так, в остальном, всё нормально, как и у всех прочих людей. Так мне, что ли, вас, Иван Петрович, понимать? – усмехнулся Шубин.

– Да нет же, в том, что произошло, конечно же, ничего хорошего нету, просто я имел в виду, что прежде ни за ней, ни за племянником этим её – Сашкой – ничего такого не замечал, – несколько смешавшись, отвечал Иван Петрович.

– Хорошо, – сказал Шубин, – давайте-ка лучше раздадим людям оружие, а там поглядим, – и, порешив на этом, они вместе с пожилым охранником прошли в располагавшуюся в институтском подвале оружейную комнату.

Всё оружие, помещавшееся в сейфе, было хорошо смазано, ухожено, с полностью снаряженными магазинами и находилось, одним словом, в прекрасном состоянии. Помимо этого, в сейфе обнаружился довольно большой запас патронов как к пистолетам, так и к автоматам «Калашникова», что тоже явилось для Шубина приятным сюрпризом. Однако, прежде чем приступить к раздаче оружия Шубин решил устроить небольшую проверку остававшимся в институте сотрудникам. Потому что, как он думал, среди них мог оказаться ещё кто-нибудь вроде племянничка Полины Карповны. Вот для того, чтобы исключить подобную возможность Шубин велел принести в приёмную к Марианне склянку со спиртом и обычную швейную иглу.

– Проверим, кто же у вас тут ещё «голубых кровей», – пошутил Шубин и усевшись за стол, принялся колоть пальцы одному за другим всем, кто находился в тот час вместе с ним в помещении приёмной.

Олег Иванович первым прошёл эту процедуру, выказав тем самым свою ответственность как руководитель и продемонстрировав пример остальным сотрудникам. И всё шло довольно гладко, у всех, как и положено, текла обычная красная кровь, покуда не подошла очередь самой Марианны.

– Боюсь, наверное, будет больно, – сказала Марианна, пряча руки за спину и немного попятившись.

– Да ерунда – просто небольшой укольчик, и всё, давай, не бойся, – ответил Шубин, пристально заглядывая ей в расширившиеся от ужаса глаза.

– Нет, не буду – больно! – продолжая пятиться, говорила Марианна, не сводя глаз с иглы, которую Шубин вертел в руках, а потом, вдруг упав на четвереньки, метнулась к окну в длинном кошачьем прыжке и, пробив головою оконное стекло, промчалась всё так же по-кошачьи через освещённый фонарями институтский двор, а затем, перемахнув через забор, исчезла, растаяв в ночной темноте, среди обступившего институт со всех сторон леса.

– Вот это да! Да у вас тут, как я погляжу, просто гнездо какое-то, – сказал Шубин. – Надо же, какая свояченица интересная, оказывается, у нашего начальничка! – а сам подумал, что, наверное, неспроста послал его сюда Серёга в этот прячущийся за густыми деревьями институт для того, чтобы спустить дело на тормозах. И многое, очень многое из того, что имело отношение к его, как он думал, недалёкого ума начальнику, стало тут представляться ему уже совсем в ином свете. Ощущение некой страшной тайны, к которой он то ли по воле случая, то ли по чьему-то злому умыслу приблизился вплотную, возникло где-то в самой глубине его сердца, заставив сжаться то, от сильного волнения, и он понял вдруг, ещё не разумом, а каким-то неведомым ему чувством, что всё случившееся и с ним, и с теми несчастными, что уже нашли свою погибель здесь, в стенах этого института, – отнюдь не случайно. Что всё это часть какого-то огромного, непостижимого пока для него замысла, причастным к которому он сделался помимо своего желания, потому что так, вероятно, решило распорядиться его жизнью нечто, что зовётся обычно всеведающим Провидением.

Но тут высокие пристенные часы, стоявшие в углу приёмной, пробили двенадцать раз, и как-то неожиданно оказалось, что вдруг наступила полночь, а вместе с нею, мешаясь с боем часов, раздался из-за окружающего институтский корпус забора низкий и хриплый вой, тот самый, который Шубин уже слышал в дороге, проезжая мимо стоявшего тёмным клином вдоль шоссе лесного массива. Только на этот раз вой, от которого словно бы холодом пробирало до кишок, звучал совсем рядом, в каких-нибудь тридцати-сорока метрах от институтских стен. Да к тому же, через минуту другую, ему стал вторить ещё кто-то, кто хрипя и завывая словно бы приближался издалека, продираясь сквозь густой тёмный подлесок сюда, поближе к институтскому забору, который, если судить по прыти, продемонстрированной только что той, кого все привыкли считать Марианной, вряд ли мог послужить собирающейся в лесу нечисти достойной преградой.

Велев погасить свет во всём институте кроме того лестничного пролёта, который и решил он оборонять, Шубин раздал оружие присутствующим и даже средних лет сотрудница получила от него пистолет с патронами, после чего небольшой его вооружённый отряд стал занимать оборону, готовясь к появлению незваных гостей, скрывавшихся до поры до времени за высоким забором. Конечно же, Шубин понимал, что здание института было чрезвычайно уязвимым для любой атаки.

Высокие окна первого этажа, лишённые какой-либо защиты в виде ставень или же решёток, позволили бы нападающим, при желании, без особого труда проникнуть в институтский корпус. Впрочем, они с таким же успехом могли бы попасть и на крышу института, учитывая ту их способность к полётам, с которой Шубин имел возможность познакомиться не далее, как нынешним утром при известных уже обстоятельствах. Вот потому-то и решил он сосредоточить основные свои силы на втором этаже таким образом, чтобы у обороняющихся оставалась возможность контролировать широкую институтскую лестницу на тот случай, если нападающие вздумают атаковать их либо с верхних этажей, либо же будут пробовать прорываться снизу из вестибюля. Второй этаж в этом смысле был наиболее подходящей позицией для обороны ещё и потому, что лестничная площадка второго этажа не имела ведущего во двор окна и была отгорожена от него глухой стеной со стоящими вдоль неё кадками, в которых росли какие-то тропические растения с обильной и жёсткой зелёной листвой. Двери выходящих в коридор лабораторий были надёжно заперты и, как казалось – довольно прочны, что хотя и немного, но обнадёживало Шубина. Он подумал, что в любом случае, если бы кому-то и вздумалось проникнуть на второй этаж через помещение одной из расположенных здесь лабораторий, то у обороняющихся наверняка хватило бы времени на то, чтобы должным образом ответить на подобную попытку. Одним словом, людям, засевшим на площадке второго этажа, оставалось только одно – ждать того, как будут развиваться события, которые они не в силах были уже ни проконтролировать, ни предотвратить.

Так, в молчаливом ожидании, прошло более получаса, и казалось, что всё стихло за институтскими стенами, так что у прячущихся за тяжёлыми цветочными кадками людей, многих из которых трясло от страха, точно в ознобе, нет-нет, а стала появляться надежда на то, что, может быть, всё ещё и обойдётся и те нелюди, что бродят нынче там, за стеною, порычат, поскребутся в тяжёлые институтские двери, да и уберутся к себе восвояси, стоит лишь только каким-нибудь образом дотянуть до утра. Но именно тогда, когда всем, в том числе и Шубину, показалось, что так оно и будет на самом деле, где-то внизу, в институтском вестибюле, зазвенело разбившееся стекло, раздался звук многочисленных торопливых шагов по холодному каменному полу и возникло странное, словно бы проникающее в мозг стрекотание, затопившее собою всё помещение институтского корпуса, от которого у Шубина сразу же заломило и застучало в висках. А ещё через несколько мгновений по широкой институтской лестнице, в сопровождении стаи волков, побежало два громадных, поросших чёрной шерстью зверя, скалящих на обороняющихся устрашающего вида клыки.

Охваченные страхом люди, затаившиеся на площадке, не дожидаясь команды, открыли стрельбу, и пули застучали и защёлкали по каменным ступеням лестницы, вышибая из неё небольшие фонтанчики пыли. Несколько волков, сражённых выстрелами, упало тут же, пятная лестничный пролёт своей кровью, хлынувшей из ран; остальные же, тоже настигнутые пулями, взвизгивая от боли, повернули назад, бросившись наутёк, и лишь оба чёрных оборотня продолжали пробиваться вверх, на второй этаж, сквозь плотный огонь, который обороняющиеся, подстёгиваемые страхом, вели не жалея зарядов. Очень скоро оборотни достигли площадки и, находясь в каких-то метрах от жмущихся к стенам людей, готовы были уже броситься на них, когда Шубин, отбросив бесполезный, с опустошённой обоймой, пистолет, открыл огонь по рвущимся к ним монстрам из помпового ружья — одного из тех, что хранились в сейфе в комнате за директорским кабинетом.

Все выпущенные им заряды крупной дроби достигли цели, вырывая из тел атакующих их чудищ куски плоти, разлетавшейся в разные стороны кровавыми ошмётками. Один из выстрелов Шубина снёс ближайшему к нему оборотню полголовы, и тот, рухнув как подкошенный на словно бы подломившиеся под ним лапы, ещё несколько мгновений продолжал своё, прерванное было метким выстрелом движение, скользя по мокрому от крови мраморному полу лестничной площадки, оставляя на нём широкие красные полосы. Второго, стремившегося во что бы то ни стало добраться до Шубина, постигла та же участь: он получил три рвущих его на части заряда прямо в свою разверстую пасть и, захлёбываясь собственной кровью и кусками измочаленной дробью глотки, так же, как и первый, испустил дух.

Выстрелы стихли, и казалось, что атака была отбита, но то возникшее при появлении в вестибюле стаи волков стрекотание, которое заглушил было звук выстрелов, стало слышным вновь. Оно, как и прежде, словно бы проникало в самые глубины мозга, вызывая головокружение и ломоту в висках, и становилось понятным, что это ещё не конец, что некто неведомый остался внизу, пустив вперёд перед собой волчью стаю, предводительствуемую оборотнями. Шубин понимал, что необходимо было пойти на более решительные действия, что подобное сидение здесь, на площадке второго этажа, за кадками с тропической растительностью, уже ни к чему не приведёт, потому что он уже ощущал, как от вползающего в мозг стрекотания ему начинает словно бы судорогой сводить руки.

«Ещё немного и я вообще не смогу пошевельнуть и пальцем, – подумал Шубин, – нет, здесь оставаться нельзя, надо прорываться вниз, на улицу, а там уж поглядим!».

– Всё, нам нельзя здесь дольше оставаться, – сказал Шубин, обращаясь к прячущимся за кадками людям, – давайте, перезаряжайте по-быстрому оружие и – пошли!

Конечно же, это его предложение мало у кого вызвало энтузиазм, но всё же большинство сотрудников института понимало, что стрекотание, раздающееся словно бы со всех сторон, представляет для них опасность, может быть, большую, нежели те чудища, что лежали сейчас перед ними в лужах густеющей прямо на глазах тёмной крови. Поэтому никто не попытался возразить Шубину, и даже Олег Иванович, вылезая из-за кадки с росшим в ней каким-то раскидистым кустом, молча, дрожащими руками принялся перезаряжать свой восьмизарядный дробовик. Осторожно, стараясь не шуметь, Шубин во главе своего небольшого отряда двинулся вперёд. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой продвигались они вниз по направлению к вестибюлю, и чем ниже они спускались, тем всё отчётливее становилось стрекотание, разносившееся по зданию отсюда, из-за мраморных колонн освещённого каким-то ярким, иссиня-белым светом вестибюля. Глянув в высокие окна первого этажа, Шубин увидел то, что менее всего ожидал сейчас здесь увидеть: над залитым ярким белым светом институтским двором висела та самая «луна», что несколькими часами ранее пронеслась над ним, когда пробирался он по прячущемуся под густой туманной дымкой шоссе, ежеминутно рискуя вылететь в кювет и свернуть себе шею. Таинственная «луна» повисла в воздухе прямо над украшающим институтский двор лишённым воды бассейном, заливая всё пространство вокруг мёртвым белым светом, проникавшим и сюда, в таящий неведомую опасность вестибюль.

– Стреляйте по колоннам, – шепнул Шубин, – старайтесь бить по касательной так, чтобы летело бы как можно больше осколков. Может быть, так мы и «выкурим» их.

И тут же пыль вперемешку с осколками камня и стекла полетела по вестибюлю вслед за беспорядочной стрельбой, открытой оборонявшимися. Количество пуль, выпущенное ими, было столь велико, что кое-где с колонн стала обваливаться каменная их облицовка, открывая взору серую бетонную поверхность колонн, которая также сразу же покрывалась оспинами от пуль, бивших по ним во множестве. Стрекотание, от которого у многих уже пошла носом кровь, наконец-то смолкло, и кто-то серым, исчезающим в слепящем свете силуэтом, выскочив из-за колонны, метнулся через усеянный каменными осколками вестибюль. Шубин выстрелил наугад в направлении этого почти что растворившегося в световом потоке силуэта и, видимо, попал, потому что в ответ на этот «слепой» его выстрел раздался какой-то сдавленный крик, больше походивший на крик раненого зверя, сопровождаемый звуком падающего тела, а затем «луна», висевшая над институтским двором, вдруг загудела так, будто в её сияющем чреве заработали разом гигантские электромоторы, и, медленно повернувшись пару раз вокруг своей оси, умчалась в вышину, словно бы ввинчиваясь в ночное звёздное небо.

Когда в вестибюле наконец-то зажёгся свет и сотрудники института принялись бродить по нему, чихая от всё ещё висящей в воздухе пыли и шурша устилающими пол осколками, Шубин увидел тело, лежавшее у тяжёлых входных дверей, тоже изрядно пострадавших от бывшей только что в помещении стрельбы. Лежавший на полу был ещё жив, и, глянув на него, тяжело и хрипло дышащего, распростёртого в луже натекающей из-под него синей крови, Шубин узнал в нём того самого Скребкова – саратовского «покойника», что сегодня утром вместе с Полиной Карповной напал на него у гаражей. По мере того как покидала его жизнь, мнимый Скребков всё более утрачивал человеческие черты, покрываясь зелёной морщинистой, словно у ящерицы, кожей.

– Что, милый, собачек решил на меня натравить, да видать промахнулся? – имея в виду оборотней, усмехнувшись, спросил Шубин, глядя в его неестественно увеличившиеся чёрные и уже словно бы подёрнутые дымкой глаза. – Так-то вот, «покойничек», выходит, что ты напрасно старался! – сказал он, слегка поддев его носком своего ботинка, на что мнимый Скребков закашлялся, из узкой щели, в которую превратился его рот, полилась синяя, пахнущая серой кровь, и он, слабея, произнёс каким-то скрипучим, с пощёлкиваниями голосом:

– Всё равно ты сдохнешь, Шубин, сдохнешь! Не сегодня, так завтра наступит тебе конец!

– Да все там будем, – усмехнулся Шубин, – только вот я пока что не спешу.

– Ты не знаешь, идиот, с кем имеешь дело, оттого и позволяешь себе шуточки, – ещё более ослабев, проскрипело вконец позеленевшее и вовсе не походящее более на прежнего Скребкова существо, чьё тело уже начинало понемногу дымиться, покрываясь кое-где жёлто-зелёными пузырями.

– Отчего же не знаю? Вы, ребята, – дэсы! Считаете, что можете безнаказанно пожирать нас, да только у вас ничего не выйдет, – сказал Шубин, пнув на сей раз лежащее перед ним тело изо всех сил, но дэс уже не слышал его и не чувствовал того пинка, от которого всё его пузырящееся тело слегка подпрыгнуло в синей луже, в которой он лежал. Он был уже мёртв и, разлагаясь, продолжал быстро превращаться в отвратительный заскорузлый ком, всем своим видом походивший на небольшую кучку зловонной застывшей смолы.

– Ну что же, на сегодня, думаю, представление окончено, – сказал Шубин подошедшим к нему сотрудникам института. – Надо будет только кого-нибудь отрядить в караул, а остальные могут идти отдыхать. Да и оружие не забудьте перезарядить, мало ли что может снова случиться! – но на сей раз он ошибся: той ночью уже больше ничего сверхъестественного не произошло.

ГЛАВА 6

ДОМ ОБОРОТНЯ

Когда Шубин с Олегом Ивановичем остались наконец вдвоём, Шубин спросил его с плохо скрываемой иронией:

– Ну и как, уважаемый Олег Иванович, что вы на сей раз скажете по поводу пациентов, которых в любой «психушке» наберутся целые палаты, тех, что верят, как вы говорили, в «подобный вздор»? Вон он, «вздор», – валяется в вестибюле в виде кучи засохшего дерьма и опровергает все те научные построения, в которые вы безоговорочно верили и которыми так гордились.

– Ничего не могу сказать, – ответил, пожимая плечами, Олег Иванович. – Всё это абсолютно противоречит общепринятым взглядам, и должен вам сказать, что вы напрасно злорадствуете, молодой человек. Ничего хорошего нет в том, что могут быть разрушены фундаментальные доктрины, на основании которых и построена вся современная теория мироздания. Ведь тогда у нас просто недостанет научных знаний для того, чтобы объяснить тот мир, который мы видим вокруг себя, а это означает коллапс науки и научного познания… Повторяю – ничего хорошего в этом для всех нас нет.

– Ну, вся теория, будем надеяться, не погибнет, и мир – худо-бедно – мы всё же сумеем объяснить, – сказал Шубин. – Просто придётся всем научиться пошире раскрывать глаза и видеть то, что часто лежит прямо под носом. Только вот беда в том, Олег Иванович, что у людей, подобных вам, нос порою бывает слишком уж высоко задран.

– Что ж, Владимир Алексеевич, я не обижаюсь на ваши слова; честно говоря, я их заслужил. Вы правы, нельзя быть таким напыщенным индюком, каким я был всё это время. Вы можете не поверить, но мне почему-то кажется, что те десять минут, которые мы все вместе только что пережили, когда были и вправду на волосок от смерти, содержали больше правды, чем вся моя предыдущая жизнь, – сказал Олег Иванович, слегка краснея и стараясь не глядеть Шубину в глаза.

– Если вы говорите искренне, Олег Иванович, то я могу только порадоваться за вас. А сейчас нам с вами необходимо решить, как вы будете поступать дальше. Потому что для меня абсолютно ясно, что всё произошедшее – отнюдь не цепь случайностей, а кем-то хорошо продуманный план. И ваш институт тоже выбран не случайно. Это, насколько я понимаю, та точка, из которой по чьему-то замыслу и должна начаться новая эра господства дэсов над нашей планетой. Здесь наверняка планировалось создать нечто вроде опорного пункта или же ещё похлеще – базу. Ведь ручки у крепко сколоченного деревянного ящика с опасными химическими соединениями, которые могут вызвать катастрофические последствия на всей планете, просто так, сами собой, не отваливаются. И я думаю, что, несмотря на все предпринятые нами предосторожности, нам всё же не удастся предотвратить распространения инфекции. Недаром ведь здесь у вас трудились и ваша «чудесная» Марианна, и тот «племянничек» Полины Карповны. Они наверняка многое уже успели подготовить и организовать.

– Ну, я не знаю, что и сказать. Наверное, мне всё же стоило бы обратиться в вышестоящие инстанции? – сказал Олег Иванович неуверенно.

– Обращайтесь. Только будьте готовы к самому худшему. Вас либо посадят в «дурдом», либо привлекут к уголовной ответственности за ту гору трупов, которая скопилась уже в вашем институте. Хорошо ещё, если просто так снимут с работы, – сказал Шубин.

– Да, но ваш начальник, Сергей Анатольевич…, – начал было Олег Иванович, но Шубин перебил его, не дав окончить фразы.

– Да забудьте вы о Сергее Анатольевиче. Я думаю, что мы с вами его больше, просто-напросто, никогда не увидим. Во всяком случае, в том обличии безмозглого дурака, к которому мы все относились свысока и с презрением. Хотя, кто его знает, может быть, мне с ним ещё и придётся столкнуться; во всяком случае, я этого бы хотел. Мне будет что ему сказать, поверьте, многое накопилось за это время, – проговорил Шубин, приподняв дробовик, который всё ещё держал в руках.

– Мне кажется, что вы недалеки от истины в отношении моего будущего. Я бы, наверное, на месте моего начальства отреагировал бы так же, обратись ко мне кто-либо с чем-нибудь подобным. Конечно же, я бы ни слову не поверил, а подумал бы, что кто-то хочет прикрыть таким образом обычное преступление и уйти от ответственности, – сказал Олег Иванович.

– Ладно, давайте всё же постараемся быть оптимистами, – желая его подбодрить, ответил Шубин. – Может быть, нам всё же и удастся что-нибудь придумать.

– Не знаю, не знаю, что тут можно придумать, – обречённо проговорил Олег Иванович.

– Знаете что, давайте-ка я займусь завтра с раннего утра своими прямыми обязанностями, – сказал Шубин. – В конце концов, я сюда официально откомандирован для того, чтобы вести расследование по этому делу. Поэтому первое, что мне необходимо будет сделать, – это запротоколировать показания всех свидетелей и участников событий, что произошли здесь у вас в последнее время, а там посмотрим. Когда у нас с вами накопится достаточный объём свидетельских показаний, должным образом оформленных, то, я вас уверяю, вам будет гораздо легче отстаивать свою позицию в какой бы то ни было инстанции.

– А ведь это действительно так. Вы ведь сюда откомандированы весьма уважаемым ведомством как официальный его представитель, – оживился Олег Иванович. – Следовательно, и все документы, составленные при вашем участии, тоже носят вполне официальный характер. Господи, и что это я нос повесил? Честное слово, будто затмение какое нашло. Вы-то, слава Богу, прекрасно знаете, что у нас здесь произошло. Да к тому же, не в пример мне, знаете ещё и то, что на самом деле за всем этим кроется, так что перспективы мои не так уж и плохи! – сказал он.

– Слушайте, Олег Иванович, давайте-ка, взглянем на наших оборотней – ничего там с ними не случилось? Интуиция подсказывает мне, что это никто иные, как ваши Полина Карповна с Виктором Иммануиловичем, – сказал Шубин, и они оба, сжимая в руках по дробовику, поднялись по ступенькам, с которых потоком стекала тёмная кровь, на площадку второго этажа.

Шубин оказался совершенно прав. Два коченеющих трупа лежали на расстоянии какого-то полуметра друг от друга. Сейчас, когда смерть оборвала их жизни, сошедшие с обычного для большинства людей круга, сквозь ужасный звериный их облик проступили вдруг их прежние, правда, к сожалению, вернувшиеся слишком поздно, но всё же знакомые Олегу Ивановичу человеческие черты. Странно, но у оборотня с развороченной выстрелами в упор глоткой, вместо прежней омерзительной морды, вдруг появилось глядящее мёртвыми незрячими глазами женское лицо со снесённым напрочь подбородком. И это противоестественное соединение искалеченного женского лица с покрытым чёрным, вымокшим в крови мехом туловищем дикого зверя произвело на Шубина угнетающее впечатление. Поэтому он лишь мельком взглянул на второго лежавшего неподалёку оборотня, отметив про себя его окровавленную лысую голову, а вернее ту её часть, что уцелела после одного из его выстрелов.

– Ну что, они? – коротко спросил он у Олега Ивановича, и тот так же коротко и односложно ответил:

– Они!

– Хорошо, пусть пока полежат здесь – куда их девать на ночь глядя. Ведь нам и вправду не мешало бы передохнуть, – сказал Шубин. – Днём у нас будет немало работы, да к тому же я помимо всего хотел бы наведаться ещё и в домик этой вашей Полины Карповны. Не знаю почему, но мне кажется, что там я сумею откопать какие-нибудь дополнительные улики по этому делу.

Закончив осмотр площадки второго этажа, они проверили ещё и посты, выставленные в разных концах институтского корпуса, и лишь затем, не расставаясь с оружием, прилегли вздремнуть на диванах, что стояли в кабинете у Олега Ивановича, и так, без приключений, проспали до семи часов утра, покуда наступивший новый день не разбудил их, ворвавшись с солнечными лучами сквозь неплотно занавешенные окна в служивший им спальней директорский кабинет.

Слава Богу, ночь действительно прошла без происшествий, и Шубин, наскоро ополоснув лицо, принялся составлять необходимые бумаги. Олег Иванович отрядил ему в помощь ещё двух институтских сотрудников, и они довольно споро принялись управляться с теми делами, которые поручал им Шубин. Поэтому уже к часу дня все бумаги были выправлены им по надлежащей форме, скреплены, там, где это требовалось, подписями и печатями и даже размножены в четырёх экземплярах на стоявшем в приёмной «ксероксе».

– Вот, Олег Иванович, держите! Оставляю вам два экземпляра. Надеюсь, что они помогут вам при общении с вашими «академическими бонзами». Так что можете звонить им прямо сейчас, ставить в известность о случившемся и, конечно же, сослаться на то, что у вас тут уже несколько дней работает представитель правоохранительных органов и вы, дескать, не пустили это дело на самотёк. Расскажите им вкратце о событиях минувшей ночи и скажите, что дело, на ваш взгляд, стало приобретать такой оборот, что вы просто не могли не обратиться к ним для получения руководящих указаний. Требуйте, чтобы они прислали бы сюда к вам армейские подразделения или хотя бы какой-нибудь спецназ, посмотрите, что они вам на это ответят. Кстати, распорядитесь, чтобы трупы волков и оборотней поместили в холодильник. Сами понимаете, насколько это важные вещественные доказательства. А я пока что наведаюсь к Полине Карповне. С вашего позволения возьму с собой Ивана Петровича, так как он, по его же собственному признанию, несколько раз навещал нашу покойницу, – сказал Шубин, невесело улыбнувшись, и глянув на свои наручные часы.

Стрелки показывали уже более двух часов пополудни, и Шубину действительно надо было спешить, если он хотел вернуться в управление хотя бы к концу рабочего дня. Ни телефон в кабинете Серёги, куда Шубин уже звонил несколько раз с утра, ни его «мобильник», конечно же, не отвечали. И даже Лидочка, сидящая в его приёмной, не знала, куда же подевался её начальник, и на этот раз Шубин догадался о том по её вконец расстроенному тону, кажется, не врала.

Усевшись в свой автомобиль, на правом боку которого зияла изрядная вмятина и несколько царапин, оставленных на вечерней дороге зубами бросившегося на машину оборотня, Шубин в сопровождении пожилого охранника – Ивана Петровича покатил с институтского двора. Посёлок, в котором находился домик Полины Карповны, располагался в нескольких километрах от института, которые надо было проделать по уходящей в глубину леса узкой дороге, вдоль которой с обеих сторон стояли высокие берёзы с разросшимся у их оснований густым непролазным кустарником. Так что если кому-то вздумалось бы прятаться здесь, то лучшего убежища для подобных целей сыскать было бы трудно. Вот почему Шубин и держал свой пистолет наготове, на случай возможного внезапного нападения. У Ивана Петровича же, помимо пистолета, имелся ещё и полностью снаряжённый дробовик, покоившийся у него на коленях; у обоих доставало в запасе патронов, так что они оба, наши героя, можно сказать, были готовы к неожиданным встречам.

По дороге навстречу им попался небольшой рейсовый автобус, мчавшийся к шоссе на большой скорости, – тот, что ходил тут по расписанию. Все пассажиры автобуса, прильнув к окошкам, с каким-то непонятным Шубину испугом и удивлением взирали на его видавший виды автомобиль; кто-то из них, даже высунувшись в окошко, что-то прокричал ему вслед, но из-за шума моторов Шубин не сумел разобрать ни слова.

– Слушай, Лексеич, там, видать, тоже случилось чего-то нехорошее, – сказал Иван Петрович, озабоченно взглянув на Шубина. – Может, мы с тобой того – погодим покуда наведываться к Карповне?

– Вот там, на месте, мы всё с тобой и увидим, – ответил ему Шубин. – Нечего нам с тобой бояться! Сегодняшней ночью уж отбоялись совсем!

– Так-то оно так, да всё же немного не по себе…, – недовольно буркнул под нос пожилой охранник, но тем не менее больше на сей счёт он уже не распространялся.

Посёлок, в пределы которого въехали они через несколько минут, поразил Шубина своей безжизненностью. На его центральной и единственной улице не было ни души, но зато валялись во множестве какие-то тряпки, пустые вёдра, велосипеды, ещё какой-то домашний скарб и даже мешок с рассыпавшейся вдоль улицы картошкой. Создавалось впечатление, что жители его, часть из которых промчалась мимо Шубина в том самом небольшом рейсовом автобусе, побросали всё это здесь, посреди улицы, в спешке спасаясь бегством от кого-то, кто вселил в них ужас, заставивший покинуть родные дома. Многие из них стояли незапертыми, так что ветер раскачивал распахнутые двери, скрипя дверными петлями в разлитой над посёлком зловещей тишине.

– Весёлое местечко, – сказал Шубин, обращаясь к примолкшему и испуганно вертящему головою по сторонам Ивану Петровичу. – И где же здесь дом вашей Полины Карповны? – спросил он у него.

– Дом вон там, на краю, под той горкой, – отвечал Иван Петрович, указывая куда-то вперёд, и Шубин, слегка поддав газу, повёл свой «Крайслер» к краю посёлка, стараясь по возможности объезжать валявшиеся на проезжей части предметы.

Горка, которую упомянул Иван Петрович, имела, как понял Шубин, рукотворное происхождение. Это был небольшой холм, насыпанный строителями из того мусора, что остался после завершения постройки домов посёлка, и в подтверждение своей догадки Шубин увидел торчащие из недр этого холма обломки бетонных конструкций, какие-то куски покрытых многолетней ржавчиной труб, позеленевшие от времени осколки кирпича и прочее в таком же роде, что успело уже порасти весенними травами, молодым лопухом, полынью и низкорослым кустарником. Издалека холм этот выглядел довольно живописно, выделяясь на однообразном фоне окружавшего посёлок со всех сторон берёзового леса, как, собственно, и небольшой белый, под красной крышей, домик, стоявший от него неподалёку. Это и было скромное пристанище библиотекаря – Полины Карповны, чей заросший чёрным, слипшимся от засохшей крови мехом труп покоился нынче в институтском холодильнике.

Подъехав к дому поближе, Шубин остановил машину рядом с крашеным голубой краской забором, за которым помещался ухоженный палисадник, где уже цвели какие-то весенние цветы и собирались вот-вот зацвести кусты сирени. Домик, в отличие от большинства прочих домов посёлка, был заперт на ключ, и Иван Петрович, выйдя из машины и пошарив рукою за голубым деревянным наличником, достал из-за него ключ.

«Стало быть, бывал тут не раз и не два. Однако же он, видать, и «ходок». То Надежда Фёдоровна в «голубых бусиках», а сейчас, оказывается, ещё и Полина Карповна, – подумал Шубин. – Ишь ты, какой «донжуан» предпенсионного возраста, и не сидится же ему!»

Пожилой охранник отомкнул ключом дверь, и они вошли в дом. Несмотря на царивший в доме порядок, Шубина насторожил явный запах тления, стоявший в комнатах.

– Слышишь, Иван Петрович, как дохлятиной несёт? – спросил Шубин у охранника, на что тот, принюхавшись, отвечал:

– Ага, слышу. Ровно мясо где-нибудь протухло.

– Хорошо бы ещё – мясо, а не то, не ровен час, на такое наткнёмся…, – сказал Шубин, проходя в кухню, откуда воняло более всего.

В кухне и вправду стоял ужасный запах, который шёл от лежавшей на кухонном столе растерзанной кошачьей тушки, с выеденными внутренностями и объеденными задними лапами. Ещё несколько таких же разлагающихся кошачьих тушек, источавших жуткий аромат, висело на вбитом в стену гвозде, через который и был перекинут прочный шпагат с нанизанными на него несчастными трофеями взбесившейся библиотекарши.

– Видал, что она жрала в последнее время – твоя зазноба? – сказал Шубин, отворяя стоявший тут же в кухне небольшой холодильник.

– Да какая зазноба… Так просто, захаживал к ней время от времени, со скуки, да по старой памяти…, – смешался Иван Петрович.

Но он не успел договорить, потому что из холодильника вывалилось и, глухо стукнув, покатилось по полу нечто, что в первое мгновение Шубин принял было за почерневший кочан капусты либо за небольшую тёмного цвета тыкву, что во множестве выращивают на своих приусадебных участках городские наши огородники. Но то была не тыква, а почерневшая от времени человеческая голова с белой седой бородой и седыми же волосами, что ярко выделялись своею белизной на фоне вспухших иссиня-чёрных тканей мёртвого лица. По всему было видно, что пролежала она в этом холодильнике не меньше недели, – вот почему Шубин сразу же вспомнил рассказ той несчастной девицы из придорожного кафе о найденном якобы в лесу обезглавленном трупе сельского батюшки, державшего приход в одной из окрестных деревень.

– Ой! Чего это такое! – попятившись было назад, испуганным голосом проговорил Иван Петрович, и по всему было видно, что он уже готов бежать вон из этого домика, где доводилось ему не раз проводить в неге свой досуг, – бежать без оглядки.

– Ты не «ойкай», не «ойкай», а лучше погляди как следует. Может, признаешь? – сказал ему Шубин.

На что пожилой охранник, зажав пальцами нос, нагнувшись над валявшейся на полу головою, закивал утвердительно, а потом, сорвавшись вдруг с места, стремглав побежал из дома, и Шубин услышал, как его выворачивает словно бы наизнанку на растущие в палисаднике цветы.

Выйдя вслед за ним и с удовольствием вдыхая в себя свежий, пахнущий лесом воздух, Шубин спросил у согбенного охранника, всё ещё державшегося за голубой штакетник забора:

– Ну что, признал?

На что охранник вновь согласно закивал головою и срывающимся, натуженным голосом произнёс:

– Он это – батюшка из Прохоровки. Пропал как неделя. А потом в лесу только что тело в изорванной рясе и нашли. А голова вон оказывается где…, – и его снова затошнило так, что Шубин решил оставить его на время в покое, а сам стал дозваниваться по мобильнику в местное отделение милиции с тем, чтобы оповестить их об ужасной своей находке, но там, несмотря на его настойчивые звонки, никто не брал трубку.

«Всё же что бы это могло выгнать всех жителей из посёлка? Надо бы походить по домам, может, и удастся кого-нибудь отыскать», – подумал Шубин и, повернувшись ко всё ещё тяжело дышащему охраннику, сказал:

– Слышь, Иван Петрович, давай кончай психовать. Нам надо бы осмотреть пару-тройку домов. Может быть, и отыщем кого. Нужно ведь понять, что же здесь в конце концов произошло.

Осмотр домов, стоявших вдоль улицы, поначалу ничего им не дал. Везде их встречала одна и та же картина – беспорядочно раскиданные вещи, поваленная мебель и полный беспорядок в комнатах. Но в пятом или же шестом доме, в который они наведались, Шубину послышался лёгкий шорох, доносившийся из того угла комнаты, где стояла большая, покрытая цветастым пледом кушетка. Приложив палец к губам и призывая топочущего о пол армейскими своими ботинками Ивана Петровича не шуметь, Шубин прислушался как следует и снова услышал раздавшийся из-под кушетки еле уловимый шорох. Вынув пистолет из кобуры, он медленно опустился на колени и так же медленно, держа пистолет наготове, стал приподнимать край застилавшего кушетку пледа. И из полумрака, стоящего под кушеткой, на него глянули два полные слёз детских глаза.

– Кто ты? – спросил Шубин прятавшуюся под кушеткой девчушку лет шести, на что та, не отвечая ничего, разразилась горькими слезами.

– Маму хочу! Отдай маму, отдай, не убивай её, слышишь! Отдай маму! – навзрыд плакала она.

– Не бойся, я из милиции, детка. Я и сам хотел бы найти твою маму, – сказал Шубин, насколько это было возможно ровным голосом. – Давай-ка вылезай и расскажи мне, что у вас тут произошло. И тогда я уже постараюсь найти твою маму.

– Ты меня обманешь и заберёшь так же, как и мамочку, – плакала она, не собираясь покидать своего убежища.

– Нет, деточка, я тебя не собираюсь обманывать, просто скажи мне, что у вас тут приключилось, – сказал Шубин. – Если хочешь, то можешь оттуда и не вылезать.

– Они при… при… прилетели! И стали махать кры… крыльями. А потом один схватил мамочку и стал кусать её за шею. У неё пошла кровь. Она закричала. А он схватил её и унёс куда-то в лес. Мамочка… а…а…а! – снова разрыдалась сидевшая под кушеткой девчушка.

– Постой, постой. Кто это прилетел? Как они выглядели? – продолжал расспрашивать её Шубин.

– Не зна… а…а…а… ю! Страшилки зелёные с крыльями! Всех стали кусать. Дядю Сашу тоже в шейку укусили, так что он сразу же помер. У него голова отвалилась. Она там, за домом, в кустах валяется! – с расширенными от ужаса глазами, плача, говорила девчушка.

– А много их было, страшилок этих? – спросил Шубин, решив выведать у неё, сколько возможно, пока она ещё шла на контакт.

– Много! Очень много! Сперва Луна появилась. Большая такая, – вздрагивая от слёз, говорила девочка. – А потом из неё, как будто дым пошёл, и страшилки полетели. Очень много страшилок.

– Из Луны, говоришь, полетели… – задумчиво произнёс Шубин. – Хотел бы я знать, где мне искать эту «Луну».

«Как же нам со всем этим справиться, – думал Шубин. – Как назло, и времени нет для того, чтобы заняться дневниками Айрапетяна. Может быть, Сан Саныч прав и там действительно кроется разгадка, которая поможет нам избежать опасности».

– Чёрт! Не могу дозвониться до вашего районного отделения милиции, – сказал Шубин, снова берясь за мобильник и обращаясь к Ивану Петровичу. – Помимо того, что мы с тобой нашли голову священника, их надо предупредить ещё и о том, что здесь обнаружен ребёнок, чьи родители предположительно погибли. Ведь её нельзя оставлять здесь одну – сам понимаешь, всякое может случиться. К тому же девчушка в состоянии шока; она, вероятно, действительно была свидетельницей гибели собственной матери. Бедняжка, ведь это травма останется с ней на всю жизнь…

– Это уж точно, – согласился Иван Петрович. – Вон у меня у самого мать на стройке работала, так там стена обвалилась, и её всю кирпичом засыпало. Мне тогда всего-то семь годков было, так, поверишь ли, Лексеич, у меня по сию пору, как подумаю о том, так точно бы кишки в узлы сводит.

Они вышли из дому во двор, и Шубин снова, в который уже раз, набрал номер районного отделения, но в трубке всё так же, по-прежнему раздавался один лишь равнодушный длинный гудок.

– Ох, гляди, гляди, Лексеич, что это там такое! – вдруг, словно бы встрепенувшись, испуганно зачастил Иван Петрович, указывая рукою куда-то по направлению остававшегося у них за спиною, поросшего травой и кустарником холма. – Гляди, что это? – говорил он, следя расширившимися от страха глазами за кем-то, кто, видно, и впрямь не на шутку испугал его.

Глянув в том же направлении, Шубин вначале ничего не увидел и лишь затем, как следует приглядевшись, заметил какое-то движение там, среди росших на холме кустов. Кто-то или что-то перемещалось по его поверхности в направлении вершины – что-то большое и зелёное, то, что, сливаясь с растущими на холме травами, словно бы становилось невидимым на их фоне. Но всё же Шубину удалось рассмотреть

некую схожую с человеческой фигуру с чем-то, что поначалу было он принял за вещмешок, притороченный за спиною этой фигуры, как ему показалось, облачённой в камуфляжную форму.

– Ну-ка давай подойдём поближе, рассмотрим, кто это там лазает, – сказал Шубин, и они с охранником поспешили назад, к стоявшему у подножия холма домику Полины Карповны.

И чем ближе они подходили к нему, тем сильнее начинало биться в груди у Шубина сердце, как то случается обычно с охотником, выследившим наконец-то редкую и опасную добычу. Тот, на холме, словно бы почувствовав их приближение, повернул к спешащим вдоль улицы людям свою ужасную зелёную морду и, ощерив острые жёлтые зубы, заверещал низким и протяжным голосом, через мгновение уже перешедшим в так хорошо знакомое Шубину стрекотание. Поэтому, не став дожидаться, когда ему, так же как и вчера, сведёт судорогой конечности, Шубин направил в его сторону пистолет, произведя по верещавшему дэсу два выстрела, за точность которых он не мог бы поручиться, потому что расстояние всё же было критическим для его «Макарова». И словно бы в ответ на выстрелы, за спиною у дэса распахнулось вдруг два огромных и кожистых, как у летучей мыши, крыла, и, взмахнув ими, он, оторвавшись от поверхности холма, помчался вниз, по направлению к стоящим посреди улицы людям. Полёт его был столь стремителен, что даже здесь, на расстоянии, был слышен свист, раздающийся при взмахах производимых его большими, перетянутыми желтовато-коричневой кожей крыльями. Намерения его не вызывали у Шубина никакого сомнения: дэс явно собирался напасть на них, скаля свою пасть, полную острых зубов конической, как у акулы, формы. Шубин произвёл по нему ещё два выстрела, но и они, даже если достигли цели, не причинили несущемуся по воздуху чудищу видимого вреда.

– Дай сюда дробовик! – крикнул Шубин стоявшему как вкопанному Ивану Петровичу, но тот, словно бы не слыша ничего, не сводил глаз с летящего дэса, а затем, отбросив от себя дробовик, сломя голову бросился наутёк. Нагнувшись за дробовиком, Шубин заметил краем глаза, как дэс, пронесясь у него над головой и подняв пыль мощными крыльями, помчался дальше вслед бегущему охраннику, настигнув того через каких-нибудь тридцать метров. Обхватив несчастного всеми четырьмя когтистыми своими конечностями, дэс впился ему в шею похожими на пилу зубами, принимаясь жадно сосать хлынувшую из порванных сонных артерий кровь. Хрипя из последних сил и пытаясь оторвать от себя дэса, Иван Петрович повалился на землю, увлекая за собой вгрызавшегося в него зелёного упыря, а подоспевший слишком поздно Шубин увидел только, как дёргаются в последних конвульсиях его ноги, обутые в чёрные армейские ботинки. Не задумываясь, он выпустил в лежащее перед ним на земле морщинистое тело дэса, содрогавшееся словно бы от наслаждения при каждом сделанном им глотке человеческой крови, все восемь зарядов кряду, глядя, как у того выворачивает внутренности, напоминавшие свёрнутые в плотный клубок рубчатые различного сечения трубки. Синяя жидкость, та, что служила дэсу кровью, залила пыльный асфальт, образуя лужу, в которой лежало два бездыханных тела – дэса и охранника. Крупные зловонные пузыри, лопаясь и шипя, появились на её дымящейся тёмной поверхности, когда Шубин услыхал вдруг шум автомобильного мотора и, подняв глаза, увидел появившийся на противоположном конце улицы жёлтый милицейский «Газик».

Подъехав к нему, «Газик», скрипнув тормозами, остановился в нескольких метрах от лежавших на земле трупов, и из него выскочило четверо вооружённых автоматами милиционеров. Это и были сотрудники того самого районного отделения, до которого Шубин никак не мог дозвониться. Они с явным недоумением и некоторой опаской с минуту глядели на валявшееся у их ног чудище, так, будто бы всё не могли поверить собственным глазам. Но оторопь эта длилась недолго, и, обойдя пузырящуюся и пахнущую серой лужу, один из них, бывший старшим в наряде – в чине капитана, – козырнув, спросил у Шубина документы и разрешение на оружие.

Протянув ему красное своё удостоверение, Шубин, усмехнувшись, сказал:

– А я, ребята, до вас уже с час дозвониться не могу – никто не берёт трубку.

– Да кому ж её брать, товарищ майор, когда такое ЧП в районе, – возвращая Шубину удостоверение, ответил капитан. – Целый посёлок как с цепи сорвался. У всех истерика – и у старых, и у малых. Примчались кто как – все плачут, кричат. Говорят, будто вампиры какие-то на них напали; кого сожрали якобы тут же, прямо на месте, а кого с собою уволокли. Мы сперва было не поверили, думали в психушку их всех отправить, а теперь видим, что и вправду тут что-то похожее произошло.

– Тут многое произошло, капитан. Вон там, в пятом доме отсюда, девчушка лет пяти-шести одна осталась. Родители, думаю, погибли, потому что она мне сама рассказала, как мать её один из подобных ублюдков куда-то за лес уволок. Она, бедняжка, сидит там, под кушеткой, забилась в уголок и плачет. Думаю, что шок у неё, и не мешало бы, чтобы кто-нибудь из ваших отвёз её в больницу. А там, в том беленьком домике, нашли мы голову того священника из Прохоровки, которого в лесу убили с неделю назад. Так что имейте в виду, – сказал Шубин.

– Хорошо, а то мы, честно говоря, с ног сбились – ведь начальство требует, чтобы голову нашли в обязательном порядке. Там им кто-то из Епархии звонил, они ему и пообещали, ну а нам – отдуваться. Кстати, в том домике ведь, по-моему, библиотекарша живёт, та, что в институте работает. Как же это голова-то у неё оказалась? – с недоумением спросил милицейский капитан.

– Это особый разговор. С библиотекаршей этой всё очень не просто. Ведь «ЧП» не у одних только у вас случилось. Тут, ребята, в институте такое произошло, что сам бы не поверил, если бы не видел всего собственными глазами. И упыри эти – только начало того, что всех нас может ожидать, – ответил Шубин.

– Надо же! Ведь эдак, хочешь не хочешь, а поверишь в то, что конец света близок, – почесав в затылке, сказал капитан.

– Очень может быть, – ответил Шубин. – Очень может быть.

– А это кто, часом не знаете, товарищ майор? – спросил капитан, кивнув на Ивана Петровича, лежавшего рядом с продолжавшим исходить зловонными пузырями дэсом. – Если судить по форме, то, видать, служил в охране, только я что-то его никак признать не могу – сами взгляните, как лицо изуродовано.

– Да, это из охраны института. Я взял его с собой в провожатые. Хотел, чтобы он мне дорогу к этому домику показал – вот он и поехал, бедняга. Кто же знал, что так случится? Фамилии его я, к сожалению, не знаю; знаю только, что звали его Иваном Петровичем, вот и всё. Но думаю, что если посмотрите у него в карманах, то какие-нибудь документы непременно сыщутся, – сказал Шубин и, глянув на изувеченное тело Ивана Петровича, перекрестился.

Все четверо милиционеров последовали его примеру, и Шубин, глядя на то, как они крестятся, отпихивая за спину автоматы, улыбнулся.

– Ладно, осматривайте всё тут да оформляйте как положено. Если что, то мои показания можете тоже приобщить к делу. Надо будет – я подъеду или же по факсу пришлю. Вот вам мой телефон. И учтите: в домике том – вонь несусветная, особенно в кухне. Там всё и найдёте. А самое главное – про девчушку не забудьте, да постарайтесь управиться с ней как-нибудь поласковее – ребёнок в шоке, – сказал Шубин и, попрощавшись с милиционерами, покатил в Москву, где ему надо было провернуть ещё одно дельце в управлении.

ГЛАВА 7

ВЫЗВОЛЕНИЕ КАМОРИНА

В управление Шубин добрался к самому концу рабочего дня. Здесь, в городе, ему даже не верилось в то, что все события, участником и свидетелем которых он был за последние сутки, происходили на самом деле, а не привиделись ему в каком-нибудь ужасном сне. Лидочка, встретившая его в приёмной, куда он прошёл, даже не заходя в свою комнату, ничего не знала о том, где находится её начальник. За весь день он так ни разу и не позвонил ей, чего до сих пор никогда не случалось; вот почему она сидела на своём месте словно бы сама не своя, рассеянно глядя в окно, так как и на самом деле не знала, что же ей в этой ситуации делать.

– Значит, Серёга так и не звонил? – спросил Шубин после короткого приветствия.

– Нет, я даже не представляю, где он может быть, – ответила Лидочка, растерянно хлопая «наштукатуренными» тушью ресницами.

– Знаешь, лапочка, что я тебе скажу, – сказал Шубин, склоняясь к ней поближе. – Только имей в виду – это по секрету! Серёгу мы с тобой больше никогда не увидим. Всё, можешь не ждать его больше!

– Вы шутите, Владимир Алексеевич? – спросила Лидочка, подняв на него свои несколько осоловелые от бесполезного сидения в приёмной глаза. – Как это не увидим? С ним, надеюсь, не приключилось ничего дурного?

– Эх, милая, лучше бы тебе и не знать того, что с ним приключилось, – сказал Шубин и усмехнулся. – Спать крепче будешь.

– Нет, вы мне всё же скажите! А то так нечестно. Заинтриговали – и всё. Ведь я теперь мучиться буду от всяческих догадок, – сказала Лидочка.

– Ну мучайся, мучайся, если охота, но прежде напечатай мне письмо на бланке с просьбой выпустить из этой вот клиники больного для следственного эксперимента, – сказал Шубин, протягивая ей клочок бумаги с нацарапанными на нём названием клиники и фамилией Каморина.

– Ой, а кто же подпишет, ведь Сергея Анатольевича нет…, – начала было Лидочка.

– Я же тебе сказал – нет, и не будет! Так что ничего страшного, если я вместо него подмахну или же, если тебе больше нравится, пусть Николаев подпишет. Только учти: мне бумага эта нужна срочно. Сама понимаешь – следственный эксперимент! Кстати, по тому самому делу, которое мне твой любимый начальничек сосватал, – сказал Шубин.

– Хорошо, сейчас напечатаю, – согласилась Лидочка. – Зайдите ко мне минут через пятнадцать.

«Вот и отлично, – думал Шубин, идя в свою комнату этажом ниже. – Сейчас получу письмо, поеду домой, потому что кота надо кормить – вторые сутки, зараза, некормленый, да и загадил, небось, полквартиры. А завтра уже с утра поеду в клинику, вытаскивать оттуда Сан Саныча. Сейчас ведь уже поздно – не отдадут, да и главврач, наверное, давно уж домой ушёл, а без него точно не отдадут!»

Николаева в комнате не было, но у себя на столе он увидел оставленную им записку, в которой говорилось, что Шубину якобы звонили из министерства и просили связаться с ними при первой же возможности.

Глянув на часы, Шубин подумал, что можно бы попробовать позвонить прямо сейчас, так как до конца рабочего дня оставалось ещё около двадцати минут, и набрал номер телефона, проставленный педантичным Николаевым в верхнем углу записки. На том конце сразу же сняли трубку после первого же гудка, так, словно бы подкарауливали то мгновение, когда телефон зазвонит. Шубин представился, сказав, что не мог позвонить раньше, потому что только что явился из той местной командировки, в которую направляло его неизвестно куда подевавшееся начальство. Оказалось, что попал он в «Отдел внутренних расследований». Кто-то, взявший трубку на том конце, произнёс холодным, со звучащими в нём металлическими нотками голосом:

– Это хорошо, что вы, товарищ Шубин, появились. Потрудитесь, пожалуйста, завтра с утра заехать к нам. Тут на вас заявление от вашего начальника – Сергея

Анатольевича. Он не просто жалуется на вашу некомпетентность, но ещё и предупреждает, что вы якобы готовите на него покушение, а в свете того, что он со вчерашнего вечера пропал, всё сказанное в заявлении приобретает особое значение.

– Да, но я уже сутки как занимаюсь делом, которое он мне поручил. Так что у меня, если хотите, – алиби…, – начал было Шубин, но тот, говоривший в трубку на том конце, перебил его:

– Тем не менее мы знаем, что вчера вы возвращались в Москву ненадолго и ваше появление совпадает по времени с его исчезновением. К тому же нам звонили из Совета Министров, сами понимаете, кто; так вот, то лицо, которое я не хочу здесь упоминать, напрямую обвиняет вас в причастности к его исчезновению.

– Чушь какая-то, – сказал Шубин. – Посудите сами, на кой мне это всё нужно?!

– Тому может быть множество причин – зависть, например. Ведь в управлении все знают о вашем неприязненном к нему отношении, – ответили Шубину.

– Ну, в неприязненном к нему отношении можно было бы обвинить всё управление, – сказал Шубин, – так что это ещё не причина для того, чтобы обвинять в его исчезновении именно меня.

– Я, товарищ Шубин, обещаю вам, что постараюсь разобраться во всём этом деле с максимальной объективностью. Так что если вы ни в чём не виноваты, то вам попросту не о чем волноваться. Одним словом, завтра жду вас. Зовут меня – Сидоркин Павел Иванович, пропуск на ваше имя будет заказан, – сказал голос в трубке.

– Павел Иванович, а можно мне зайти к вам не с самого утра, а немного попозже? Тут у меня уже назначена встреча по тому делу, которое я сейчас расследую, – сказал Шубин.

Голос в трубке немного помолчал и сказал:

– Хорошо, подъезжайте к часу, я буду вас ждать. Только смотрите, не вздумайте удариться в бега – ведь сами знаете, всё равно найдём, и только хуже будет.

– Да какие ещё бега? В час ровно буду у вас. Спасибо, что пошли навстречу, – сказал Шубин.

– Пожалуйста! – ответили на том конце всё тем же холодным тоном и положили трубку.

«Вот тебе и влип «как кур в ощип». Надо же, как всё же технично они меня подставили – просто виртуозы какие-то! А ещё я этой дуре Лидочке с таинственным видом вещал про то, что она больше уже никогда не увидит любимого своего Сергея Анатольевича. Вот тебе и ещё одна свидетельница, готовая дать показания против меня. И кто это меня только тянул за язык?» – подумал Шубин, и тут же услышал, как кто-то точно бы расхохотался у него в голове тонким и гнусным смехом.

«Ладно, постараюсь не обращать внимания на явные признаки помешательства, – попытался пошутить Шубин и сам себя похвалил за столь мудрое решение. – Молодец, Шубин, так и продолжай действовать!»

Но тут вдруг зазвонил телефон у него на столе – это Лидочка сообщала, что письмо уже готово и он может забрать его. Так что Шубин не стал мешкать и, забрав отпечатанное на официальном бланке письмо, через какие-то пять минут уже мчался к себе на квартиру – кормить изголодавшегося кота.

Практически по всем магистралям города автомобили стояли в пробках, и поэтому до дому Шубин добирался около двух часов, ругая дорожные службы на чём свет стоит. Так что, когда он открыл наконец-то дверь своей квартиры, кот встретил его жалобным воем, принимаясь так вертеться у него под ногами, что Шубин едва не споткнулся о его рыжее, путающееся у него в ногах тело.

В квартире всё стояло по своим местам и царил, казалось бы, привычный Шубину порядок, но в то же время он отметил про себя, что какие-то мелочи, еле уловимые детали словно бы выдавали то, что дома у него кто-то успел побывать в его отсутствие. Записная книжка с номерами записанных в ней телефонов лежала теперь не у самого края стола, а несколько ближе к его середине; гардероб в спальне, с торчащим из замочной скважины ключом, был заперт, тогда как Шубин никогда не запирал его на замок – так только прикрывал плотные его дверцы, и всё. Но самое главное – чёрная ниточка-контролька, которую Шубин по давней привычке оставлял на ящике письменного стола, валялась на полу, ясно говоря о том, что в стол кто-то наведывался без его ведома. Всё это, конечно же, не могло не насторожить Шубина. Он понимал, что подобный визит в той ситуации, в которую он сейчас попал, может означать только одно – кто-то посещал его, скорее всего для того, чтобы оставить у него в доме какие-то улики, способные скомпрометировать Шубина, а то и просто его «утопить». Поэтому, не тратя времени даром, он бросил коту замёрзшую куриную ногу, которую тот, урча, утащил под кровать, а сам занялся поисками компромата, который, он был уверен в этом, неведомые визитёры успели рассовать по углам его квартиры. И очень скоро поиски эти принесли свои плоды. В гардеробе он обнаружил большой пакет с перемазанными кровью вещами – то был костюм и ботинки Серёги, в которых он часто появлялся на работе, так что их многие смогли бы узнать. В ящике письменного стола, в самом углу, лежали золотые его часы одной весьма знаменитой швейцарской фирмы, а в туалете, в шкафчике за бачком, нашёл он самое главное – завёрнутый в тряпицу и ещё пахнувший порохом нечищеный пистолет, который видел в первый раз в своей жизни.

Разумеется, ничего из этого оставлять в доме было нельзя, поэтому осторожно, чтобы не оставить на найденных им вещах отпечатков пальцев, Шубин упаковал всё в большую спортивную сумку и пошёл из дому. Запустив не успевший ещё остыть от предыдущей поездки мотор, он поехал в сторону Коломенского и, свернув под мост в самом начале проспекта Андропова, остановился внизу на набережной, в той её части, где обычно бывает немного машин. Выждав момент, когда поблизости не будет ненужных свидетелей, Шубин выбросил в воду пистолет с часами, а затем, проехав по набережной ещё с полкилометра, утопил и пакет с одеждой, предусмотрительно вложив в него большой кирпич. И только лишь покончив со всем этим, он вновь направился домой, понимая, что в самом скором времени к нему обязательно явятся с обыском, для того чтобы засадить его в КПЗ.

Так оно и получилось: не успел Шубин вновь появиться в своей квартире, как почти тут же за этим в дверь позвонили, и, глянув в дверной глазок, он увидел несколько человек, стоявших на площадке. Отворив дверь без лишних разговоров, Шубин узнал среди незваных гостей, стоявших у двери, участкового инспектора, который один и был в милицейской форме, и двух соседок по подъезду, как он догадался, – понятых. Двое других, в штатском, были незнакомые ему «сыскари», скорее всего из местного отделения, те, что, вероятно, если судить по их наглым, самодовольно улыбавшимся рожам, и производили закладку компромата.

– Шубин Владимир Алексеевич? – спросил один из них.

– Он самый, – ответил Шубин утвердительно.

– У нас ордер на обыск вашей квартиры, – продолжал один из «сыскарей» с кривыми, изъеденными кариесом зубами. – Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с предписанием, – и он показал Шубину листок с сияющей на нём синей печатью.

– А в чём, собственно, дело, товарищи? Не знаю, известно ли вам, но я майор милиции?.. – принялся Шубин разыгрывать недоумение для того, чтобы не дать им понять то, что ему известно о произведённых ими закладках.

– Известно, известно, что ты майор. Нам вообще многое о тебе известно! Дай лучше пройти…, – сказал второй, толстый, с пивным брюхом, и, оттолкнув Шубина, проследовал в квартиру.

Обыск занял у них сравнительно немного времени. Покопавшись вначале для отвода глаз в кухне и прихожей, они перешли в спальню Шубина и, многозначительно переглянувшись, полезли было в письменный стол, но каково же было их удивление, когда часов, что по их расчётам должны были находиться в ящике, который они перевернули вверх дном, не оказалось. Стоя у двери в спальню, Шубин равнодушно наблюдал за тем, как они, словно бы не сговариваясь, бросились к шкафу, но, не найдя ничего и там, посмотрели на Шубина с явным недоумением.

– А что вам, ребята, приказано у меня найти? Может быть, я смогу вам помочь? – усмехнувшись, спросил Шубин.

– Сами найдём, не беспокойся, – ответил один из «сыскарей», уже начинавших не на шутку злиться, и, не церемонясь, прошёл прямо к туалету.

– Ну, Бог в помощь, – снова усмехнулся Шубин, продолжая следить за их бесплодными поисками.

Недоумению «сыскарей» не было предела, и если бы только это было возможно, они, не задумываясь, накинулись бы на Шубина для того, чтобы выместить на нём свою злость, но и в этом удовольствии им было отказано. Действительно, не в присутствии же понятых заниматься рукоприкладством.

– Ты думаешь, что ты самый умный? – сказал тот из них, что оттолкнул Шубина, когда входил в квартиру. – Так нет же, дружок, ты всё равно поедешь сейчас с нами в отделение…

– Нет, друзья, давайте-ка всё по порядку. Во-первых, о «дружке»: гусь свинье не товарищ! Во-вторых, я очень хотел бы знать, в связи с чем был устроен у меня в доме обыск и в чём меня обвиняют…

– Вот в отделении всё и узнаешь! – перебил его разве что не лопавшийся от злой досады пузатый «сыскарь».

– В-третьих, вы сейчас же составите акт о том, что ваш обыск ничего не дал, и понятые в нём распишутся, причём я имею полное право получить один из экземпляров этого акта на руки, – продолжал Шубин так, словно бы не слышал слов «сыскаря».

– В отделении всё получишь…, – уже не так уверенно, как прежде, проговорил «сыскарь».

– И в-четвёртых, в отделение к вам я приеду только после того, как меня официально пригласят туда повесткой.

– Ладно, пошли, Петь, потом с ним разберёмся, – сказал один из этих негодяев другому.

– Стало быть, акт об обыске вы составлять отказываетесь? – усмехнулся Шубин.

– Да пошёл ты… – бросил пузатый.

– Слушайте, мужики, у вас ведь официальное предписание на обыск. Вы его провели, ничего не нашли, так что давайте пишите акт, а не хотите – у меня есть свидетели ваших «художеств», – сказал Шубин, кивнув в сторону понятых с участковым, переминавшихся с ноги на ногу.

– Ладно, хочешь – можешь жаловаться. Мы тебе уже сказали – потом с тобой разберёмся, – разве что не прошипел толстяк, плюнув на пол и с вызовом глянув на Шубина, и пошёл вместе со своим напарником вон из квартиры.

Выйдя на площадку для того, чтобы проводить соседок, которым так и не удалось сыграть роль понятых, Шубин услышал, как толстяк, садившись в лифт, выговаривал кривозубому:

– Я же тебе, козёл, говорил, чтобы ты «дури» с собой захватил – мы бы его хотя бы за это прихватили. А ты всё «не надо» да «не надо, и так улик навалом» – вот тебе и обосрались!

– То-то я думаю, и чего это дерьмом так несёт! – рассмеялся Шубин им вдогонку.

Но на самом деле ему, конечно же, было не до смеха. Понятно было, что кто-то решил взяться за него всерьёз, и Шубину необходимо было предпринимать какие-то ответные шаги. То, что неизвестно куда подевавшийся Серёга был или дэсом, или же, на худой конец, с ними сотрудничал, – не вызывало у Шубина больше никакого сомнения. Поэтому он даже не озадачивал себя мыслью попытаться его разыскать самостоятельно, хорошо понимая, что того либо уже запрятали так, что и концов не найдёшь, либо он, в том случае если и в самом деле был дэсом, уже успел сменить своё человеческое обличие, затерявшись среди сотен своих зелёных собратьев. Поэтому Шубин и должен был подумать о том, как же ему выкручиваться из создавшейся ситуации, тем более что пока всё свидетельствовало не в его пользу: и алиби, которого, как оказалось, у него не было, и те неуместные замечания о пропаже Серёги, которые он сделал в разговоре с Лидочкой, – всё это явно могло бы весьма и весьма осложнить ему жизнь. Но, с другой стороны, и у следствия, которое, надо думать, уже было возбуждено по факту исчезновения Серёги, за исключением письма, в котором тот обвинял Шубина в намерении покуситься на его жизнь, не было ни улик, ни доказательств причастности Шубина к этому исчезновению. Хотя он прекрасно понимал, что нужные улики при желании очень просто можно было бы сфабриковать, так что пока, можно сказать, он получил лишь временную передышку.

«Ладно, утро вечера мудренее!» – подумал Шубин и, поужинав, улёгся в кровать, собираясь приняться было за дневники Айрапетяна, но уже очень скоро он спал, положив пистолет под подушку и уронив заветную тетрадь на пол.

Ночь, против ожидания, прошла необыкновенно спокойно, не в пример предыдущей. Никто, по счастью, не вламывался в его квартиру, щёлкая ощеренными зубами либо пытаясь стрекотанием довести его до судорог. Более того, даже телефон и тот не зазвонил ни разу, так что Шубин спал почти до семи часов утра с котом, мирно дремавшим всю ночь у него в ногах. И лишь когда он садился завтракать, наливая себе чашку своего ежеутреннего кофе, телефон, стоявший в кухне, зазвонил тревожным и требовательным звонком.

Сняв трубку, Шубин услышал хорошо уже знакомый ему голос Олега Ивановича, подумав про себя, что у того, наверное, имеется какой-то особый дар звонить именно в ту минуту, когда он собирается пить кофе. Поздоровавшись, Олег Иванович справился о его самочувствии, сказав, что он поступил так, как и посоветовал ему Шубин, – связался с Академией, и уже со вчерашнего вечера вокруг института было полно автоматчиков из милицейского спецназа. С ними приехало трое эпидемиологов из института тропических болезней, но, конечно же, они понимают ещё меньше в том, что произошло, чем сам Олег Иванович, совершенно отказываясь верить тому, о чём он им рассказывает, и даже замороженные трупы оборотней производят на них не очень сильное впечатление. Они считают, что это результат некой мутации, и больше слышать ни о чём не хотят. Он справился также о том, куда подевался Иван Петрович, так и не появившийся больше на работе. И Шубин рассказал ему о том, что случилось вчера в посёлке, рядом с беленьким домиком библиотекарши, и о тех страшных находках, которые они сделали в нём. Олег Иванович, конечно же, расстроился по поводу гибели пожилого охранника, сказав, что Иван Петрович работал у них в институте уже почти пятнадцать лет и был хотя и простоватым, но по-своему неплохим человеком. На что Шубин ему рассказал о том, что пропал и Сергей Анатольевич, который, скорее всего, имел непосредственное отношение ко многим из тех событий, что произошли и в институте, и вокруг него. Олег Иванович, конечно же, вначале отнёсся к этому сообщению с недоверием, но когда Шубин, усмехнувшись, спросил у него, не кажется ли ему, что сейчас позиция его по отношению к этому вопросу очень уж напоминает позицию прибывших вчера в институт эпидемиологов, он тоже усмехнулся вслед за Шубиным и согласился с тем, что тут ничего нельзя утверждать наверняка. Напоследок он спросил у Шубина, ждать ли сегодня его появления в институте, на что Шубин, не вдаваясь в подробности, ответил, что сегодня это у него вряд ли получится, но что он обязательно, как только освободится, позвонит. На чём они и порешили, и Шубин, стараясь не терять драгоценного времени, отправился на Загородное шоссе, в психиатрическую клинику – за Камориным.

В клинику он попал как раз к окончанию того, что у членов нашего врачебного сообщества именуется «конференцией», независимо от того, где, в каком захолустье ни находилась бы больница. Кого ни спросишь из лекарей, где он пребывает ежедневно с девяти часов утра до десяти, или же даже до одиннадцати, – все, конечно же, сидят на «конференции». Может быть, столь солидно звучащее слово повышает градус самоуважения у большинства из них? Ну да ладно. Хорошо то, что Шубин, воспользовавшись тем, что наговорившиеся «эскулапы» начали разбредаться по своим отделениям, попал в кабинет главного врача почти без проволочек. Невиданное, надо сказать, дело!

Главный врач клиники восседал за весьма солидным столом, будучи и сам весьма солидным человеком. Вот, пожалуй, и всё, что о нём можно сказать. Он, конечно же, выказал удивление тем фактом, что вдруг, через столько лет, вновь кому-то потребовались показания пациента, не имеющие к тому же никакой юридической силы. На что Шубин отвечал, что разговор идёт не о снятии показаний, а о следственном эксперименте, присутствие на котором Каморина может оказать следствию неоценимую помощь. И главврач, которого дожидался уже обычный после «конференции» стакан чаю, спросив напоследок об охране, которую предоставляли пациенту следственные органы, и получив от Шубина заверения в том, что охрана будет более чем профессиональная, поставил на письме свою резолюцию и, позвонив в отделение, предупредил о том, что сейчас за пациентом Камориным зайдёт следователь, который и заберёт его на полдня.

– К обеду назад привезёте? – спросил главврач.

– Надеюсь, что значительно раньше, – ответил Шубин и отправился за Камориным.

Сан Саныч уже дожидался его в приёмной, находясь под наблюдением санитара. Поверх его больничного наряда на него напялили ещё и старую спортивную куртку со сломанной застёжкой-молнией, вероятно считая, что таким вот образом обеспечивают ему вполне благопристойный вид, в котором не зазорно появиться и в городе.

– Ну, хорош! – сказал Шубин. – Просто олимпийский чемпион. Давай, Сан Саныч, поднимайся и пошли. Нас с тобой ждут великие дела! – пошутил он.

– Я в этом что-то сильно сомневаюсь, – отвечал Каморин.

Сегодня он уже держался на ногах значительно лучше, чем в первую их встречу, так что Шубину даже не пришлось брать его под локоть. Тем не менее он старался не спешить, понимая, что у Каморина и от волнения, и от долгого сидения взаперти может прихватить сердце. И поэтому шёл рядом с Сан Санычем медленно, словно бы прогуливаясь.

– Ну, что нового приключилось с тобою за последнее время? Не может быть, чтобы чего-нибудь да не произошло! – сказал Каморин.

– Ох, и не спрашивай, Сан Саныч! Столько всего случилось, что и не знаю, с чего начать, – ответил Шубин.

– А ты, Володя, не спеши, рассказывай всё по порядку, как оно и происходило, – вот гляди, всё и расскажешь, – усмехнулся Каморин.

И, последовав его совету, Шубин стал рассказывать обо всём, что приключилось с ним в те без малого двое суток, как он расстался с Камориным. Сан Саныч слушал его, не перебивая, только изредка качая седою своею головой, и казалось, что он словно бы видел какие-то ему одному понятные подробности в том, о чём ему говорил Шубин. И лишь когда Шубин закончил свой рассказ, он, немного подумав, произнёс:

– Так, сейчас самое главное – это чтобы тебя после разговора с Сидоркиным не взяли бы под стражу. Я его знал по прошлым ещё временам. Он человек честный, не подлец, хотя, конечно же, и зануда. Но это, как раз, может быть, в данном случае и хорошо. Если сумеешь ты убедить его в том, что письмо, которое написал ему твой начальник, – полнейший бред, то в этом случае он максимум что возьмёт с тебя, так это подписку о невыезде. Да и в любом случае будет действовать строго по закону. Ты же со своей стороны напиши на его имя заявление по поводу вчерашнего обыска, и хорошо бы, чтобы соседки твои подписали бы его. Сам понимаешь, что это нужный документ – он в случае чего может сослужить тебе хорошую службу. Ведь, я думаю, ты догадываешься, что и папаша твоего Серёги тоже, скорее всего, – дэс, либо сотрудничает с ними. В прошлые-то времена считай все правительственные чиновники на них «корячились» в обмен на «выбраковку».

– Что ещё за «выбраковка»? – спросил Шубин.

– Так, я вижу, ты ещё дневников не читал, – сказал Каморин.

– Честно говоря, всё руки не доходят. Вот и вчера уж принялся было за чтение, да сразу же и уснул, – ответил Шубин.

– Ты прочти их, Володя, обязательно прочти. Ведь сам понимаешь, не просто так они за тебя взялись. И письмо это, и обыск – всё ведь неспроста. Так что тебе необходимо знать о них как можно больше. А «выбраковка», Володя, – это гарантия того, что тот, кого выбраковали, и его ближайшие родственники, что принадлежат к одной с ним генетической линии, никогда не попадут в Сеть, по той причине, что параметры их крови якобы не соответствуют каким-то необходимым дэсам нормам. Вот для того, чтобы уберечь своих близких, да и себя самих от Сети, и шло наше правительство, да и не одно только наше, на сотрудничество с дэсами. Во всех странах существовало такое положение. Потому-то информация об НЛО и была засекречена так тщательно. От населения скрывали истинное положение вещей… – говорил Сан Саныч, но тут Шубин перебил его:

– Что ещё за информация об НЛО и что это вообще такое? – спросил он.

– Ну да! Ты ведь не помнишь, – сказал Сан Саныч. – НЛО, Володя, – это Неопознанный Летающий Объект, корабли, на которых прилетали к нам дэсы. Корабли эти могли перемещаться не только в пространстве, но и во времени, так как у дэсов совершенно иное, отличное от нашего, восприятие времени и пространства.

– Как это? – с недоумением спросил Шубин, усаживая Сан Саныча в машину, так как они уже вышли за пределы клиники и подошли к автостоянке перед ней.

– Очень просто, – ответил Каморин, кряхтя и усаживаясь на сиденье. – Время для них имеет несколько измерений – так, как, к примеру, для нас пространство. А то, что касается пространства, – так тут вообще чудеса какие-то, я, признаться, и сам плохо во всём этом разбираюсь. Потому-то и говорю тебе, чтобы прочёл ты дневники. Могу сказать тебе только одно – они его ощущают совсем не так, как мы, вот и могут вытворять то, что нам с тобой покажется чудесами.

– А ты, Сан Саныч, всё же попробуй хотя бы в двух словах обрисовать положение, потому что когда я ещё прочту дневники… – сказал Шубин, садясь за руль и заводя мотор. – Что там за чудеса они вытворяют с пространством и при чём тут то, как мы с тобой его ощущаем?

– Ну, представь себе на минуту обычного червяка, который роет себе ходы под землёй, – ответил Сан Саныч. – Что он может тебе рассказать о том, что такое пространство? Только то, что ощущает. С нами дело обстоит, конечно же, получше, чем с червяками; мы ещё пытаемся насколько возможно расширить границы своего восприятия, создаём приборы, стараемся осмыслить данные, строим модели вселенной, но на самом деле это всё равно потуги червяка, если сравнивать с тем, что наверняка существует на самом деле. Просто дело обстоит так, что система восприятия у дэсов устроена намного сложнее, чем у нас, да и не только она одна. С нашей точки зрения, дэс – это организм, наделённый фантастическими способностями, хотя, если разобраться, то и там работают те же законы физики и химии.

– Да, интересный получается разговор! Если всё так сложно, то как же с ними бороться? – спросил Шубин.

– Трудно, очень трудно. Я, честно говоря, думал, что с ними уже покончено. Но видишь – они опять появились и лезут изо всех щелей. Другое дело, что их пока что ещё мало, у них нет той структуры и организации, что прежде, но, как говорится, – «лиха беда начало»! – сказал Каморин.

– Ладно, хрен с ними, разберёмся! Я тебя, Сан Саныч, повезу пока что к себе. Ты там помоешься, переоденешься во что-нибудь более приличное, а потом мы посмотрим, – сказал Шубин.

– Спасибо тебе, Володя, – ответил Сан Саныч. – У меня ведь и вправду никого уже не осталось. Сын ещё тогда, при дэсах, попал в Сеть, супружница моя померла, квартиру отобрали. Одно только и осталось, что домишко в полувымершей деревеньке в Тульской области, да и то не знаю – цел он или же нет.

– Ничего, ничего, всё образуется. Прорвёмся мы с тобой, даже не сомневайся, – сказал Шубин, желая его успокоить.

– Очень мало мне в это верится! – ответил Каморин. – Дело, сам понимаешь, Володя, не во мне. Просто на сей раз у нас уже нет тех сил и возможностей, что были прежде. Даже приличной лаборатории, в которой можно было бы проводить работы вроде тех, что вёл Айрапетян, – и той нет. Так что дело наше с тобой никуда не годное.

– Ну ладно, ладно, так уж прямо и никуда не годное. Сам ведь говорил, что я – «избранный». Стало быть, шансы какие-то ещё остаются, – отозвался Шубин.

– Не сомневаюсь, что избранный, – точно так же, как избранным был и Коростылёв Андрей. У избранных немного иная генетика, не такая, как у большинства людей, и, может быть, даже поэтому дэсам так непросто бывает справиться с ними. Ведь, насколько я понимаю, избранных словно бы сам Бог расставляет по каким-то ключевым точкам нашего мира, которые чаще всего недоступны дэсам. Недаром ведь именно вокруг тебя началась такая возня, – сказал Сан Саныч. – Из этого следует, что тебя дэсы почему-то очень опасаются, так как ты представляешь собой некий фактор, содержащий для них угрозу. Уверяю, что тобой уже, наверняка, не первый год занимается их контрразведка. И твоего Серёгу они наверняка к тебе подсадили для того, чтобы создать соответствующую ситуацию.

– А не проще ли им было просто меня замочить? – усмехнулся Шубин.

– Нет. Я ведь тебе только что объяснял, что для них это вполне может обернуться большими неприятностями. Да и вообще, они ведь, в отличие от нас, не действуют столь прямолинейно. У них всегда учитываются последствия того, чем может обернуться то или иное событие, какие причинно-следственные связи при этом нарушатся либо возникнут. Для этого им и служит контрразведка. В прежние времена они даже людей для замены элементов Сети похищали лишь только по согласованию со «Службой контроля над поголовьем», то есть над нами. Я думаю, что и то нападение на посёлок, которому ты был свидетелем, тоже было должным образом просчитано ими. У них ведь, Володя, всё не так, как у людей! – попытался пошутить Каморин.

– Ну что ж, значит, нам с тобой остаётся лишь одно – следить за тем, как будут развиваться события, и по мере сил и возможностей пытаться каким-нибудь образом им противостоять, – ответил Шубин, поворачивая во двор к своему дому, так как они уже прибыли на место.

Первым делом, когда они вошли в квартиру, Шубин проверил многочисленные контрольки, которые расставил вокруг на случай возможного проникновения в его жилище. Все они были на месте, из чего Шубин заключил, что те двое «сыскарей», наведывавшихся вчера к нему на дом, вероятно, решили сделать паузу. Он предложил Каморину пройти в ванную для того, чтобы он мог бы привести себя в порядок, но Сан Саныч вместо этого сказал:

– Знаешь что, ты давай-ка лучше пиши, пока ещё есть время, заявление на имя министра, с копией в «Отдел внутренних расследований», на имя Сидоркина, и постарайся разыскать своих соседок и участкового, чтобы и они тоже расписались как свидетели. А помыться я ещё успею – недолгое дело.

Шубин так и поступил – не мешкая принявшись за заявление, и общими с Камориным усилиями они создали разве что не эпическое произведение. Одним словом, получилось всем заявлениям заявление.

– Вот и хорошо, – сказал Каморин. – Теперь беги – собирай подписи, а я пока помоюсь да переоденусь в то, что дашь.

И Шубин, подобрав среди своего гардероба чистое бельё и прочую одежду, побежал к соседям собирать подписи. Надо сказать, что тут ему повезло: обе старушки оказались дома и без лишних разговоров подписали предложенную Шубиным бумагу. Да и участковый, которого Шубин «поймал» у подъезда, хотя и «жался» поначалу, говоря, что это может испортить его отношения с «сыскарями» из местного отделения, но всё же – то ли совесть взяла своё, то ли наличие подписей соседок, выступавших понятыми, сыграло свою роль, – но и он тоже в конце концов поставил на заявлении свою закорючку. И, снаряжённый составленной им под руководством мудрого Каморина бумагой, Шубин отправился в «Отдел внутренних расследований», на встречу с Сидоркиным.

Павел Иванович Сидоркин был довольно пожилым человеком, слыл, как о том сказал Сан Саныч, занудой, но зато пользовался абсолютным доверием и среди своего начальства, и среди друзей, так как обладал репутацией безупречно честного и, главное, совестливого человека. Письмо, лежавшее перед ним на столе, в котором майора Шубина обвиняли в подготовке к убийству его же начальника, к слову сказать, внезапно пропавшего, вызывало у Павла Ивановича двоякое чувство. Конечно же, как человек педантичного склада характера, он не мог отмахнуться от письма как от чистой воды вымысла, по той простой причине, что он кое-что слышал и о Шубине, и о его исчезнувшем начальнике, и, по совести сказать, симпатии его были отнюдь не на стороне автора письма. Но это, конечно же, не могло послужить для Павла Ивановича причиной для необъективных суждений по поводу высказанных в адрес майора Шубина претензий. С другой стороны, его и раздражало, и настораживало то давление, которое на него уже попытались оказать. Да и сам факт исчезновения, произошедший сразу же после того, как письмо, поступившее в отдел к Павлу Ивановичу, было зарегистрировано, также выглядел несколько странным. В нём словно бы ощущалась какая-то нарочитость, он словно бы был, как говорится, «притянут за уши» и поэтому вызывал у Сидоркина некоторые сомнения. Тем более что Павел Иванович ещё вчера успел пообщаться с некоторыми из сослуживцев майора Шубина, и они не просто хорошо отзывались о его профессиональных и человеческих качествах, но просто называли всю эту ситуацию нелепой, «высосанной из пальца», а один из вышестоящих начальников назвал пропавшего автора письма «просто идиотом», высказав к тому же удовлетворение фактом его исчезновения. Но как бы там ни было, а Павел Иванович просто обязан был разобраться в сложившейся ситуации, тем более что факт исчезновения человека имел место, независимо от того, плох или же хорош был исчезнувший, и надо было выяснить, куда он мог подеваться и, самое главное, – попытаться его разыскать.

Войдя в кабинет Сидоркина, Шубин увидел сидевшего за столом седого человека в очках с толстыми линзами, с худым, остроносым лицом. Облачён он был в серый костюм, белую рубашку и галстук, и при виде этого сухого и несколько, как показалось Шубину, отстранённого ото всего человека у Шубина словно бы само собою всплыло в голове определение: «Серый кардинал!» – подумал Шубин, несколько робея и усаживаясь в кресло, на которое указал ему хозяин кабинета.

– Что ж, Владимир Алексеевич, повод, по которому мы вас пригласили, вам известен, поэтому давайте-ка без обиняков приступим к обсуждению интересующих нас вопросов, – сказал Сидоркин, взглянув на Шубина, который, признаться, произвёл на него хорошее впечатление.

– Я готов рассказать всё, что знаю по этому делу, – ответил Шубин. – Так что, пожалуйста, спрашивайте.

– Скажите, как давно между вами и вашим непосредственным начальником, Сергеем Анатольевичем, существуют неприязненные отношения? – спросил Сидоркин.

– С первого дня, как он только появился у нас в управлении, – не задумываясь, отвечал Шубин. – И хочу заметить: не у меня одного.

– Понимаю вас, но мы в данном случае разбираем дело, имеющее отношение непосредственно к вам, Владимир Алексеевич, так что давайте в дальнейшем обходиться без ссылок на прочих ваших коллег, – сказал Сидоркин, впрочем, вполне дружелюбным тоном, так что первоначальная робость, которую его фигура вызвала в Шубине, постепенно исчезла.

– Хорошо, постараемся без ссылок…, – согласился Шубин, и Сидоркин продолжил свои вопросы.

– Скажите, Владимир Алексеевич, почему вам потребовалось вдруг в день исчезновения Сергея Анатольевича возвращаться из той командировки, в которую он вас посылал, а затем снова ехать в институт – за город?

– Да хотя бы и по той причине, что мне необходимо было оформить эту командировку. Ведь мне ни свет ни заря позвонил директор института и, сказав о том, что у него якобы имеется устная договорённость с моим руководством, слёзно просил меня приехать в институт – что я, собственно, и сделал. К тому же я возвратился ещё и для того, чтобы проверить, зарегистрировано ли обращение директора института или же нет, так как из телефонного разговора с Сергеем Анатольевичем понял, что он не только не зарегистрировал поступившего заявления, но вряд ли зарегистрирует его, если это должным образом не проконтролировать. Ведь те факты, что обнаружил я на месте происшествия, могли, да и могут по сию пору составлять угрозу огромному числу людей. Нам всем может грозить ужасная эпидемия, от которой вряд ли кому удастся уберечься; речь, другими словами, идёт о самом существовании человечества, – ответил Шубин и, протянув Сидоркину копии собранных им на месте происшествия показаний свидетелей и черновик своего отчёта, сказал:

– Вот, Павел Иванович, я просил бы вас ознакомиться с этими документами и с копией того заявления, которое я подаю на имя министра, по поводу проводившегося в моей квартире обыска, не давшего, к слову сказать, никаких результатов и прошедшего с нарушением всех мыслимых процессуальных норм, вплоть до того, что следственные действия никак не были запротоколированы, и на мою просьбу оформить всё надлежащим образом я услышал в ответ одни лишь угрозы. Я всё здесь подробно излагаю.

– Хорошо, Владимир Алексеевич, тогда вам придётся поскучать минуту-другую, пока я буду просматривать документы, – сказал Сидоркин, углубляясь в чтение, и чем дальше он читал, тем больше прочитанное отражалось недоумением на его лице.

– Господи, Владимир Алексеевич, как мне это всё понимать? Неужели всё это действительно имело место на самом деле? – спросил он, растерянно моргая из-за толстых линз, сидевших у него на носу.

– Да, к моему большому сожалению, все факты, изложенные в показаниях свидетелей и в моём отчёте в частности, имели место. Трупы тех существ, которых я для краткости называю «оборотнями», в настоящее время хранятся в институтском холодильнике, а к самому институту уже стянуты силы спецназа, так как события там принимают нешуточный оборот, – отвечал Шубин.

– Ну а то, что произошло в посёлке, где, как вы пишете, жители подверглись нападению большого количества крылатых созданий, – это что, тоже правда? – всё ещё не в силах поверить в прочитанное, спросил обескураженный Сидоркин.

– Тоже правда! Всё это зафиксировано районным отделением милиции, с сотрудниками которого я имел возможность пообщаться на территории самого посёлка. Там чёрт знает что творилось! Откровенно говоря, речь идёт здесь о целом комплексе проблем, и все они, как мне кажется, связаны друг с другом. Тут и возможность эпидемии, и грозящее нам вторжение инопланетной цивилизации, и, наверняка, ещё что-нибудь, о чём мы можем пока только догадываться, – сказал Шубин.

– Просто не укладывается в голове, – проговорил Сидоркин. – Если вы не возражаете, я хотел бы сделать звонок в тот институт, переговорить с директором?

– Нет, конечно же. Насколько я понимаю, у меня нет права на возражения, ведь дело на меня уже заведено. Телефон, кстати, у вас там имеется, так как все показания я записывал на официальных институтских бланках, так что – звоните. Директора зовут Олег Иванович, – ответил Шубин.

Сверяясь с телефонным номером на бланке, Павел Иванович принялся жать на кнопки стоявшего у него на столе телефона, и вскоре где-то там, под Москвой, за много километров от его кабинета, сняли трубку, и Сидоркин, вежливо представившись, попросил позвать к телефону директора.

Вероятно, трубку за неимением ускакавшей ночью в лес Марианны взял сам Олег Иванович, потому что Сидоркин, извинившись, стал расспрашивать его об имевших в институте место происшествиях, и по мере того, как Олег Иванович посвящал его в происходившие в течение последних трёх суток на территории института события, лицо у Сидоркина всё больше вытягивалось, а расширившиеся от удивления глаза, которыми он время от времени поглядывал на Шубина из-за сильно увеличивающих линз в его очках, выглядели совсем огромными.

«Просто как у дэса!» – подумал Шубин и ухмыльнулся.

Окончив разговор с институтом, Павел Иванович посмотрел на Шубина с уважением и сказал:

– Там очень хвалят вас. Говорят, что если бы не ваше участие, то позавчерашняя ночь для всех в институте оказалась бы последней. Просят, чтобы вы поскорее к ним возвращались. С вами, говорят, им как-то спокойнее.

– Как же я сумею туда возвратиться, – сказал Шубин. – Слава Богу, если отделаюсь одной только подпиской о невыезде, а не то ещё и посадите ни за что ни про что.

– Скажите мне, Владимир Алексеевич, что же там у вас с этим вашим Сергеем Анатольевичем всё же произошло? Ведь не просто так, ни с того ни с сего будет человек в здравом уме посылать подобные письма по инстанциям? – спросил Сидоркин.

– Ничего, в общем-то, из ряду вон не происходило. И всё это можно было бы объяснить обычной взаимной неприязнью, но истинная причина настолько же необычна, и в неё так же трудно поверить, как и в то, что вы только что услышали по поводу событий в институте. Но я предпочту об этом промолчать, хотя бы и потому, что это пока невозможно доказать, да и не хочется выглядеть в ваших глазах совсем уж сумасшедшим. Одно только могу сказать вам, Павел Иванович, наверняка: к исчезновению Сергея Анатольевича я не имею никакого отношения. И моё появление здесь, в управлении, в тот день не лишает меня алиби, как об этом можно было бы подумать. Потому что я могу расписать весь мой тот день по минутам, и всему, я вас уверяю, отыщутся свидетели, тем более что я вернулся в управление через какие-то пять минут после того, как наш горе-начальничек укатил куда-то в компании своих друзей. Так что я просто физически не успел бы что-нибудь предпринять в отношении него, даже если бы очень и хотел. Затем я провёл всё оставшееся до конца рабочего дня время в управлении – меня там многие видели и могут подтвердить. После работы я поехал на Загородное шоссе, в психиатрическую клинику, для того чтобы навестить моего бывшего начальника – Каморина Александра Александровича. Он, бедняга, сидит в клинике уже больше пяти лет только за то, что знает обо всём, что скоро со всеми нами может произойти больше, чем кто-либо другой, и факт моего посещения больницы тоже зафиксирован там в бюро пропусков. В клинике я пробыл до семи часов, а затем снова поехал в институт, куда прибыл к десяти часам. Я надеюсь, Олег Иванович сумеет подтвердить этот факт, тем более что он сам сказал мне тогда, что уже не надеялся меня в тот вечер увидеть, так как было, на его взгляд, довольно поздно – около десяти часов.

– Хорошо, давайте сейчас и проверим – это значительно упростит мне задачу, – сказал Сидоркин и снова набрал телефон института.

На том конце отозвались не сразу, но Павел Иванович проявил достойное уважения терпение, и скоро Олег Иванович снял трубку вновь. Сидоркин, извинившись за повторный звонок, спросил его, не помнит ли он, когда позапрошлым вечером приехал к ним в институт Шубин, и Олег Иванович без запинки ответил, что помнит очень хорошо, так как с нетерпением дожидался бумаг, которые Владимир Алексеевич должен был ему подвезти, и было уже довольно поздно – около десяти часов.

Поблагодарив Олега Ивановича за исчерпывающий ответ, Сидоркин попрощался с ним и, положив трубку, глянул на Шубина.

– Ну что ж, у меня нет причин не верить вам, Владимир Алексеевич. Единственное, о чём я хочу вас предупредить, – это то, что мы проверим записи в бюро пропусков клиники. Сами понимаете, откуда нам уже звонили, – сказал он, указав пальцем вверх, в потолок. – Поэтому на все вопросы у нас с вами должен быть аргументированный ответ. Я думаю, что Олег Иванович сможет выдать вам заверенную печатью института справку о времени вашего появления у них позапрошлым вечером. Так что, видите, никакой подписки о невыезде я с вас брать не собираюсь – пока не откроются какие-нибудь новые факты. А я очень надеюсь, что они не откроются. По поводу же вашего заявления на имя министра – я думаю, вы поступаете правильно. Если вы ощущаете за собой правоту, то ничего не бойтесь. А я вам постараюсь оказать посильную поддержку. Конечно же, эти сотрудники из районного отделения явились к вам не просто так. Скажите, вы ничего подозрительного перед их приходом у себя в квартире не находили? – спросил он.

На что Шубин, пожав плечами, ответил, что нет, как будто всё было чисто и никаких закладок он у себя не обнаружил, подумав при этом, что излишняя откровенность иногда может и повредить.

– У меня такое впечатление, что кто-то просто принялся «копать» под вас. Поверьте, я ведь не первый день в милиции служу, – сказал Сидоркин. – Только не могу пока понять, кому и для чего это нужно. Ну а вы, Владимир Алексеевич, будьте повнимательнее и поосторожней. Сами знаете, какое у нас сейчас время. Если что – я вас снова вызову, да и вы обращайтесь ко мне, если почувствуете что-нибудь неладное, тем более что телефон мой у вас уже имеется, – сказал на прощание Сидоркин, с чем Шубин и покинул его кабинет, не веря ещё тому, что всё так удачно для него сложилось.

Теперь ему надо было подумать о том, как бы устроить Сан Саныча Каморина так, чтобы ему не пришлось больше возвращаться в клинику, но произошедшие в самое короткое время после посещения им «Отдела внутренних расследований» события сделали все эти его заботы совершенно ненужными. По той причине, что привычный всем мир вдруг, словно бы в одночасье, перестал существовать, уступив место мрачной в своей безвыходности реальности, в которой никого уже не интересовал старый, сбежавший из психиатрической клиники полковник, потому что перед всеми встала лишь одна задача – выжить.

ГЛАВА 8

НАШЕСТВИЕ

Утро следующего дня выдалось необыкновенно солнечным и по-летнему тёплым. Небо было прозрачно-синим, свободным от облаков и предвещало погожий яркий день, который так хорошо бывает обычно провести где-нибудь за городом, среди пряно пахнущих, греющихся под солнцем трав, деревьев – разомлевших от тепла, льющегося на них из поднебесной выси, или же посидеть с удочкой на берегу реки, глядя на то, как мелкая рыбёшка толчётся вокруг твоего поплавка, тычась время от времени о него своими носами. Одним словом, это был именно такой день, в который меньше всего хочется думать о работе, и, едва продрав глаза и глянув по сторонам, невольно начинаешь подсчитывать, сколько же тебе осталось ещё трудиться до очередного отпуска либо же, на худой конец, до ближайших выходных.

Вот и Шубин, проснувшись от луча солнца, бесцеремонно упёршегося ему прямо в лоб, потянулся сладко на своей постели, слыша, как в столовой храпит богатырским храпом Каморин, и ощущая в ногах всегдашний пушистый комок, присел на краю кровати от словно бы кольнувшей его мысли о том, что необходимо что-то предпринять в отношении судьбы Сан Саныча. Тут же, будто бы отзываясь на эту возникшую в нём тревогу, зазвонил стоявший рядом с кроватью телефон, и, сняв трубку, Шубин услышал голос Лидочки.

– Доброе утро, Владимир Алексеевич! Тут только что звонили из клиники, в которую я готовила для вас письмо, – спрашивали, куда подевался их пациент. Они очень о нём волнуются. Я сказала, что вы забрали его с собой на следственный эксперимент и пока что ещё в управлении не появлялись, так как следственные действия затягиваются и могут занять ещё какое-то время. Правильно я им ответила? – спросила она, и Шубин усмехнулся этой наивной её попытке подольститься к нему на тот случай, если пропавший её начальник не отыщется вовсе, и тогда, как она думала, скорее всего ему – Шубину – предложат возглавить управление.

– Молодец, умничка! Всё правильно сделала, – похвалил её Шубин, чувствуя, как она там, у себя в приёмной, разве что не «завиляла хвостом» от удовольствия.

– Если меня кто будет спрашивать, скажи, что я сегодня буду попозже – мне надо ещё раз съездить в институт, взять там кое-какие бумаги, – сказал Шубин и положил трубку.

Встав с кровати, Шубин заглянул в комнату, где спал Каморин, и, увидев, что он тоже проснулся, разбуженный телефонным звонком, сказал:

– Всё, подъём, Сан Саныч. Мы с тобой сегодня проспали как первоклашки. Вон мне уже из управления звонила секретарша нашего Серёги, говорит, что в клинике интересуются твоей судьбой – волнуются, куда ты пропал. Но она им ответила, что ты ещё нужен нам для проведения следственного эксперимента, так что у нас с тобой в запасе есть ещё какое-то время.

– А может, мне вернуться назад в клинику? И то дело, чего уж сейчас огород городить! Мне наверняка и жить-то осталось с гулькин нос, – сказал Каморин.

– Ну вот и поживёшь спокойно на свежем воздухе и парном молоке в своей деревне. А там, глядишь, и выбросишь из головы дурные мысли о том, сколько и кому осталось жить. Этого, сам понимаешь, никто знать не может, кроме господа Бога! – сказал Шубин.

– Всё равно ведь найдут…, – попытался было вставить Сан Саныч, но Шубин не дал ему договорить.

– Хрен найдут! – сказал он, усмехнувшись. – Ты забываешь, что имеешь дело с профессионалом. Сам ведь учил меня всяким штучкам.

– Ну, было дело, грешен, – в тон ему ответил Каморин. – Только на какие шиши я там буду жить? У меня ведь никого и ничего не осталось, а там, хотя и деревня, но деньги всё же тоже требуются. Так что, как ни крути, а мне, наверное, всё же лучше возвращаться в палату.

– Слушай, знаешь что – мы решим и этот вопрос. Достану тебе какую-нибудь «ксиву», вот хотя бы и эту, – сказал Шубин и, покопавшись в своём портфеле, вытащил паспорт на имя упокоенного вот уже как четыре года тому назад Скребкова.

– Смотри, какой красавец, – сказал он Каморину, показывая тому фотографию в паспорте. – Уж четыре года, как помер, а на людей до сих пор бросается. Я его дня три тому назад встретил тут, рядом с домом, у гаражей. Так что переклеим его фото – и ты Скребков, тем более что и по возрасту он почти тебе ровесник. Разыскивать же тебя никто не будет – как давным-давно усопшего, никому ты, покойник, не будешь нужен. Вот и устраивайся себе на работу каким-нибудь сторожем и живи тихо, спокойно, в своё удовольствие. А я тут постараюсь помочь тебе ещё и какую-никакую пенсию по этому документу получить. Так что забудь о любимой палате, ясно?

– Ясно, – ответил Каморин, и они отправились в кухню завтракать.

Вот потому-то, выйдя из дому, они, не откладывая дела в долгий ящик, наведались в ближайшее фотоателье, где и запечатлели Сан Саныча, приодетого в костюм, позаимствованный им у Шубина, на фото, за которым им велено было зайти назавтра, к двенадцати часам дня.

– Вот видишь, Сан Саныч, завтра же и станешь Скребковым Анатолием Петровичем. Так что уж потерпи маленько, хотя я и знаю, что тебе этого очень хочется, – рассмеялся Шубин, ещё и не подозревая о том, что завтра всё это уже не будет иметь никакого значения, так как в том хаосе, панике и ужасе, что охватят всех жителей этого несчастного города, мало кого сможет заинтересовать какой-то сошедший с ума старик.

– Слушай, мне надо было бы заехать в институт, взять там у них небольшую справочку о времени моего у них появления для подтверждения алиби. Твой «зануда» – Сидоркин из «Отдела внутренних расследований» – просил об этом. Как ты смотришь на то, чтобы совершить автомобильную прогулку за город? – спросил Шубин у Сан Саныча.

– Положительно, – ответил Каморин. – Всё равно ведь мне нечего делать.

– Ну вот и отлично, – сказал Шубин и, включив зажигание, повёл машину к выезду из Москвы, намереваясь выбраться как можно скорее на Калужское шоссе.

Но странное дело: и его автомобиль, и те, что шли с ним в одном потоке, да и автомобили, что ехали ему навстречу по противоположной полосе, вдруг словно бы разом, по команде, останавливались из-за того, что во всех машинах разом глохли моторы. Так что казалось, будто кто-то невидимый, потехи ради, глушил

автомобильные двигатели, наблюдая со стороны, как сотни машин, желая избежать столкновения, визжа тормозами, замирают на сером асфальте, а их водители, ничего не понимая, таращат по сторонам полные недоумения глаза, матерясь и проклиная всё на свете. Отключение двигателей словно бы подчинялось какому-то ритму, и паузы между включениями моторов становились всё длиннее и длиннее.

– Так, неужто уже началось?! – беспокойно оглядываясь по сторонам, сказал Каморин.

– Ты что имеешь в виду? – спросил Шубин, глянув на него.

– В прошлый раз, незадолго перед массовой высадкой дэсов, наблюдались точно такие же эффекты, – ответил Каморин.

– Очень полезная информация, – усмехнулся Шубин. – И что нам сейчас, по-твоему, делать?

– А что тут можно поделать? – сказал Сан Саныч, поглядывая на небо. – Ничего, Володя, тут уже не поделаешь. Можешь бросать свою «тачку», потому что от неё теперь совсем уж не будет проку. Магнитное излучение, которое индуцируют их корабли, размыкает электрические цепи. Так что все эти современные игрушки вроде автомобилей сразу же превращаются в бесполезный хлам. И судя по тому, что паузы между включениями двигателя становятся всё больше, можно судить о том, что флот дэсов находится уже где-то в пределах лунной орбиты. Так что ждать осталось уже совсем немного. Нам бы с тобой оружия какого-нибудь раздобыть не мешало бы. Что там у тебя, кроме пистолета, имеется? – спросил он.

– Да есть кое-что ещё, на кухне, в тайничке, – ответил Шубин.

– Ладно, тут до твоего дома не так уж и далеко – минут за пятнадцать-двадцать доберёмся. Так что давай, вылезай из машины и пошли, – сказал Сан Саныч, с чем они и покинули старый и верный «Крайслер» Шубина, который он видел, скорее всего, в последний раз.

– Слушай, Володя, если у тебя имеются сбережения, то бери их и беги что есть мочи в любой магазин или же на рынок, за консервами. Потому что скоро жрать всем нам будет нечего. Это я тебе точно говорю, – сказал Каморин.

– Ладно, тогда пошли быстрее. Я, как ты понимаешь, денег в банке не держу – у меня всё дома, по укромным уголкам рассовано, – ответил Шубин, прибавляя шаг.

– Вот и хорошо, потому что сейчас уже наверняка ни один банк не работает – по той причине, что у них там всё их электронное оборудование вышло из строя. Так что считай – деньги бедных вкладчиков пропали. Да и, признаться, кому они скоро будут нужны, деньги эти? Оружие и жрачка – вот единственное, что будет людей интересовать, ну и лекарства тоже, но это в меньшей степени… Да ты и сам скоро всё это увидишь, – сказал Сан Саныч, начиная задыхаться от быстрого шага.

– Сан Саныч, знаешь что: ты давай не спеши, иди потихонечку, а я побегу, чтобы успеть. Только ты смотри, никуда не сворачивай, а ещё лучше – жди меня возле того супермаркета, который через дорогу от моего дома. Договорились? – сказал Шубин, глянув на согласно кивнувшего головой Каморина.

– Хорошо, Володя, беги. У нас с тобой в запасе ещё часа три, ну, может быть, четыре. Надо, конечно же, постараться всё успеть купить – и продукты, и свечки, и батареек побольше, – сказал старик, тяжело дыша и опершись рукою о стену дома, остановился с тем, чтобы минуту-другую передохнуть.

Оставив Каморина на углу улицы, Шубин поспешил домой, слыша, как вокруг всё так же визжали тормозами автомобили и раздавался лязг и стук, возникавший при их многочисленных столкновениях. Между машин принялись бегать работники дорожно-постовой службы, свистя остервенело в свои свистки. Кто-то из водителей пытался сигналить, нажимая на клаксоны, но и те отключались одновременно с моторами машин, так что и из этого тоже ничего путного не получалось. Улицы уже были забиты сплошными автомобильными пробками, и хаос и сумятица постепенно нарастали вокруг.

Войдя в квартиру, Шубин первым делом проверил многочисленные свои тайники. Всё, к счастью, было на месте. Поэтому он выгреб из тайников все деньги и, захватив сумки с пакетами, побежал на улицу. Каморин уже дожидался его рядом со стоявшим напротив дома супермаркетом.

– Слушай, – сказал он. – Ты здесь ничего не купишь. Видишь, вон все кассы отключились – народ стоит глазами «лупает», ждут, бедняги, когда снова всё заработает. Так что давай дуй лучше на рынок – там пока что ещё всё можно достать. Да бери только консервы и сухарей как можно больше. Другого ничего не надо. А я пока что пойду, воды в ванну твою напущу, чтобы было что пить первое время, пока мы с тобой не выберемся из города.

– Ладно, Сан Саныч, действуй, – сказал Шубин, отдавая ему ключи от квартиры, а сам побежал дальше.

На рынке, когда он закупал консервы, все вокруг поглядывали на него с недоумением: надо же, никак рехнулся, бедняга, – купил пять ящиков тушёнки, рыбных консервов, бульонных кубиков и прочей подобной же ерунды целую гору. И лишь торговка, отпускавшая ему свой товар, была очень и очень им довольна.

«Как же я всё это поволоку, – думал Шубин. – Надо бы приспособить какую-нибудь тележку или же, на худой конец, найти кого-нибудь, кто помог бы всё это дотащить до дома».

– Слушай, милая, а здесь на рынке можно с кем-нибудь договориться, чтобы помогли мне все эти ящики до дома дотащить? – спросил Шубин у осчастливленной им торговки. На что та, сияя, отвечала, что для хорошего человека, конечно же, она что-нибудь придумает и, кликнув какого-то Ахмета, которым оказался худой и

низкорослый парнишка, по виду то ли узбек, то ли житель какой-то другой среднеазиатской республики, велела тому помочь «хорошему человеку» увезти с рынка его покупки. Ахмет притащил откуда-то большую металлическую телегу и, погрузив на неё купленные Шубиным ящики, спросил:

– Куда ехат, началнык?

– Давай за мной, – сказал Шубин и пошёл с рынка, слыша за спиной голос торговки, призывавший его заходить к ней почаще.

К тому времени, когда Шубин наконец-то вернулся в квартиру, принеся с собой гору консервов, сухарей, свечей с батарейками и ещё многое из того, что могло бы им понадобиться в самое ближайшее время, Сан Саныч успел уже заполнить ванну водой до краёв и наполнял все имевшиеся в доме у Шубина кастрюли, банки, тазы и даже вазы из-под цветов, стараясь запасти как можно больше воды, потому как знал наверняка, что все насосные станции в ближайшее время остановятся, выйдет из строя водопровод, прекратится подача электричества и город останется совершенно беспомощным, лишённым энергии, воды и продовольствия. А те жалкие количества продуктов, что хранились в настоящее время в магазинах и на складах, уже через несколько дней будут разграблены и сметены страдающим от голода и жажды городским населением.

– Слушай, Сан Саныч, я думаю, что надо бы предупредить как можно больше народу, для того чтобы и они тоже успели себе чего-нибудь купить. Мне, честно говоря, было как-то не по себе, когда я пёрся домой со всеми этими покупками, а навстречу мне попадались женщины с детьми или же старики. У меня даже в животе засвербило от того, что они даже не подозревают о том, что должно произойти совсем уже скоро и какая беда всех нас ждёт, – сказал Шубин.

– Что ж, похвальное желание, – отозвался Каморин. – Можешь, конечно же, попробовать, только уверяю тебя, что проку из этого будет немного. Вряд ли тебя кто послушает. Большинство подумает, что ты попросту спятил.

– И всё же я попробую, – сказал Шубин и пошёл по дому, звоня в квартиры соседей, да и попросту предупреждая всех, кто попадался ему навстречу, о том, что необходимо запасаться продовольствием и водой, так как в самом ближайшем времени со всем этим возникнут большие проблемы.

Однако, как он вскоре убедился, Сан Саныч оказался прав. Большинство из оповещённых им соседей вежливо благодарили его, но на этом всё и кончалось – они возвращались к каким-то своим делам, которые казались им более важными в сию минуту. И лишь одна из старушек, заохав, принялась торопливо одеваться для того, чтобы немедленно бежать за покупками.

– Ну как успехи? – спросил у него Каморин, когда он, набегавшись по этажам, снова возвратился в квартиру, на что Шубин, не отвечая ничего, лишь обречённо махнул рукой.

– Я и не сомневался, – сказал Каморин. – Ладно, ты не расстраивайся. Такова уж природа человеческая – отмахиваться от тех, кто печётся о них и желает им добра. Меня, сам знаешь, даже в «психушку» посадили, так что ты ещё, можно сказать, дёшево отделался.

– Хорошо, что мы с тобой будем делать, когда всё это начнётся? – спросил Шубин, сменяя тему разговора.

– Будем сидеть с тобой, как мыши, не высовывая носу. Потому что первое время вокруг будет твориться чёрт знает что. Большая часть населения, конечно же, погибнет. Я уверен, часа через два на Землю высадится целая армия крылатых тварей. Часть из них, надо думать, уже тут, если судить по тому, что произошло в посёлке за институтом. Крылатые – это высшая каста дэсов, вампиры. Они основывают колонии в различных планетных системах, где есть подходящая для их целей планета, а потом уже начинают производить обычных дэсов – «зелёных человечков». Это рабочие особи, как в муравейнике. Они расширяют, обустраивают колонии, превращают их во что-то наподобие фермерских хозяйств. На основе местных видов живых существ «зелёные человечки» проводят селекцию, ведут работы вроде тех, что у нас называются «биоинженерией», создают новые высокопродуктивные породы «скота», следят за поголовьем на «ферме», строят и обслуживают Сеть и так далее. А в случае с Землёй всё обстоит для дэсов значительно проще – им надо будет лишь восстановить уже существовавшую здесь хозяйственную структуру, а не начинать всё на голом месте – с подбора местного биологического вида, подходящего для селекции, и прочих первоначальных работ, связанных с созданием фермерского хозяйства, – сказал Каморин.

– Ясно. Стало быть, нам с тобой только и остаётся, что отсиживаться, покуда всё вокруг не стихнет. А я-то думал, что мы развернём с тобой настоящие боевые действия, будем прорываться с боями, уничтожать противника – одним словом, будем вести себя как настоящие герои, – усмехнулся Шубин.

– Шуточки у тебя дурацкие, Володя. Куда это ты, спрашивается, решил прорываться? Пойми – прорываться некуда! Всё, приплыли, как говорится! Нам с тобой сейчас надо будет думать только о том, как бы уцелеть. Уцелеть и сохранить все бумаги, связанные с Айрапетяном и его лабораторией. Может быть, твоя избранность именно в этом и состоит – быть «Хранителем». Сделать так, чтобы документы эти не исчезли бы безвозвратно, а попали, пускай даже и через сотни лет, в надлежащие руки, к тем людям, которые сумеют воспользоваться ими по назначению, – сказал Каморин.

– Что ж, завидная участь, – отвечал Шубин. – Весь остаток жизни трястись над кипой пыльных бумажонок, ожидая того часа, когда наконец вдруг появятся те, кто сумеет воспользоваться ими, как ты говоришь, «надлежащим образом».

– Ладно, каждому своё. Нам же с тобой необходимо будет продержаться недели две-три, пока высадившиеся дэсы не успокоятся, не насосутся как следует крови и не нажрутся мяса, а там уж и поглядим. Просто всё это время вокруг будет твориться сплошной кошмар, а потом, когда появятся «зелёные человечки» – рабочие дэсы, тогда всё внешне вроде бы и успокоится. Это будет означать, что Сеть ими уже восстановлена, хозяйство налажено и те, кто останется в живых, снова ничего не будут помнить о произошедшем. В домах появится свет и вода, и магазины заработают, машины снова поедут, и всё как будто вернётся на круги своя. Ведь поголовье должно находиться в пригодных для жизни условиях – от этого зависит качество конечного продукта. Но это-то и будет самым страшным, потому что будет означать то, что Сеть вновь воссоздана, – сказал Каморин.

– Честно говоря, я плохо всё это понимаю. Сеть, ты говоришь, будет воссоздана, но мы, бедняги, не будем об этом ничего ни знать, ни помнить, так, будто её и нет вовсе. Прости меня, Сан Саныч, я помню всё, что ты мне рассказывал в прошлый раз, и про восприятие, и про прочие моменты, но всё равно не укладывается это в моей голове – как это она будет существовать где-то рядом и в то же время мы о ней ничего не узнаем? Чушь какая-то. Просто загадка для вывихнутых мозгов, – проговорил Шубин, и по всему видно было, что он действительно раздосадован этим своим непониманием.

– Сеть большинство наших сограждан сможет увидеть лишь когда дэсы станут похищать их для того, чтобы смонтировать её из человеческих тел, а затем латать людскими же телами бреши, возникшие в её структуре. Ведь человеческие существа для дэсов – не что иное, как запасные части для ремонта, и не более того. А сама Сеть находится в таком сегменте времени, куда нам, жалким существам из трёхмерного мира, доступ закрыт. Вот потому-то никто и не знает о её существовании ничего. Я ведь тебе уже говорил о том, что дэсы, в отличие от нас, могут перемещаться во времени в любом направлении, куда им вздумается, а корабли их – не что иное, как своеобразные машины времени, – ответил Сан Саныч.

– Час от часу не легче, – сказал Шубин. – Следовательно, с ними и впрямь не справишься. Ведь они всегда могут ускользнуть от нас в прошлое или будущее.

– Так оно, собственно, и есть. Но одна относительно удачная попытка всё же была сделана человечеством. Ведь сумели мы уничтожить прежнюю колонию дэсов, ту, что базировалась у нас на Земле, и я, откровенно говоря, думал, что дэсам пришёл конец, но, как видно, ошибался, – сказал Каморин.

– Интересно было бы знать, сколько же всего их, этих дэсов, и где их постоянное обиталище, откуда они вообще берутся? – спросил Шубин.

– Этого не знает никто. В прошлом мы пытались получить подобную информацию, но так ничего и не сумели узнать. Одно только известно – что они, словно зараза, расползаются по нашей вселенной и присутствуют практически везде, где есть высокоорганизованная органическая жизнь, которую дэсы могут использовать в своих целях. Это какая-то совершенно чуждая нам форма жизни, порождённая чёрт знает каким космическим фактором, в чёрт знает какой вселенной, но, конечно же, ни в коем случае не Господом Богом. Они – продукт какого-то совершенно иного мироздания, которое может привидиться только в дурном сне, но самое ужасное во всей этой ситуации то, что всё это происходит со всеми нами наяву. Одним словом, мне иногда кажется, что всё то, что происходит на нашей планете, – не что иное, как диверсия против Господа Бога, коли Им создан был сей мир, а мы, как сказано в Писании, – одно из любимейших Его творений, – сказал Каморин.

– Хреново, – отозвался Шубин. – И впрямь, если призадуматься, то действительно некуда бежать. Но я предупреждаю тебя, Сан Саныч, что не буду отсиживаться тут, дожидаясь, пока меня сожрёт какая-нибудь крылатая сволочь. Я точно тебе говорю: перед тем как они меня достанут, я успею отстрелять достаточное число этих зелёных ублюдков.

– Да я и сам бы не прочь пострелять. Думаю – руки ещё не разучились управляться с оружием, да и глаза ещё кое-что видят. Только вот что я тебе скажу, Володя: проще всего, наверное, сейчас было бы поступить именно так, как ты предлагаешь, но я считаю, что это не что иное, как капитуляция. Подумай: то, что ты собираешься сделать, есть проявление бессилия. Ведь тем, что ты откроешь по ним пальбу, ты как бы хочешь доказать самому себе, что якобы вовсе их не боишься и готов встретиться с ними в открытом бою. Хотя на самом деле этот твой поступок будет продиктован самым обычным страхом, который ты подобным вот образом пытаешься подавить, подавить даже путём самопожертвования. Потому что ты и чувствуешь, и знаешь, что будет проще – покончить со всем этим кошмаром одним махом, нежели стараться по-настоящему противостоять пришельцам, стараться отыскать хотя бы какой-нибудь, но выход в этой безвыходной ситуации. Вот этого ты и боишься по-настоящему и хочешь отгородиться смертью от подобной жуткой и непосильной ноши, – сказал Каморин.

Шубин сидел молча, уставясь в пол, и о чём-то напряжённо размышлял. По всему было видно, что Сан Саныч верно угадал и настроение Шубина, и те подспудные его мысли, что до поры до времени, скорее всего, были неясны и ему самому. Поэтому сейчас Шубин и молчал, прекрасно понимая, что тут не отделаешься какой-нибудь простой словесной бравадой. Он вдруг с какой-то удивительной ясностью ощутил то, что от всего, что он сейчас сделает и скажет, зависит очень многое – зависит и его, Шубина, судьба и жизнь, и судьбы миллионов других, совершенно ему неизвестных людей. И тех, что живут сейчас где-то с ним рядом, которых он, может быть, никогда и не узнает вовсе, и тех, что ещё даже и не рождались на свет. Поэтому прошло минуты две, прежде чем он поднял на Каморина глаза и сказал:

– Да, Сан Саныч, ты прав, я боюсь! Очень боюсь, если уж быть точным!

– Это нормально, – ответил Каморин. – На то ты и живой человек, Володя, чтобы бояться. Давай-ка лучше забаррикадируем окна чем-нибудь. Я и сам понимаю, что это ни от чего не спасёт, если что, но, с другой стороны, кто их там знает, этих дэсов. Ведь сам знаешь, Володя: «подальше положишь – поближе возьмёшь»!

И они принялись перетаскивать бывшую в квартире мебель, стараясь загородить ею окна так, чтобы по возможности скрыть от посторонних глаз то, что творилось в комнатах. Когда с этим было покончено, Сан Саныч придирчиво осмотрел арсенал, извлечённый Шубиным из тайника в кухне, проворчав, что к такому количеству оружия не мешало бы иметь и патронов побольше. Но, в общем-то, он остался доволен увиденным, и было от чего: помповое ружьё, две «Сайги» – одна нарезная, другая с гладким стволом, старый, с потёртым прикладом «Калашников», два пистолета «Макарова», пистолет «Стечкина» и даже громадный американский «Кольт-Питон» – составляли «коллекцию» Шубина.

– Ну что ж, неплохо! Есть чем отстреливаться при случае. Только, дай-то Бог, чтобы не пришлось, – сказал Каморин, проверяя затвор у автомата. – Но, с другой стороны, хотелось бы знать, откуда у простого майора милиции такой запас стрелкового оружия? Ну-ка, потрудитесь ответить, товарищ Шубин? – усмехнулся он.

– Да как вам сказать, товарищ полковник? Всё как-то само собою к рукам приставало, а потом – глядь, а его вон, оказывается, сколько понабралось! – шуткою на шутку отвечал Шубин.

– Слушай, давай-ка глянем с тобой в телевизор, пока свет не вырубило, – сказал Сан Саныч. – Сейчас ведь как раз должны быть новости. Может быть, и скажут что-нибудь о дэсах? По времени их корабли вот-вот должны появиться в земной атмосфере.

– Сейчас поглядим, – ответил Шубин, включая приёмник, по экрану которого сразу же с шипением поползли полосы. Но потом, словно бы пульсируя, начало пробиваться какое-то изображение, не имевшее, судя по всему, отношения к тем событиям, которые, по словам Сан Саныча, должны были произойти на Земле в ближайшие часы. Это, по всей видимости, был спортивный репортаж, потому что стоявший на фоне заполненного болельщиками стадиона комментатор с микрофоном, лицо которого то словно бы тонуло в недрах хрипящего и темнеющего экрана, то выныривало из мерцающей и постоянно перемещающейся по экрану сыпи, брал у кого-то, облачённого в спортивный костюм, интервью, из которого, конечно же, ни слова не было слышно – всё тонуло в заливавшем экран хрипе и шипении. Но тем не менее было хорошо заметно, что как комментатором, так и его собеседником владеет явное и плохо скрываемое ими беспокойство. То один из них, то другой с нервным любопытством поглядывал на небо, где, судя по всему, и находился тот отвлекавший их внимание предмет. А потом, то ли случайно, то ли потому, что у оператора не выдержали нервы, но камера, вдруг дёрнувшись, уставилась куда-то вверх, в небеса, и на мерцающем экране Шубин увидел пять огромных, сверкавших на солнце дисков, висевших в небе над стадионом.

– Они? – только и спросил он у Каморина.

– Они, «родимые»! – вздохнув, ответил Сан Саныч.

Хотя изображение на телевизионном экране и оставляло желать лучшего, но тем не менее Шубин сумел разглядеть, как все висевшие над стадионом диски, один за другим, выпустили в атмосферу клубы голубоватого пара, вырвавшегося из той части их корпусов, которую условно можно было бы назвать «днищем».

– Уравнивают давление внутри своих тарелок с тем, что снаружи, – сказал Каморин, тоже пристально вглядывавшийся в экран.

А затем в «днищах» дисков появились круглые отверстия, вероятно служившие люками, и из них словно бы посыпались многочисленные и кажущиеся на расстоянии мелкими фигурки, распахивающие в свободном падении крылья и начинающие стремительное планирование в сторону заполненных людьми трибун. Зрители, находившиеся на стадионе, повскакали со своих мест, выкрикивая что-то и приветственно размахивая руками. Может быть, им казалось, что они стали свидетелями какого-то спортивного праздничного мероприятия, в котором принимали участие то ли парашютисты, то ли дельтапланеристы, которые должны приземлиться на зелёном газоне стадиона, как это и было, вероятно, предусмотрено «сценарием праздника». Вряд ли хотя бы кто-нибудь из них догадывался о том, что на самом деле означает появление в небе над стадионом этих сиявших в солнечных лучах дисков. Но совсем скоро, в считанные мгновения, крылатый рой обрушился на трибуны, заполняя собою всю чашу стадиона, и началось то, что иначе, как «резнёй», назвать было невозможно. Тысячи крылатых упырей, набрасываясь на заметавшихся в панике людей, рвали своими похожими на акульи зубами живую человеческую плоть, впиваясь в горла своим жертвам и разом перекусывая не только мышцы и кровеносные сосуды, но и шейные позвонки. Так что уже через несколько минут повсюду на трибунах валялись обезглавленные, бьющиеся в конвульсиях трупы и лилась потоками кровь, которую те из дэсов, которым не удалось пока что схватить никого из обезумевших от ужаса зрителей, жадно слизывали прямо со ступенек стадиона и залитых кровью пластиковых скамей. В возникшей на стадионе давке люди, бросившиеся к выходам, принялись теснить друг друга, что, конечно же, было «на руку» дэсам, вырывавшим из толпы одного за другим тех несчастных, что оказывались к ним ближе остальных. Часть зрителей, поддавшаяся общей панике, хлынула с трибун на поле стадиона, где они становились для дэсов ещё более лёгкой поживой, так что скоро всё поле, словно бы ковром, было покрыто трепещущими кожистыми крыльями, скрывавшими тот ужас, что творился под их сенью. Потом на экране мелькнула крупным планом ощерённая схожими с пилою зубами морда дэса, изображение дёрнулось, качнулось – вероятно, это дэс набросился на оператора, а затем камера, надо думать, повалилась наземь, потому что на экране возникло изображение когтистых, покрытых зелёной чешуёю лап, сверху полилась и закапала какая-то красная жидкость, а затем изображение совсем исчезло, так – будто кто-то то ли отключил, то ли сломал камеру.

– Ну что, видал? – спросил Каморин.

– Да, ужас да и только, – ответил Шубин, которого замутило от увиденных им только что кадров.

– А ведь такое скоро будет твориться повсеместно, – сказал Сан Саныч. – Не удивляйся, если через некоторое время и у тебя под окнами начнётся такая же бойня. Они ведь сейчас будут стремиться отожраться, тем более что наша кровь им пока непривычна – это новый и желанный для них продукт. А всё новое, как ты знаешь, кажется более привлекательным, чем старое. В этом дэсы похожи на нас, людей, но, к сожалению, этим сходство, пожалуй, и исчерпывается.

– Ты, Сан Саныч, не знаешь, что это был за стадион? – словно бы пребывая в задумчивости, проговорил Шубин.

– Не знаю, да и какое сейчас это уже имеет значение. Думаю, что там уже всё кончено. Если кто и остался в живых, то всего лишь несколько десятков человек, да и те вряд ли когда оправятся от пережитого ими шока, – отвечал Каморин.

– Я всё же так и не могу поверить, что мы все родились на белый свет лишь для того, чтобы служить пищей этим омерзительным тварям, – сказал Шубин.

– Мало того, они ещё и в немалой степени поспособствовали тому, чтобы мы возникли как биологический вид в его современной форме, – ответил Каморин. – Можно сказать, подгоняли нас под те стандарты, которые им необходимы, так чтобы им было «повкуснее да посочнее». Конечно же, это неприятно осознавать, но тут, Володенька, никуда не денешься. Факты таковы, какими являются. А против фактов, ты это, как «мент», должен знать, – не попрёшь.

– У меня, Сан Саныч, всё внутри переворачивается, когда я об этом думаю. Знаешь, это даже не чувство унижения, а что-то, чему я просто не могу подобрать названия. У меня такое ощущение, как будто у меня отнялись ноги, да и всё тело вместе с ними, а сам я словно бы сжимаюсь в комок, который только и мечтает о том, как бы поскорее ему уменьшиться настолько, чтобы исчезнуть, раствориться, превратившись в ничто, – лишь бы больше не иметь отношения к этому созданному дэсами ужасу, частью которого являюсь и я помимо моей воли, – сказал Шубин, поднимая на Сан Саныча глаза с застывшим в них совершенно потерянным выражением.

– Это страх, Володя, страх! Это из-за него тебе кажется, будто бы всё тело у тебя отнялось; из-за него тебе хочется забиться, словно бы мыши или, на худой конец, таракану, в какую-нибудь щёлку, только бы не видеть и не слышать больше ничего. Потому что мозг твой отказывается принимать реальность, в которой тебе уготовано столь жалкое место. Но всё же попробуй взглянуть на эту ситуацию иначе. Подумай о том, что не один лишь человек находится в подобном положении. Ведь когда ты ешь бифштекс с кровью, ты не задумываешься о печальной участи коровы, из которой он приготовлен, и которую мы точно так же вырвали из общего контекста природы, изменив её сообразно нашим человеческим потребностям, так, чтобы бифштекс, в который она должна превратиться, тоже стал бы для нас «повкуснее да посочнее». А ведь и с нами дэсы проделали нечто подобное, – сказал Каморин.

– Вот видишь, – ответил ему Шубин. – Стало быть, и в этом мы с ними схожи.

– Да, схожи – как схожи могут быть биологические виды, паразитирующие на жизнях других живых существ, – сказал Сан Саныч.

Подойдя к забаррикадированному окну, Шубин сквозь оставленную на подобный случай щёлку выглянул на улицу. Повсюду он увидел стоявших большими группами людей, вглядывавшихся в синее безоблачное небо, в котором висели, зловеще отсвечивающие на солнце, гигантские диски. Помимо них над городом летало большое количество таких же дискообразных летательных аппаратов, но гораздо более мелких размеров. Подойдя к другому окошку, Сан Саныч тоже заглянул в щёлку и сказал:

– Эти большие диски, скорее всего, – транспортные корабли, а те, что поменьше, мы прежде называли «летающими тарелками». На них обычно перемещались экипажи, состоявшие из двух-трёх дэсов. Сетевые техники, например, всегда пользовались подобными кораблями. Очень удобная, надо сказать, штука. Неплохо было бы захватить одну такую «тарелочку» для собственных нужд. Вот бы мы показали тогда дэсам, где раки зимуют!

– А ты умеешь ими управлять? – спросил Шубин у Сан Саныча, отрываясь от своей импровизированной «амбразуры».

– Имею, как говорится, лишь общие представления, но думаю, что это не очень сложно. В своё время Коростылёв Андрей сумел отбить у дэсов несколько подобных аппаратов. Они помещались в Жуковском, в одном из ангаров. Там он мне кое-что показывал, и я думаю: коли уж возникнет подобная необходимость, то я как-нибудь сумею справиться с управлением, – ответил Сан Саныч.

Тем временем диски, висящие над городскими кварталами, стали один за другим выпускать из своего нутра клубы голубоватого пара, а затем из них, в точности так, как это было и на стадионе, «посыпались» устремившиеся к земле крылатые фигурки. Их было такое множество, что казалось, будто весь воздух заполонили парящие тела. Создавалось впечатление, что это гигантские зелёные снежинки, вырывающиеся потоками откуда-то из глубины висящих в небе дисков, несутся с высоты сюда, вниз, торопясь осесть на серый асфальт улиц и заполнить собой всё свободное городское пространство. Люди, стоявшие группами и наблюдавшие за висящими в поднебесье дисками, по-разному реагировали на происходящее. Часть из них в испуге покинула свои места и побежала куда-то, вероятно стремясь найти убежище, но основное число наблюдателей всё так же оставалось стоять на месте и, задрав головы, следить за тем, как приближается к ним ужасная и неминуемая смерть. А затем, когда дэсы наконец-то достигли земли, вновь разыгралась трагедия, в точности походившая на ту, что случилась на стадионе, с одной только разницей: это устроенное дэсами побоище Шубин с Сан Санычем видели воочию, а не на поминутно гаснувшем экране телевизора.

– Не могу, Сан Саныч, сейчас пойду и буду по ним палить до тех пор, пока хватит патронов, – чуть ли не со слезами проговорил Шубин.

– Только посмей сделать хотя бы один шаг, и я сам подстрелю тебя, – ответил ему Сан Саныч и для большей убедительности подтянул поближе к себе автомат. – Ты что, дуралей, неужто не понимаешь того простого факта, что сегодня лишь мы с тобой знаем об истинном положении вещей? У нас с тобой имеются бесценные документы, в которых содержится решение проблемы дэсов. Только мы с тобой знаем, где находятся соединения из лаборатории Айрапетяна, из-за которых в том институте и приключились все эти безобразия. Я уверен, что и вирус тоже, наверняка, там. Судя по тому, что ты мне рассказывал, там практически весь набор из того, что синтезировал Георгий Суренович в своей лаборатории. И ты хочешь вот так просто, из-за каких-то эмоций, всё пустить под откос? – сказал Каморин.

– А ты видел, что там творится? – кивнув на окно и скрипя зубами, отозвался Шубин.

– Видел! Я не только это видел, а ещё кое-что и похлеще, – ответил Каморин. – Но только я понимаю ту меру ответственности, которая на нас с тобой возложена, и поэтому не собираюсь участвовать ни в каких авантюрах. Я намерен пересидеть с тобой здесь всё то время, пока на улицах не закончат бесноваться эти чёртовы упыри, а потом, каким-нибудь образом, пробиваться в институт для того, чтобы найти там тот ящик с заветными склянками, в которых и заключена погибель всех дэсов.

– Ты, Сан Саныч, говоришь об ответственности, которая на нас якобы кем-то возложена, но я, к сожалению, не вижу того, кто мог бы на меня её возложить, – ответил ему Шубин. – Если ты имеешь в виду Господа Бога, то где он? Где наш Бог, почему он не защитит нас сегодня, когда по всей планете идёт кровавая резня, когда ежеминутно тысячами гибнут и старые, и малые?

– Вот для того, чтобы они не гибли больше никогда, мы сейчас и должны делать то, что можем сделать только мы с тобой. Это, пойми меня, и есть та миссия, что бывает возложена на человека. И если ты видишь, что есть задача, которую никто, кроме тебя, решить не в силах, то, стало быть, задача эта поставлена перед тобой либо Господом Богом, либо Провидением, либо Вселенской Силой – это как кому больше нравится. Но только знай: если ты не попытаешься решить её, это будет означать только одно – что ты не в ладах с собственной судьбой и вообще зря появился на свет. А сейчас, пожалуйста, бери ружьё, пистолет, бери что хочешь и давай, иди на улицу, «проявляй чудеса героизма». Я тебя не держу больше. Иди, если ты такой дурак! – сказал Каморин и, отвернувшись от Шубина, улёгся на стоявший в комнате диван, скрипнувший под ним своими пружинами.

– Ладно, Сан Саныч, я понимаю то, о чём ты мне говоришь, но просто я уже не могу верить во все эти россказни, связанные с возложенной на человека кем бы то ни было ответственностью, после того, что увидел и узнал сегодня. Это настолько вопиющая и гадкая несправедливость, что я и говорить об этом не в силах, – сказал Шубин и, уронив голову на руки, заплакал.

Встав с дивана, Каморин подошёл к нему и стал его успокаивать, гладя, словно ребёнка, по голове.

– Перестань, перестань, не надо так убиваться. Это всё ты себе только придумал насчёт несправедливости. Не нам с тобой обо всём этом судить, – говорил он. – Просто я думаю, что и Богу нашему порою приходится нелегко, вот мы и обязаны, в меру своих малых сил, делать то, на что он нам указывает. Это и есть возлагаемая на нас миссия.

И постепенно Шубин действительно успокоился. Он уловил в словах, сказанных Сан Санычем, большой и тайный смысл. В нём словно бы ниоткуда стали возникать мысли, которых он раньше в себе никогда не обнаруживал, но в то же самое время мысли эти были и простыми, и убедительными. Он почувствовал, что Сан Саныч прав, хотя бы даже и в том, что сегодня лишь они двое являются хранителями тех знаний, от которых действительно зависит судьба целой планеты. И то, как будет поступать в будущем он – простой майор Шубин Владимир Алексеевич, – зависел сейчас весь последующий ход событий, из которых и будет слагаться история Земли и всего обитающего на ней Человечества. Ему вдруг стало совершенно ясным то, что в равной степени это зависело и от того выбора, который делает каждый из живущих либо живших на Земле людей. Что жизнь, дарованная всем нам Богом, – это не просто некий выпавший по счастливой случайности шанс, а задача, поставленная перед человеком его судьбою, и от того, как станет он её решать, зависит порою так много, что порой человек и сам не может того увидеть, потому как оно не умещается в его слабом, нацеленном на более прозаические вещи сознании.

Постепенно, по истечении нескольких часов, шум и истошные крики за окнами стали стихать. Вероятно, большинство дэсов, закончив кормёжку, возвратилось в свои висящие высоко в небе гигантские убежища для того, чтобы, отдохнув и набравшись сил, назавтра появиться снова. Сумерки, тихие и уже по-летнему тёплые, опустились на город, и Шубин вспомнил о том, каким ярким и безмятежным было начало этого дня, словно бы наполненного обещанием безмятежной радости и покоя, когда вплотную приблизившееся лето заставляет тебя думать лишь о чём-то простом и хорошем, что только ещё ждёт тебя впереди – о предстоящем отдыхе и связанных с ним мелких радостях, о поездке на юг, о тёплом море, о ежевечерних закатах над ним, или же о деревенском утре где-нибудь в Костромской или же Владимирской области, мглистая предрассветная тишина которого нарушается лишь мычанием коров, что гонит на пастбище пощёлкивающий кнутом в прохладном ещё воздухе пастух, – и о многом другом, теперь уже навсегда ушедшем и из его жизни, и из жизней всех тех несчастных людей, которых жестокий рок в одночасье превратил в «поголовье».

Когда на улице совсем стемнело, он осторожно глянул сквозь заветную щёлку в окно, но почти ничего не сумел разглядеть, так как повсюду разлит был кромешный и безмолвный мрак, нарушаемый лишь шарившими по земле лучами мощных прожекторов, что вырывались из корпусов медленно плывших над застывшим от ужаса тёмным городом металлических дисков.

ГЛАВА 9

ПОБЕГ

Эта первая ночь, пришедшая на землю после нашествия, была полна тревог, ужаса и боли. Страх, сковавший людей, был настолько силён, что лишал их возможности думать о чём бы то ни было, кроме того, что завтра наступит такой же полный воплощённых кошмаров день, когда самые близкие и дорогие тебе люди, ради которых ты только и живёшь на свете, станут жертвой прожорливой, не знающей ни к кому сострадания орды, что обрушилась на Землю откуда-то из поднебесья. Всё произошло именно так, как и предрекал Каморин: в домах погружённого в ночь города не стало ни воды, ни электричества, и миллионы людей, мучимые жаждой и голодом, укрывающиеся в домах, понемногу начинали понимать, что им уже неоткуда ждать помощи. Лишённые информации о происходящем, они лишь ещё больше поддавались панике, которая заставила многих из них этой же ночью либо свести счёты с жизнью, либо совершить попытку покинуть города, находящиеся во власти дэсов, что привело лишь к ещё большим людским потерям, по той причине, что дэсы тщательно контролировали пространство не только вокруг больших и малых городов, но даже и тех населённых пунктов, где находилось достаточное для создания приемлемой, с их точки зрения, кормовой базы количество населения.

Ни Шубин, ни Каморин, конечно же, не сомкнули той ночью глаз. Прислушиваясь к каждому шороху, раздававшемуся из-за стены, каждому звуку, доносившемуся с улицы, они не расставались с оружием и были готовы в любую минуту применить его, если того вдруг потребовали бы обстоятельства. Несколько раз, вглядываясь сквозь заветную щёлку в царившую за окнами темноту, Шубин становился свидетелем тому, как дэсы вели ночную охоту за припозднившимися прохожими либо теми, кому не посчастливилось почему-либо оказаться на улице в столь поздний и зловещий час. Несчастные, снедаемые страхом люди, пробиравшиеся вдоль стен со всевозможными предосторожностями, попадали внезапно в столб света, вырывающийся из днища парящего над домами диска. И в ту же минуту на них обрушивалось сразу же несколько сидевших по карнизам, точно гигантские стервятники, дэсов, которые наперебой рвали друг у друга из когтей, раздирая на части и пожирая ещё живую, бьющуюся в их смертельных объятиях жертву. Один такой случай произвёл на Шубина особенно тягостное впечатление. Он увидел внезапно попавшую в круг света, отбрасываемый прожектором, семью из соседнего подъезда, которую Шубин неплохо знал, так как гараж, в котором ещё только сегодня утром помещался его видавший виды «Крайслер», соседствовал с их гаражом. Вероятно, они надеялись, воспользовавшись темнотой, ускользнуть из города, не отдавая себе отчёта в том, с какой ужасной опасностью им придётся иметь дело. Шубин успел разглядеть напряжённое и испуганное выражение на их лицах, с которым они вглядывались в обступивший их со всех сторон мрак, внезапно сменившийся вспышкою яркого, иссиня-белого света. Двое детишек-дошколят, прильнув в испуге к матери, обхватили её своими маленькими ручонками, а отец семейства, выронив из рук большой чемодан с какими-то пожитками, попытался было заслонить их собою, выхватив из-за пояса большой кухонный нож, но он не успел и опомниться, как на них шквалом налетело несколько дэсов. Раздался звонкий, полный боли детский крик, затем закричала мать, и тут всё стихло, свет погас, и было только слышно, как, щёлкая и стрекоча, ссорятся между собою дэсы из-за окровавленных кусков мяса, валявшихся на мостовой.

Но вот наконец-то наступило утро нового дня, который должен был принести новые жертвы, новую боль и страдание миллионам людей. Ни телевидение, ни радио не работали, и, судя по тому, как вольготно чувствовали себя пришельцы, чьи диски по-прежнему без помех и не встречая никакого сопротивления носились в атмосфере планеты, можно было сделать вывод о том, что наши армейские подразделения либо разбиты, либо, в лучшем случае, парализованы и лишены возможности сопротивляться.

Шубин с Сан Санычем попытались наладить небольшой коротковолновый приёмник, который, по счастью, оказался у Шубина запрятанным куда-то в кладовку вместе с остальным, как казалось когда-то, ненужным хламом. Тут, конечно же, пригодились закупленные вчера Шубиным на рынке батарейки, и приёмник вдруг ожил, застрочил и захрипел своим пыльным динамиком, и эти хрипы, которые в иное время не вызывали бы в Шубине ничего, кроме досады и раздражения, сейчас показались ему чуть ли не чудесной музыкой. Шубин принялся вертеть круглую ручку настройки приёмника, шаря по волнам эфира в надежде услышать хотя бы какую-нибудь радиостанцию, но приёмник лишь свистел и похрипывал ему в ответ, перепрыгивая с волны на волну. Но вот среди шумов пустого эфира Шубину почудился слабый, еле различимый человеческий голос, и он, замерев, стал миллиметр за миллиметром прокручивать ручку настройки, стремясь добиться, насколько это было возможно, такого звучания, при котором хотя бы что-нибудь можно было бы разобрать. В какое-то мгновение ему показалось, что он потерял ту неуловимую волну, на которой звучал этот долгожданный голос, и его с головы до пят словно иглою пронзило отчаянием так, что даже пот мелкими капельками выступил у него на лбу. Дрожащими пальцами он снова стал крутить ручку, моля Бога о том, чтобы ему удалось снова нащупать эту ускользнувшую было волну с почудившимся ему на ней голосом, и через несколько секунд голос, показавшийся ему сперва призрачным, зазвучал вновь. Как оказалось, трансляцию эту вела какая-то отдалённая радиостанция, расположенная где-то за Уральским хребтом.

– Помогите, помогите, – говорил голос. – Все вокруг погибли! Помогите! Я остался один! Помогите, я остался один! На нас напали неизвестные существа! Население всего города уничтожено! Помогите!.. – и так продолжалось довольно долго. Вероятно, этот несчастный, укрывшийся в каком-то убежище, всё ещё надеялся на то, что хотя бы кто-нибудь услышит его и придёт на помощь. Он, скорее всего, так и не понял того, что беда, от которой он искал спасения, взывая о помощи, пришла не только в его небольшой городок, население которого, скорее всего, было полностью уничтожено дэсами, а была поистине глобальной катастрофой, последствия которой никто сейчас не сумел бы ни оценить, ни предугадать.

– Просто чудо, что тебе удалось поймать его передатчик – ведь по идее ни он, ни твой приёмник работать не должны. Ну хорошо, я ещё могу допустить, что там, откуда ведётся эта передача, уже нет кораблей дэсов – они разлетелись, и образовалась свободная от электромагнитного излучения зона, в которой наше земное оборудование снова начало работать. Но здесь-то у нас их до чёртовой кучи. Так почему же заработал твой приёмник? – сказал Сан Саныч.

– Не знаю, – ответил Шубин. – Может быть, несмотря на то, что диски всё так же кружат у нас над головой, возник какой-то коридор, по которому и прошли радиоволны.

– Что ж, вполне может быть, – сказал Сан Саныч. – Жаль только, что эту идею уже некому проверить, а то она вполне могла бы сослужить нам добрую службу.

– Слушай, Сан Саныч, а почему военные никак не реагируют на произошедшее? Что, у них тоже всё поотключалось что ли? Ведь у них везде предусмотрены дублирующие системы на случай выхода оборудования из строя, – сказал Шубин, продолжая вращать ручку приёмника в надежде на то, что, может быть, ещё кто-нибудь прорвётся через волны пустого эфира.

– Конечно же, всё поотключалось, – ответил Каморин. – Под влиянием той частоты, которую излучают установки на кораблях дэсов, накрывается вся электроника, а электрические цепи размыкаются в местах соединений за счёт того, что возрастает сопротивление в контактах. Так что в рабочем состоянии, наверное, только и осталось, что стрелковое оружие, да и ещё кое-что из артиллерии.

– Ну вот и фигачили бы по ним из каких-нибудь зениток, – сказал Шубин. – Того и гляди, сбили бы пару-тройку этих «летающих сараев». Всё же было бы легче.

– Может быть, где-нибудь и стреляли по ним и даже сбили несколько штук – мы-то ведь об этом ничего не знаем, – сказал Каморин, кивнув в сторону молчаливого, с погасшим экраном телевизора. – Но только это не решает проблемы. Выход из строя одной-двух тарелок не может нанести большого вреда дэсам, тем более, когда подобная армада кружит вокруг Земли. Тут необходимо решать проблему в корне. Надо искать какой-то иной выход, потому что прямое противостояние нам ничего хорошего не сулит. У нас нет того вооружения, которое способно было бы одолеть технику дэсов. Это всё равно что с луком и стрелами выступать против армии, вооружённой современным оружием.

– Слушай, а ведь при правильном повороте дел и «лук со стрелами» могут принести немало пользы, – сказал Шубин, заметно оживясь.

– Вполне может быть, особенно если ты Иван-царевич, а невеста твоя – Царевна-лягушка, – усмехнулся Каморин.

– Нет, ты меня только послушай, – явно загораясь от какой-то пришедшей ему только что в голову мысли, сказал Шубин. – Ты ведь слышал об индейцах Амазонки, которые смазывают наконечники своих стрел ядом кураре?

– Слышал, конечно же. Ну и что из этого? Мы что, будем с тобой охотиться на дэсов при помощи отравленных стрел? – спросил Каморин.

– Да нет же, нет. Про отравленные стрелы я сказал так, для примера. Просто мне вдруг показалось, что тут можно проследить явную аналогию. Вы ведь в прошлый раз уничтожили целую популяцию дэсов при помощи одного лишь вируса – если я не ошибаюсь? – спросил Шубин.

– Всё правильно, ты не ошибаешься. Тем более что я тебе об этом уже много раз говорил, – отвечал Каморин, всё ещё не понимая, к чему он клонит.

– Так вот же решение проблемы! Тогда вашему Коростылёву пришлось пожертвовать собой для того, чтобы заразить этим вирусом поступавшую в Сеть кровь. Это и вызвало среди дэсов эпидемию, а затем и массовую их гибель. Правильно? – сказал Шубин.

– Правильно! – ответил Каморин и ворчливо добавил: – Слушай, Володька, ты мне голову не морочь, говори по-человечески: в чём тут дело и что за такие чудесные аналогии пришли тебе в голову?

– Ну как ты, Сан Саныч, не видишь простого решения? Ведь Коростылёв добровольно отправился в Сеть только потому, что у вас не было возможности к прямому и массовому контакту с дэсами. А у нас с тобой такая возможность сейчас есть. Их ведь сотни тысяч, если не миллионы, высаживаются ежедневно на нашу планету во время кормёжки, а потом все возвращаются обратно в свои «летающие курятники». А там, надо думать, теснота – ещё та. Наверняка сидят друг у друга на головах. Это первое! Теперь – второе! Ты мне только что сам говорил, что изо всего нашего вооружения только и осталось способным к работе, что стрелковое да артиллерийское оружие. Вот тебе «яд кураре и стрелы»: вирус и, допустим, те же патроны от «калаша», начинённые вирусом. Ведь если попытаться как следует, по уму, обстрелять какую-нибудь «стайку» дэсов, то я тебе гарантирую, что эпидемия среди них начнётся очень скоро и все они передохнут – «за милую душу»! – сказал Шубин.

– Хорошо, допустим, – согласился Каморин. – Только где мы с тобой возьмём вирус? Ведь ни я, ни ты наверняка не знаем, есть ли он в тех оставшихся в институте склянках. И потом – до института ещё необходимо добраться. А на чём мы с тобой туда поедем – на палочке верхом?

– Ох, Господи! Сам ведь ты мне вчера ещё говорил, что нам необходимо прорываться в институт как раз за этими склянками. Что же ты сегодня пошёл на попятный? – спросил у него Шубин.

– Я и не отказываюсь от своих слов. Просто нам с тобой для начала необходимо решить проблему с транспортом, а затем уже думать об остальном. Иначе ведь оно всё так и останется – сотрясением воздуха. А мысль, я не спорю, хорошая! Отличная, я бы даже сказал, мысль! Только тут тоже есть некоторые вопросы. Во-первых, допустим, мы с тобой достали склянки. Где и как мы будем начинять патроны их содержимым? Ведь, насколько я знаю, всё это далеко не безопасно. Так что к тому времени, когда работа будет завершена, мы с тобой запросто можем обратиться в каких-нибудь монстров, и тогда уже некому будет палить по дэсам. Но и это ещё не всё. Предположим, что там, в институте, можно будет создать соответствующие условия и проделать все манипуляции с патронами довольно аккуратно. Но где у нас с тобой гарантия, что вирус не погибнет после выстрела? Ведь сам знаешь, как сильно нагревается пуля во время полёта, так что боюсь, никакому вирусу не выдержать подобной температуры, – сказал Каморин.

– Всё может быть – и условий для работы на месте не окажется, и вирус погибнет от нагрева пули. Но я, честно говоря, не вижу ничего другого, что мы с тобой могли бы реально сделать. И пускай я, как ты говоришь, – «Избранный» или же «Хранитель», но только мне совсем не улыбается сидеть вот так, словно крыса в норе, вздрагивая от всякого шороха. Тем более когда знаешь, что возможен выход из того ужасного положения, в котором мы все очутились. А насчёт вируса можешь не беспокоиться. Существуют ведь летающие шприцы, которыми стреляют из ружей, и ничего с их содержимым страшного не происходит – оно не перегревается и прекрасно действует при попадании в цель, – сказал Шубин.

– Да, существуют летающие шприцы. Только дело в том, что ими стреляют не из автоматов Калашникова, а из простеньких однозарядных ружьишек. Так что здесь патроны от автомата не подойдут – нужно что-нибудь, что летит не с такой сумасшедшей скоростью, а «не спеша и потихоньку». Тогда, я не спорю, с вирусом ничего не произойдёт, – согласился Каморин.

– Стало быть, мы с тобой расковыряем автоматные патроны и отсыплем из них лишнего пороху, чтобы летали не так быстро, или будем использовать дробовики, где в патронах вместо дроби будет порошок, содержащий вирус. Это, я думаю, не хуже «Калашникова». Представляешь, какая будет зона поражения одним патроном? Сразу, одним выстрелом, сумеем заразить не менее десятка дэсов, – сказал Шубин. – В общем, Сан Саныч, если захотеть, то всё можно устроить. Тем более что у нас просто нет другого выхода, да и я больше вот так отсиживаться не желаю.

– Ладно, будем считать, что ты меня почти убедил, – согласился Каморин. – Но раз так, то давай думать, как нам всё это осуществить. Нам с тобой надо продумать хотя бы приблизительный план действий. Разобьём всё по пунктам и попробуем шаг за шагом всё задуманное выполнить. А там посмотрим, что получится. Что с тобой поделаешь – видно, такая у тебя натура – не можешь не лезть на рожон.

Шубин вытащил из письменного стола несколько листов бумаги и, протянув их Каморину, сказал:

– На, пиши, конторская душа, если тебе без составления плана никак нельзя, а я пойду посмотрю лучше, чего бы мы могли с тобой поесть.

– Да на кой чёрт мне твои бумажонки? Ты лучше не ерепенься, а послушай, что я предлагаю. Только, давай уговор: не заводись с пол-оборота, а постарайся меня понять, – сказал Сан Саныч.

– Хорошо, излагай свои соображения. Я ведь человек сговорчивый, конечно же, если меня как следует уговорить, – ответил Шубин, готовясь слушать.

– Нам с тобой сейчас всё равно никак до института не добраться по той простой причине, что ехать не на чем, а пешком туда идти неделю, да и то навряд ли дойдёшь, – начал Каморин. – Ведь сам сегодня видел, что за окном творится – сожрут в одну минуту так, что и ойкнуть не успеешь. Но, откровенно говоря, скоро и здесь, в квартире, будет небезопасно. Они, дэсы, ведь не дураки, и когда корма на улице им станет не хватать, они примутся по домам шарить. Другое дело, что в квартиры они не станут сотнями набиваться и всегда, если, конечно же, повезёт, можно будет отстреляться от пары-другой упырей. Поэтому я и думаю, что нам с тобой необходимо хотя бы пару деньков ещё подождать. К тому времени, я надеюсь, эти крылатые уроды наплодят уже достаточное число обычных рабочих дэсов, посажают их в «летающие тарелки» и отправят трудиться на благо и процветание их бесовской расы. Вот тут у нас с тобой и появится реальный шанс захватить тарелку. Тем более что они навряд ли будут к этому готовы. Ну а коли мы обзаведёмся тарелкой, то многие наши проблемы отпадут сами собой. У нас сразу же развяжутся руки, и мы таких дел сумеем наворотить, что никаким дэсам и не снилось! – сказал Каморин.

– Хорошо, пускай так, – согласился Шубин. – Но каким образом мы сумеем её захватить? Тарелки эти ведь будут носиться в воздухе.

– Ещё не знаю, – ответил Каморин. – Но уверен, мы обязательно что-нибудь придумаем. Ведь дэсы в ближайшее время начнут монтировать Сеть, и им понадобится большое количество живого материала. Так что они должны довольно много времени проводить на земле. Тут-то мы с тобой их, если повезёт, и подкараулим.

– Замечательный план, – сказал Шубин. – Ну а если не подкараулим? Что ты тогда предлагаешь делать?

– Значит, будем действовать по обстоятельствам и постараемся выживать всеми доступными способами, – отвечал Каморин.

На этом они пока что и решили остановиться, тем более что Шубин и сам понимал – ничего хорошего не выйдет из того, если он, поддавшись эмоциям, выскочит на улицу, паля во все стороны из своего оружия. И несколько упырей, которых он, конечно же, сумеет подстрелить, будут совсем не тем результатом, которого можно было бы добиться – сложись всё так, как предполагал Сан Саныч. Поэтому Шубин и отправился в кухню, где, вскрыв пару банок с тушёнкой, разложил её по тарелкам и, присовокупив к ней ещё и несколько маринованных огурцов и белые сухари, попытался изобразить нечто наподобие завтрака. Ни чая, ни кофе из-за отсутствия электричества наши затворники, разумеется, не могли себе позволить, поэтому и довольствовались простой водой, зная, что у многих миллионов людей, уцелевших во вчерашней бойне, нет и того скудного пропитания, которое, по счастью, было у них.

После того как с импровизированным завтраком было покончено, Шубин снова продолжил свои наблюдения за улицей, прильнув к щёлочке, что, по существу, и была их единственной связью с окружающим миром. Улица и всё прилегающее к дому пространство были пусты, и лишь в нескольких местах он увидел принятые им вначале за кучи окровавленного тряпья фрагменты человеческих тел, что были недоедены обожравшимися живой плотью дэсами. Диски, всё так же висевшие высоко в воздухе, сегодня уже не сверкали на солнце, потому что оно пряталось за слоем плотных облаков, и поэтому они казались тяжёлыми, громадными и словно бы сделанными из тусклого, серого свинца. Дэсов пока что не было видно – наверное, они ещё отсыпались в своих летающих убежищах, а может быть, занимались тем, что «плодили», по словам Каморина, рабочих особей, тех, что скоро должны были приступить к строительству Сети.

Единственными живыми существами на пустой, словно бы вымершей улице были бродячие собаки, что стаей жили за гаражами у самой городской окраины, неподалёку от трамвайного круга, расположенного рядом с огромным лесным массивом, к которому примыкал этот квартал. Собаки бегали между человеческих останков, рвали куски окоченевшего мяса и глотали их вместе с пропитанными засохшей кровью лоскутами одежды тех несчастных, что нашли здесь, под окнами Шубинской квартиры, свой ужасный конец. Грызшиеся между собой из-за каждого куска, что удавалось урвать то одной, то другой из них, собаки внезапно, все разом, в страхе рванули в сторону, поджав хвосты, а затем, отбежав на, как им казалось, безопасное расстояние, остановились и стали пристально вглядываться во что-то на противоположном конце улицы, готовые в любое мгновение сорваться с места и броситься наутёк. Шубин попытался разглядеть то, что так напугало бродивших под его окнами дворняг, но ограниченный обзор, как он ни пытался, не позволял ему этого сделать. Однако через минуту-другую это существо само появилось в поле его зрения, а собаки, жавшиеся к стоявшим на помойке мусорным бакам, исчезли во мгновение ока так, словно бы их и впрямь «ветром сдуло». И Шубин увидел, как из-за угла дома появляется передвигавшееся вразвалку, обросшее густой бурой шерстью отвратительного вида создание, в котором он сразу же узнал оборотня, как две капли воды похожего на одного из тех, что удалось ему «завалить» во время ночного боя в институте. Выйдя на площадку перед домом, оборотень, задрав голову, принялся принюхиваться, водя чёрным своим носом из стороны в сторону, словно бы ловя запахи, плывущие по воздуху, а затем, уставясь в сторону окна, за которым прятался Шубин, ощерил огромные жёлтого цвета клыки и, ощетинив вставшую на холке дыбом шерсть, завыл глухо и угрожающе.

– У нас, кажется, гости, – глянув на Сан Саныча, шепнул Шубин, и тот, подойдя к другому окну, тоже принялся высматривать сквозь щёлку то, что творилось на улице.

– Оборотень, – шепнул он в ответ. – В лаборатории Айрапетяна во время создания основного вируса как промежуточный результат получили вирус, который подобным образом может трансформировать генотип человека. Но главное состоит в том, что набор нуклеотидов этого вируса является полной копией одного из фрагментов ДНК дэсов.

– Не знаю, полной копией чего он является, но мне кажется, что эта тварь притащилась сюда не случайно. Её, скорее всего, послали сюда для того, чтобы разыскать меня, – сказал Шубин. – И я более чем уверен, что у дэсов с оборотнями имеется какая-то связь вроде телепатической, потому что те, с которыми я уже встречался, явно действовали по чьему-то наущению.

– Меня это не удивляет, – ответил Каморин. – Я думаю, ты и сам понимаешь, что всё произошедшее в институте не случайно. Им необходимо было вычислить и обезвредить тебя, потому что дэсы, без сомнения, опасаются чего-то, что связано именно с тобой. Независимо от того, являешься ты «Хранителем» или же нет. В любом случае, ты для них словно бельмо на глазу.

Тем временем из-за угла дома вслед за оборотнем появилось ещё две фигуры, в которых Шубин не без труда узнал своего внезапно исчезнувшего начальника Серёгу, сопровождаемого его «свояченицей» Марианной – той самой, что несколькими днями раньше, выпрыгнув из окна институтской приёмной и махнувши на прощание хвостом, исчезла в ночном, окружавшем институтский корпус лесу. Оба они заметно переменились с той поры, как Шубин видел их в последний раз. Тела их сейчас выглядели более массивными, чем прежде, да к тому же они заметно горбились, отчего казалось, будто руки у них висят, словно у обезьян, – ниже колен. Те части их тел, что были свободны от одежды, больше похожей на лаково отблёскивающие чёрные корсеты, были покрыты зелёной чешуйчатой кожей, сквозь которую местами пробивалась клочковатая тёмная шерсть. Так что если бы не лица, сохранявшие знакомые Шубину черты, он наверняка и вовсе не признал бы их. О чём-то между собой переговариваясь, они стали пристально глядеть на окна Шубинской квартиры, и тут Шубин ощутил, как словно бы вновь вспыхнул у него в мозгу тот самый, исчезнувший было пару дней назад голос, неизвестно откуда появлявшийся среди его мыслей.

«Ну что, Шубин, допрыгался? Чувствуешь, сучонок, что время твоё пришло! Мы знаем, что ты здесь, и тебе никуда от нас не деться!» – гнусно рассмеявшись, проговорил голос.

Шубин вопросительно взглянул на Сан Саныча, и тот, утвердительно кивнув головою, шепнул:

– Я тоже всё слышу…

«Ну и что же из того, что ты слышишь, старый козёл? Сидел бы лучше в своём «дурдоме» – может быть, целее был. А так сегодня же сожрут тебя вместе с твоим бывшим заместителем…» – начал было голос, но Каморин не дал ему договорить. Не долго думая, он выбил стекло дулом автомата, с которым не расставался, и двумя короткими очередями, неожиданно для Шубина, уложил обоих пялившихся на окно незваных посетителей. Те, словно бы тряпичные куклы, обмякнув, повалились на землю, а бурый оборотень, которому тоже досталось свинца, взревев и припадая на правую переднюю лапу, вперевалку кинулся наутёк, исчезнув за углом дома. Трупы мнимых Серёги и его «свояченицы» тут же стали покрываться зелёно-жёлтыми пузырями, из-под них поползла тёмная жижа, и скоро на асфальте только и осталось, что два похожих на чёрные лаковые корсеты костюма, застывшие в густеющей на глазах луже.

– Всё, Володя, нам с тобой нельзя здесь больше оставаться, – сказал Каморин. – Давай сюда какой-нибудь рюкзак и сваливаем отсюда!

– А куда мы с тобой денемся? Сам ведь говорил, что идти некуда? – спросил Шубин.

– Ладно, будем прятаться по подвалам или ещё где, – ответил Сан Саныч. – Даст Бог, как-нибудь продержимся. Так что давай-ка лучше клади продукты в рюкзак, чтобы хватило на первое время.

И Шубин с Сан Санычем принялись поспешно складывать продукты и патроны в старый защитного цвета вещмешок, который оставался у Шубина ещё со службы в армии. Так что через какие-то пятнадцать минут оба они, увешанные оружием, фляжками и бутылками с водой, осторожно вышли из дому, держа на изготовку автомат с дробовиком и, озираясь по сторонам, готовые каждое мгновение нажать на курок, шаг за шагом стали продвигаться вдоль стены. Но тут с плоской крыши дома, распахнув кожистые, оранжево-жёлтые в просвечивающем сквозь них солнце крылья, сорвался и полетел дэс, вероятно коротавший ночь на крыше и не успевший вчера вечером вовремя вернуться в один из висевших над городом дисков. Намерения его были более чем понятны: он, распахнув ощетинившуюся многочисленными и острыми, словно бритва, зубами пасть, нёсся к ним, оглашая воздух громким стрекотанием, хорошо слышным в разлитом вокруг безмолвии, в котором застыл город от непережитого пока ещё им ужаса. Поэтому Шубин с Сан Санычем, не сговариваясь, вскинули своё оружие и наперебой открыли стрельбу. Первым же выстрелом из своего дробовика Шубин снёс дэсу крыло – в воздух мелкой пылью полетели брызги и осколки раздробленной кости, а крыло, точно бы сорвало со своего места, и оно, смятой тряпкой, упало вниз, опустившись неподалёку от утратившего способность к полёту и рухнувшего на землю дэса. Вращая своими огромными и чёрными глазами, в которых Шубин не сумел разглядеть ничего, кроме ненависти и жажды убийства, дэс пополз по направлению к ним, всё так же оглушительно стрекоча и пощёлкивая. Но Каморин, припав к прикладу, послал ему прямо в голову ещё одну очередь, от чего зелёная голова дэса раскололась, будто спелый арбуз. В воздухе резко запахло серой, и дэс, пятная асфальт вокруг себя синей своей кровью, застыл на месте. Тело его так же, как несколькими минутами раньше тела «Серёги» с «Марианной», стало сжиматься прямо на глазах, покрываясь зловонными пузырями, которые, лопаясь, истекали отвратительной жижею, почти сразу же застывающей, словно чёрная смола. Не теряя времени даром, Шубин с Сан Санычем бросились за угол и увидели то, что должно было, по словам Каморина, разрешить все их проблемы – стоявшую на пустыре летающую тарелку, ту, на которой и прилетели за Шубиным мнимые Марианна с Серёгой.

ГЛАВА 10

ПОИСКИ РЕШЕНИЯ

Оказалось, что Каморин неплохо помнил полученные им в уже несуществующем прошлом уроки по управлению летательным аппаратом дэсов – те, что когда-то были преподаны ему погибшим Коростылёвым. Но как бы там ни было на самом деле, тарелка послушно взмыла вверх и, оставляя далеко внизу под собою город, оказавшийся во власти дэсов, помчалась вон из Москвы туда, где, по их расчётам, должен был находиться институт. Глядя вниз сквозь круглые иллюминаторы, Шубин видел серые ниточки дорог, опутывающие лежащие под ними зелёные поля, и пробирающиеся сквозь густые лесные массивы, укрывающие собою землю. Порою солнце, появившееся наконец-то из-за облаков, вдруг ярким бликом слепило глаза, отражаясь либо в медленных, тянущихся на многие километры реках, либо в стоячей воде прудов и озёр, разбросанных то тут, то там. Совсем скоро местность, в которую напряжённо вглядывался Шубин, показалась ему знакомой, и он вдруг действительно увидел крохотное здание института, расположившегося посреди большого лесного отрога, сквозь который к институту вела узкая дорога, по которой Шубину довелось в последние дни проехать уже не раз. Он указал Каморину на светлую коробочку институтского корпуса, располагавшегося справа от них, и Каморин, поколдовав над пультом управления тарелкой, повёл аппарат вниз по какой-то замысловатой траектории. Скользнув несколько раз влево и вправо, на манер «падающего листа», тарелка зависла над украшенным фонтаном институтским двором, а затем медленно, гудя работающими в машинном отсеке генераторами, опустилась на устилавший институтский двор розовый гравий, тут же захрустевший под её непомерным весом.

Здание института показалось Шубину вымершим. Все окна на нём, несмотря на тёплую погоду, были плотно затворены, а входная дубовая, со стеклянными окошечками дверь, которую Шубин принялся было дёргать за массивную бронзовую ручку, блестевшую от множества прикосновений, оказалась запертой изнутри.

– Бог его знает, что здесь могло приключиться, – сказал Шубин, обращаясь к стоявшему с ним рядом Каморину. – Может быть, и тут побывали дэсы. Ведь в посёлке за институтом, всего через пару километров отсюда, вообще не осталось ни одной живой души – лишь несколько счастливцев сумели сбежать от этой орды.

Он ещё сильнее затряс двери так, что те даже загрохотали своими дубовыми створками, и грохот этот гулко разнёсся по пустому и тёмному институтскому вестибюлю. Но и эта его попытка осталась без ответа. Шубин стал обходить институт по периметру, отмечая про себя, что нигде не видно явных признаков борьбы. Все подходы к институту были чистыми, нигде не было ни луж крови, ни выбитых окон, и даже то окно директорской приёмной, через которое ускользнула Марианна, было уже кем-то заботливо заколочено досками. Подойдя к нему, Шубин попытался оторвать одну из досок, но та оказалась приколоченной на славу, так что Шубин, едва не сорвав себе ногти на руках, выругался и отказался от этой затеи.

– Что ты мучаешься? – сказал Каморин и, стукнув прикладом, выбил окно, расположенное рядом с заколоченным. – Запомни: самые простые решения, как правило, самые эффективные! – усмехнулся он, но тут, в ответ на звон разбившегося стекла, из глубины института прозвучал выстрел, и Шубин с Сан Санычем чудом сумели избежать заряда дроби, хлестнувшего по оконному переплёту.

– Эй там, герои! Это я – Шубин Владимир Алексеевич! Вы меня сейчас убьёте, если будете палить из окна! – крикнул Шубин, прижавшись спиной к стене.

– Знаем мы, какой ты Шубин, – раздался из окна чей-то голос. – Таких «Шубиных» мы уже видывали прошлой ночью. Так что только высунься, гад, я тебе сейчас же башку снесу.

– Не знаю, кого вы тут видели, но это действительно я! Позовите сюда Олега Ивановича – мне с ним переговорить надо, – снова крикнул Шубин, хоронясь за стеной рядом с оконным проёмом.

Какое-то время за окном хранили молчание, а затем всё тот же голос произнёс:

– Слушай, ты, Шубин, а откуда у тебя взялась эта тарелка? Сменял, что ли, на свой драндулет?

– Нет, не сменял. Просто подстрелил двух упырей – тех, что ею управляли, а драндулет в Москве остался, застрял где-то в пробке на улице. Принимается такое объяснение? – сказал Шубин.

За окном снова немного помолчали, а потом уже другой голос, в котором Шубин узнал голос Олега Ивановича, проговорил:

– Послушайте, кто бы вы там ни были, вы должны понимать наше недоверие. И если вы действительно Шубин Владимир Алексеевич, то потрудитесь нам это каким-нибудь образом доказать. А иначе, я боюсь, что у нас с вами никакого разговора не получится.

– Хорошо, Олег Иванович. Скажите, что я должен сделать, и я попробую доказать вам, что это действительно я, – снова крикнул Шубин в сторону окна.

– Не знаю даже, что вам и предложить, – отвечал прятавшийся по ту сторону разбитого окна Олег Иванович. – Назовите какие-нибудь детали произошедших здесь у нас событий, о которых мог действительно знать настоящий Владимир Алексеевич.

– Ладно, Олег Иванович, вот вам деталь. Помните того охранника, что уехал со мной в посёлок осматривать дом вашей Полины Карповны? Всё сетовал на то, что уже не может даже и узнать свою зазнобу – Надежду Фёдоровну, по той причине, что во внешности её произошли разительные перемены, о которых вы знаете. И единственное, что выделяло её из числа тех пяти несчастных ваших сотрудников, сидевших в боксе, – это голубые бусы, которые он называл «бусиками». Помните вы это или нет? Это было в самом начале, утром, когда я только приехал к вам и мы вместе отправились осматривать бокс с пострадавшими, – спросил Шубин, которому неизвестно почему пришли вдруг на ум эти «голубые бусики», которые он действительно видел на шее одного из находившихся в боксе монстров.

– Про «бусики» помню, они и мне слегка резанули слух, но даже не знаю, достаточное ли это доказательство, – нерешительно отозвался Олег Иванович. – Меня, признаться, тоже смущает тот «экипаж», на котором вы к нам сегодня явились. Потому что, скажу вам откровенно, вчера с утра у нас уже побывало несколько «гостей», прибывших на подобном же аппарате. Причём «гостей», с которыми мы вовсе не желали бы встречаться впредь.

– Олег Иванович, уверяю вас, что вчера в Москве, да, вероятно, не в ней одной, было намного страшнее, чем здесь у вас. Вчера мы все пережили начало настоящего нашествия на нашу планету жутких тварей, от которых пострадало огромное число наших с вами сограждан. Нам двоим, можно сказать, повезло, а сегодня утром нам к тому же удалось отбить вот эту летающую тарелку, на которой мы и прибыли к вам, – сказал Шубин, стараясь говорить так, чтобы голос его звучал как можно более убедительно.

– Не знаю, не знаю, насколько страшно было там у вас в Москве, но у нас тут погибло ещё четверо наших сотрудников, так что сами понимаете – мы ни с кем более не собираемся шутить, – ответил Олег Иванович, всё ещё пребывающий в сомнении. – Кстати, а кто этот второй товарищ, прибывший с вами? – спросил он.

– Это Каморин Александр Александрович, мой прежний начальник, тот, кто многое знает о лаборатории Айрапетяна. Я вам о нём говорил перед тем, как должен был встретиться с ним. А сейчас так получилось, что, по счастью, мы оказались вместе.

– Да, кажется, что-то припоминаю. Что-то такое вы мне действительно говорили, – отвечал из-за стены Олег Иванович, и по тону его Шубин догадался, что он уже колеблется и почти что готов поверить Шубину.

– Олег Иванович, если вам мало этих доказательств, то вот вам ещё одно. Я думаю, оно-то должно вас убедить. Помните те документы, которые попали к вам вместе с оборудованием?

– Конечно, помню. Часть из них должна была оставаться у вас…, – начал было Олег Иванович.

– Вот о том я и говорю. Документы эти у меня с собой, я могу их вам продемонстрировать. И если бы я был не настоящий Шубин, а дэс, то откуда, спрашивается, они могли бы у меня взяться? – спросил Шубин.

– Ну, вы могли бы, к примеру, забрать их у настоящего Шубина…, – попытался рассуждать Олег Иванович, но Шубин перебил его:

– Олег Иванович, вам не кажется, что это слишком сложно? Столько суеты и только лишь для того, чтобы обмануть кучку перепуганных людей, прячущихся в каком-то стоящем посреди леса институте? Посудите сами, вы ведь умный человек – ну на кой мне, будь я дэсом, это было бы нужно? Для того чтобы сожрать вас? Но тут, в нескольких десятках километров, – Москва с её десятимиллионным населением, где дэсам более чем достаточно пищи. Так спрашивается – какого чёрта мне так стараться? – сказал Шубин.

– Не знаю, что вам и ответить, – сказал Олег Иванович. – Может быть, у вас есть какие-нибудь иные, далеко идущие цели, из-за которых вы сюда к нам и явились?

– Бросьте, Олег Иванович, мы с вами попусту теряем драгоценное время, потому что мы прибыли к вам сюда действительно по важному делу, и может так статься, что только мы с вами и сможем найти выход из той ужасной ситуации, в которую мы все попали, – ответил ему Шубин.

– Хорошо, покажите ту часть документов, которая должна быть у вас, и я вам поверю, – сказал Олег Иванович, и по голосу его Шубин понял, что он почти вплотную подошёл к окну.

– Вот, пожалуйста, держите. Тут и оригиналы, и копии, которые я снял с них у нас в управлении, – сказал Шубин, покопавшись у себя в рюкзаке и протягивая в проём окна пачку бумаг.

В наступившем молчании было слышно, как за окном Олег Иванович поспешно перебирает бумажные листы, стараясь удостовериться в том, что это именно те документы, что несколькими днями ранее были им переданы Шубину. А затем голос его, в котором зазвучало неподдельное облегчение, произнёс:

– Да, Владимир Алексеевич, теперь я почти полностью уверен, что это вы. Так что давайте, рискнём. Мы сейчас откроем вам входную дверь, только постарайтесь не обижаться на то, что нам ещё какое-то время придётся держать вас на мушке.

– Годится, – ответил Шубин. – На мушке так на мушке.

И они с Камориным пошли назад, ко входной дубовой двери института.

В институтском вестибюле, куда они вошли с улицы, царил плотный полумрак, но тем не менее Шубин сразу же отметил про себя, что все следы того кровавого ночного боя, в котором он принимал не последнее участие, уже исчезли, и если бы не обвалившиеся местами мраморные плиты и следы от пуль, пятнающие стены вокруг, то вообще трудно было бы представить себе тот плотный огонь, что вёлся здесь обороняющимися в ту ночь. Однако же от намётанного Каморинского глаза не укрылись все эти детали.

– Ого, а тут, надо сказать, неплохо порезвились, – усмехнулся он. – Небось, твоя работа?

– Да было дело, пришлось пальнуть пару раз по сторонам, – ответил Шубин.

– Если бы не Владимир Алексеевич с его знаниями и мастерством, который и помог нам организовать оборону института, то я навряд ли имел бы сегодня возможность беседовать с вами, – в своей несколько витиеватой манере вступил в разговор Олег Иванович, вышедший в сопровождении ещё нескольких вооружённых сотрудников института для того, чтобы встретить их.

Шубин, пожав ему руку, тут же представил их с Камориным друг другу, и они, миновав уже хорошо знакомый Шубину коридор, прошли в кабинет к Олегу Ивановичу, в котором, по их милости, оказалось ещё одно выбитое окно.

– Разрешите предложить вам чаю, – сказал Олег Иванович. – У нас ведь, вы знаете, своя подстанция, так что электричество будет, покуда хватит топлива, а потом, вероятно, придётся жечь костры, – усмехнулся он.

– Не только разрешу, а просто потребую у вас, чтобы мне налили чаю и как можно больше, – отозвался Шубин. – Мы с Александром Александровичем в последнее время пили одну лишь холодную воду, так что очень хочется чего-нибудь горячего.

– У нас, слава Богу, пока что с этим всё в порядке. На институтском складе есть кое-что из продуктов, поэтому, учитывая то, что нас здесь не так уж и много, с месяц продержаться будет можно. Ну а там уж что-нибудь придумаем, – сказал Олег Иванович. – Жаль, конечно, что связь совершенно не работает. Всё отключилось, так что мы даже и не до конца себе представляем, что же на самом деле произошло.

– Ох, «блажен не ведающий», как говорится, – ответил Шубин. – Вчера произошло то, что не привидится и в страшном сне.

И он принялся рассказывать Олегу Ивановичу о том, что довелось ему увидеть и узнать за прошедшие сутки. Он рассказывал довольно долго – и про дэсов, и про нашествие, и про ферму, которая когда-то, а в сущности, не так давно, существовала на Земле; о Коростылёве, о Сан Саныче и о том, что дэсы, скорее всего, явились сюда вновь для того, чтобы восстановить своё разрушенное десять лет тому назад хозяйство и вновь воссоздать Сеть. И о «Серёге» с «Марианной», явившимися за ним сегодняшним утром, – благодаря чему у них с Камориным и оказалось столь чудесное средство передвижения, отличное от его старенького «Крайслера», – тоже рассказал Шубин. Всё, о чём рассказывал он, конечно же, в иной ситуации выглядело бы невероятным, и ему, так же как в своё время Каморину, уготована была бы известная судьба. Но сегодня, после того, что именно и Олегу Ивановичу, и прочим сотрудникам его института довелось за прошедшие несколько дней пережить и повидать своими глазами, никто из них ни на минуту не усомнился в рассказе Шубина.

– Одного только не понимаю: при чём тут мой институт? Ведь вся возня, устроенная вашим «милейшим» начальником, Сергеем Анатольевичем, началась именно здесь, в наших, можно сказать, стенах? – сказал Олег Иванович.

– Я надеюсь, что здесь она и закончится, – ответил Шубин. – Видите ли, Олег Иванович, в чём дело. Те реактивы, что попали сюда к вам вроде бы случайно, на самом деле представляют для всей популяции дэсов крайнюю опасность. Фактически сегодня это единственное оружие, при помощи которого мы в состоянии вести с ними реальную борьбу. Они, вероятнее всего, давно уже отслеживали те пути, по которым «наследство» Айрапетяна должно было попасть в ваш институт, и, конечно же, им необходимо было предпринять что-то, что могло бы нейтрализовать его. Для того здесь и появилась эта красавица – Марианна. Она, будучи вашей секретаршей, была в курсе всех происходивших в институте событий. Я более чем уверен, что те несчастные ваши сотрудники, погибшие в боксе, явились для дэсов экспериментальным материалом, на котором они проверяли действенность реактивов и то, насколько хорошо они сохранились. Причём не забывайте, что им необходимо было всё рассчитать так, чтобы действовать чужими руками, по той причине, что любой контакт с созданным в лаборатории Айрапетяна вирусом мог иметь для всей их популяции непоправимые последствия, как то и произошло около десяти лет тому назад.

– Ох, просто не укладывается в голове, и, конечно же, в подобное просто невозможно поверить. Но, как говорится, от фактов никуда не деться. Всё это действительно имело место, чему мы все, к моему прискорбию, были свидетелями и участниками. Но вот что меня смущает, Владимир Алексеевич – если дэсы всё же начали своё вторжение, то, стало быть, они больше не опасаются тех реактивов, что хранятся здесь, у нас в институте? – задал он резонный вопрос.

– Вполне возможно, – ответил Шубин. – И это, конечно же, было бы самым ужасным изо всех возможных допущений. Но вторжение могло начаться преждевременно даже и по той простой причине, что их многочисленная колония просто-напросто проголодалась. Я не думаю, что они в состоянии перевозить на своих кораблях количество продовольствия, достаточное для того, чтобы прокормить подобную орду. Вы просто не представляете, Олег Иванович, сколько же их высадилось в одной только Москве – наверняка не менее миллиона. Так что если им не удастся в ближайшее время восстановить Сеть, то я боюсь, что через несколько дней они просто-напросто уничтожат всё население на планете, а потом уже полетят дальше.

– Ну и как вы предполагаете действовать? – спросил Олег Иванович. – Есть у вас на сей счёт какие-нибудь соображения?

– Соображения, конечно же, есть, да вот только мы с Сан Санычем пока что не знаем, насколько реально воплотить их в жизнь, – ответил Шубин. – Можно сказать, во многом это будет зависеть и от вас.

– Вы ведь знаете, Владимир Алексеевич, я всегда готов сделать всё, что только в моих силах, и в силах моих сотрудников, – сказал Олег Иванович.

– Хорошо, тогда я думаю, нам надо будет уточнить некоторые обстоятельства. Первое: можете ли вы обеспечить безопасность при работе с реактивами для того, чтобы исключить возможность несчастного случая, подобного тому, что произошёл здесь у вас в прошлый раз? Второе и, наверное, самое главное: имеются ли у вас специалисты, способные разобраться с теми соединениями, что попали к вам сюда из лаборатории Айрапетяна? Если да, то могли бы они классифицировать их, для того чтобы можно было понять, где же, в какой склянке содержится тот вирус, который нам столь необходим, а при необходимости ещё и организовать работу по синтезу этих соединений? – спросил Шубин.

– Что касается безопасности проведения работ, то здесь я могу вам ответить однозначно – это не проблема. Мы обладаем достаточно хорошим оборудованием и спецсредствами, такими как герметические костюмы, которые в состоянии полностью изолировать исследователя от изучаемого материала в том случае, если материал этот токсичен либо представляет иную опасность для жизни. В отношении же специалистов – должен вас огорчить. Мы в нашем институте, хотя и занимались проблемами генетики, но они носят несколько более прикладной характер, нежели те работы, что проводил этот ваш Айрапетян. Поэтому вряд ли наши специалисты смогут в данном случае быть полезны. Тем более что, как вы знаете, сейчас практически никого из них нет на месте, и где они, живы или же нет после тех событий, что произошли вчера, сказать трудно, – сказал Олег Иванович.

– Да, что называется – «приплыли», – сказал Шубин, невесело повесив голову. – Ну что скажешь, Сан Саныч? Что будем делать дальше? А то ты всё больше в молчанку играешь?

– Я думаю, что есть выход из этого положения, – ответил Каморин, до этого и впрямь отмалчивавшийся. – Имеется один специалист, лучше которого и не сыскать, только вот ехать за ним далеко, – усмехнулся он.

– Ну и что же, слетаем, если надо, – отозвался Шубин, кивнув головой в сторону двора, имея в виду стоявшую там тарелку. – Только, дай Бог, чтобы с ним было всё в порядке, и был бы он живой.

– Да мы уж с тобой позаботимся о том, чтобы оказался жив, – ответил Каморин, поднимаясь со стула, на котором сидел. – Давай, собирайся, – бросил он Шубину, а затем, обращаясь к Олегу Ивановичу, сказал:

– Вы же, уважаемый Олег Иванович, позаботьтесь о том, чтобы к тому времени, когда мы вернёмся, оборудование ваше было бы на ходу, да и костюмы эти герметические подготовьте и проверьте как следует. Потому что мы к вам и вправду такого специалиста привезём, что просто не хотелось бы ударить перед ним в грязь лицом. Очень уж уважаемый человек – академик.

– И кто же это, если не секрет? Я, признаться, со всеми академиками, что работают в нашей области знаний, поддерживаю прекрасные отношения, поэтому вполне может статься, что это мой хороший знакомый, – сказал заинтригованный Камориным Олег Иванович.

– Ну, это уж вряд ли! – усмехнувшись, ответил Каморин. – А зовут его просто – Айрапетян Георгий Суренович.

Шубин с Камориным вышли из здания института и, поспешно пройдя к стоявшей посреди двора тарелке, разместились в отсеке для экипажа. Расположенные под полом кабины генераторы взвыли, отзываясь на прикосновения Каморина к кнопкам и рычагам на пульте управления, и тарелка медленно, словно бы пробуждаясь от недолгого сна, стала подниматься в воздух. А затем, когда верхушки деревьев остались далеко внизу, Сан Саныч взялся за какой-то рычаг слева от себя и стал медленно передвигать его вперёд.

– Сейчас отправимся с тобой в прошлое за Айрапетяном, – сказал он и добавил: – можешь, кстати, не пялиться в иллюминатор – ничего интересного пока что не будет.

И действительно, за бортом висевшей в воздухе тарелки ничего примечательного не происходило, если не считать ритмичной смены света и тьмы да серого серебрящегося тумана, заполнявшего постепенно всё пространство снаружи.

– Так, кажется, достаточно. Я думаю, что мы с тобой уже прибыли, – сказал Каморин и, оставив рычаг, нажал на какую-то кнопку.

Туман за бортом стал рассеиваться, и постепенно проступило небо с размазанными по нему лёгкими облаками, отсвечивающими розовым светом идущего на закат солнца. Из чего Шубин и заключил, что они непонятным образом переместились из утра в давно уже минувший вечер неизвестно какого года. Глянув вниз, он увидел знакомый ему пейзаж – всё тот же лес и дорогу, ведущую к институту, но института, каким они его только что оставили, внизу под ними не было. Вместо него Шубин разглядел большую строительную площадку с кучами земли, вероятно оставшимися после рытья котлована, штабелями досок, кирпичом, валявшимся повсюду, и возвышавшимся надо всем этим хаосом, словно вбитый в землю гвоздь, башенным краном.

– Что же, Володя, поздравляю тебя с прибытием в прошлое, – сказал Сан Саныч, глянув в иллюминатор. – Нам сейчас с тобой надо подумать, как бы связаться с Айрапетяном. Сам понимаешь, что твой мобильник здесь не работает.

– А если мы снова снизимся и попробуем позвонить из прорабской бытовки? Там ведь обязательно должен быть телефон, – предложил Шубин.

– Ага, и перепугаем всю смену – вон тех работяг! – сказал Каморин, кивнув в сторону лежащей внизу стройплощадки.

Глянув вниз, Шубин увидел, что возле крана собралось изрядное число народа, и все они, как один, задрав головы, смотрели вверх на висевшую над стройплощадкой тарелку.

– Ну и перепугаем слегка – что из того? – усмехнулся он.

– Ты, Володя, не учитываешь героического характера нашего рабочего класса, – рассмеялся Сан Саныч в усы. – Он хотя и испугается поначалу, зато потом так огреет тебя дрыном по башке, что белый свет покажется не мил. Так что нас с тобой в лучшем случае отправят если и не в больницу, то в местное отделение милиции за незаконное проникновение на стройку, а тарелку «втихаря» растащат на куски и сдадут в металлолом.

– Ладно, можешь предложить что-нибудь получше – предлагай. У меня же пока что других вариантов нет, – сказал Каморин, подумав, что Сан Саныч, конечно же, прав и, скорее всего, так оно и будет, сунься они сейчас туда, вниз, на стройплощадку.

– Знаешь что, давай-ка прогуляемся с тобой, пролетимся раз-другой над Москвой, чтобы ты хотя бы отсюда, с высоты, увидел, какая она была когда-то красавица. Ведь такой ты её уже не помнишь, – сказал Сан Саныч, и тарелка, сорвавшись с места на огромной скорости, рванулась вправо, в сторону мерцающего светлого зарева, всё ярче разгоравшегося на фоне темнеющего на глазах небосвода, туда, где лежала Москва, ещё не пережившая ни той первой «Большой Жатвы», о которой рассказывал Шубину Сан Саныч, ни вчерашнего второго «Нашествия», уже успевшего унести сотни тысяч человеческих жизней.

Огромная круглая чаша города, сияя алмазной россыпью неисчислимых огней, словно бы вдруг возникла прямо под их летательным аппаратом, способным, казалось бы, с немыслимой скоростью преодолеть любое расстояние. Шубина поразило отсутствие ощущения ускорения внутри кабины, но Каморин объяснил ему, что это происходит оттого, что двигатели тарелки работают, обнуляя гравитацию Земли, в результате чего сила инерции перестаёт воздействовать и на сам аппарат, и на всё то, что в нём находится. Приняв эту информацию к сведению, Шубин снова глянул в иллюминатор, поражаясь развернувшейся внизу панораме. Он и предположить не мог того, что Москва может быть так ярко освещена в вечерние часы. Внимание его привлекло огромное здание на Воробьёвых горах, там, где, как он знал, кроме пустыря, поросшего сорной травой и усыпанного строительным мусором, ничего не было.

– Что это? – спросил он, с удивлением глядя на освещённый мощными прожекторами, сияющий золотом шпиль.

– Это здание Московского университета. Таким оно было когда-то, в моё время. Ты его, конечно же, тоже не помнишь, как, впрочем, и многого другого, – ответил ему Сан Саныч. – Вот в чём беда! Ведь тот, кто лишён памяти о своём прошлом, Володя, тот обречён на гибель, потому что он не знает, как и зачем ему строить и своё будущее. Ему не на что опереться и не с чем сравнивать свои поступки. Потому-то большинство людей и пляшет под чужую дудку. Вот в чём беда, – снова сказал он.

– Слушай, а ведь действительно красиво, – сказал Шубин, во все глаза глядя на проплывавший под ними город. – Я и не думал, что в Москве может быть вечером так светло. Надо же, оказывается, и Новодевичий монастырь был тогда ещё целёхонек, а я-то думал, что его разрушили лет триста тому назад, тем более что и в учебниках по истории так написано, – удивился он.

– Голова твоя садовая, – отозвался Сан Саныч. – Неужели ты до сих пор не понял, что для тех, кто пишет подобные учебники, не существует достоверной информации, а есть только доступная, та, которую, если это нужно, очень несложно и подменить? Я думаю, что информация эта изменялась многократно. За всё то время, покуда на Земле существовала ферма, дэсы меняли её не раз – в зависимости от своих целей, которые никогда не будут поняты нами. Они постоянно манипулировали нашим сознанием, что, впрочем, для них совершенно естественно. Ведь они, собственно, и существуют в подобном, совершенно непостижимом для нас мире, где время может течь вспять, рождение предшествовать смерти и миллиарды километров в мгновение ока сворачиваться в точку размером с маковое зёрнышко. Поэтому я постоянно боялся того, что нам их так никогда и не удастся одолеть – слишком уж ничтожны наши возможности. Наш разум не в силах осмыслить того, что кажется дэсам само собой разумеющимся, что для них так же естественно, как для нас дышать или же, скажем, идти. И кажется, что мои опасения оказались небезосновательны. Боюсь, что мы проиграем и на этот раз.

– Тогда к чему дёргаться? Сидели бы на месте и ждали бы логического завершения событий! – сказал Шубин.

– Нет, так мы с тобой не имеем права поступать. Если судьба даёт нам с тобой хотя бы один шанс, то его обязательно надо использовать. Иначе ни мы себе, ни Господь нам этого никогда не простит. Вот и ты в моей жизни явился таким шансом. Ведь неспроста я снова оказался на свободе, неспроста все эти бумаги, которые я считал навсегда потерянными, попали к тебе в руки, возникнув из небытия словно бы чудом. Я думаю, это оттого, что в жизни и во вселенной существует множество законов, о которых мы даже и не догадываемся. Только иногда Господь, по милости своей, даёт нам возможность ощутить что-то вроде их «лёгкого прикосновения» к нашей судьбе. Но от этого «прикосновения» может измениться судьба не только одного человека, но и целого мира. Так-то вот – запомни, Володя! – сказал Каморин.

– Да я и сам чувствую то, что многое в жизни моей, особенно в последнее время, происходило словно бы неспроста, – ответил Шубин. – Слишком много совпадений, казалось бы, случайных, приведших к тому, что сегодня сидим мы с тобой в летающей тарелке, висящей где-то высоко над Москвой, и раздумываем о том, как бы нам связаться с Айрапетяном, которого убили то ли дэсы, то ли их прихвостни уже более десяти лет тому назад.

– Во вселенной ничто не бывает случайным. Всё предопределено – и жизнь звёзд, и жизнь людей, и даже жизнь какой-нибудь микроскопической амёбы, обитающей в луже, которая обязательно должна будет высохнуть через пару дней после дождя, – предопределена тоже. Так что не удивляйся тому, что происходит с тобой, а принимай всё как должное, умей оценивать обстоятельства и действовать в соответствии с ними, особенно когда речь идёт о борьбе за выживание. Таков удел у всех воплощённых, живущих в материальных телах, но парадокс в том, что верх всегда одерживает тот, кто не забывает и о своей истинной природе, Володя. А она, так же как и те недоступные нашему пониманию законы, лишь изредка даёт нам знать о себе, напоминая о том, что помимо животного в нас есть ещё и иное начало, данное нам Свыше. То, которого лишены все остальные живые существа, обитающие с нами рядом на этой планете, которого лишены и дэсы, несмотря на их высочайшую биологическую организацию и во много раз более мощный, чем у нас с тобой, интеллект. Но ты ведь и сам знаешь, что простой компьютер превосходит человеческий мозг по многим показателям, но он всё равно остаётся машиной и не более того. Наше преимущество, Володя, в том, что мы знаем истину, и истина эта – в сострадании, милосердии, любви и способности к самопожертвованию. Я, например, до сих пор удивляюсь женщинам из Академгородка, работавшим в той лаборатории, где удалось клонировать маленького дэса. Удивляюсь тому, с какой любовью и заботой относились они к этим крошкам до тех пор, пока те просто не стали угрожать их жизни. И даже когда этих маленьких чертенят посадили в отдельные вольеры, они и тогда продолжали навещать их, несмотря на то, что дэсенята эти, глядя на них, думали только об одном – как бы вцепиться им в глотки и насосаться крови. Но ладно, что-то я чересчур разговорился, а нам действительно надо каким-нибудь образом связаться с Айрапетяном, – сказал Каморин, неспешно ведя тарелку над руслом Москвы-реки.

Внизу под ними шёл по реке прогулочный теплоход, все пассажиры которого, задрав головы, следили за плывущей в вышине над их головами тарелкой, а многие, вооружившись фотоаппаратами и видеокамерами, снимали её на плёнку.

– Сейчас я испорчу им настроение, – сказал Каморин, повернув с этими словами какой-то тумблер. – Вот мы с тобой и сделались для них невидимыми. Видишь, как это просто – повернул ручку, и всё – они нас уже не видят. Так и со всем человечеством – повернули дэсы где-то там у себя какую-то «ручку» и изменили параметры нашего восприятия действительности – мы ничего не видим и не помним из того, что им не нужно.

– Ну, наверное, не так просто – «повернули ручку». Я думаю, что это какой-то более сложный процесс… – отозвался Шубин.

– А какая разница, более или же менее сложный? Результат один и тот же – мы в любом случае остаёмся в дураках, – усмехнувшись, ответил Каморин.

– Ладно, что уж тут поделаешь – пусть так. Я о другом хочу сказать. Ведь мы можем, воспользовавшись этим эффектом невидимости, приземлиться где-нибудь на пустыре, а затем позвонить твоему Айрапетяну по какому-нибудь телефону, – предложил Шубин.

– Можно, конечно же, попытаться. Вот, кстати, тут, на набережной, напротив Нескучного сада, неплохое место. Одолжим у какой-нибудь гуляющей влюблённой парочки мобильник или сходим в парк и там позвоним из какого-нибудь кафе или же шашлычной, – согласился Каморин, направляя их, остававшийся невидимым, летательный аппарат в сторону той части Парка Горького, что примыкала к набережной.

Отсюда, с высоты, Шубину хорошо были видны многочисленные, освещённые разноцветными огнями аттракционы, вокруг которых толпился народ, гулявший в парке этим тёплым весенним вечером. Прямо под ними проплыло огромное колесо обозрения, медленно вращавшееся вокруг гигантской оси и нёсшее в каждой из своих металлических «люлек» зевак, жаждавших поглядеть на вечернюю Москву с высоты.

– Слушай, я даже не знаю, где нам с тобой здесь высадиться, чтобы не придавить никого из этих бездельников, – сказал Сан Саныч, кивнув головой в сторону гуляющих.

– Знаешь что, давай врубай видимость и приземляйся там, где народу поменьше. Скажем, что это новый аттракцион – «Летающая тарелка», и у кого-нибудь из желающих прокатиться одолжим телефон для того, чтобы позвонить, – пошутил Шубин.

– Отличная идея, – усмехнулся Сан Саныч. – Только не удивляйся, если к нам тут же, вместо клиентов, набежит целая толпа этих бандюг-аттракционщиков с ломами и бейсбольными битами, да ещё и в сопровождении патрульных милиционеров, которые «сидят» у них в доле. Ведь весь парк, как пирог, поделен между мелкими криминальными группами, которые постоянно «сосут из него денежку». Здесь, можно сказать, идёт охота за каждым клиентом. А ты хочешь всех перепугать и взбаламутить это болото. Тут такая, поверь мне, вонь поднимется, что хоть святых выноси. Поэтому давай мы с тобой поступим иначе. Я высажу тебя вон там, за деревьями, и ты попробуешь позвонить из этой шашлычной, что стоит на горке. Кстати, удостоверение у тебя с собой? – спросил Каморин.

– С собой, – утвердительно кивнул головой Шубин.

– Ну вот и хорошо, покажешь его этим «шашлычным королям» и скажешь, что тебе необходимо срочно воспользоваться телефоном. Я думаю, тебе не откажут. Позвонишь по тому номеру, который я тебе назову, и попросишь к телефону Георгия Суреновича. Скажешь, что звонишь от моего имени, и назначишь встречу ему где-нибудь, скажем, через час-полтора на двенадцатом километре Варшавского шоссе, за окружной дорогой. Мы его там с тобой будем поджидать. После этого вернёшься сюда, я тебя и заберу на борт, а сам, чтобы никому не мешать и чтобы, не дай Бог, никто не стукнулся бы головой о нашу посудину, «повишу» покуда себе тихонечко вот тут, над этой рощицей, – сказал Сан Саныч, подводя тарелку к небольшой группе деревьев, стоявшей несколько на отшибе.

– Да, но я ведь тебя не увижу, когда возвращусь, и ты меня в темноте не разглядишь! – сказал Шубин.

– Не волнуйся понапрасну. Уж я-то тебя разгляжу, – ответил Сан Саныч, врубая какой-то тумблер, и пейзаж в иллюминаторе тарелки словно бы высветился, как на телевизионном экране, став контрастным и ярким настолько, что можно было разглядеть едва ли не каждую травинку под деревьями и каждый лист на их ветвях.

Гудя словно большой пылесос, тарелка зависла над самой землёй, придавив несколько затрещавших под тяжестью её овального днища кустов, и Шубин, сквозь открывшийся люк, вылез наружу из продолжавшей оставаться невидимой тарелки, появившись из неё словно бы из ниоткуда, точно призрак так, что влюблённая парочка, нашедшая себе приют в росшем под деревьями кустарнике, в панике, не оглядываясь, побежала прочь. А Шубин, глядя на то, как кавалер, поспешно подпрыгивая на ходу, пытается застегнуть штаны, расхохотался от души, чем, надо думать, только подлил масла в огонь. Потому что у дамы, поспешавшей вслед за кавалером, разом, точно бы в ответ на раскат шубинского хохота, слетели с ног туфли-лодочки, но она, не обратив внимания на сие неприятное обстоятельство, лишь взвизгнула пронзительно и, подхватив юбку, вероятно мешавшую ей развить достойную скорость, припустила что есть мочи, схвативши за руку и увлекая за собой уже успевшего к тому времени справиться с застёжкой-молнией кавалера.

«Эх, люди, люди! Одно слово – Ферма», – подумал Шубин, усмехнувшись и направляясь к той самой стоявшей на горке шашлычной, на которую указал ему Каморин.

Подойдя с тыла к точке общепита, над которой из трубы валил вкусно пахнущий дым, Шубин позвонил в звонок, расположенный рядом с железной, крашеной голубой краской дверью, и принялся ждать. С минуту-другую никто не открывал, но затем за дверью послышалась какая-то возня, и в приоткрывшуюся дверь высунулся большой горбатый нос, над которым, растерянно мигая, глядели на Шубина два маленьких чёрных глаза.

– Слюшаю вас, – с кавказским акцентом произнёс обладатель горбатого носа и ещё два раза растерянно мигнул.

– Я из милиции, – сказал Шубин, показывая своё удостоверение. – Мне поговорить по делу надо.

На что кавказский товарищ прореагировал неожиданно бурно, но в то же время, стараясь, насколько это возможно, не рассердить Шубина.

– Вах, брат-джан, скока можна, да?! Я жи ни ризинави! Я жи уже сигодня вашим рибятам всё атстигнул, да! Мине свой симья тожа кармит нада, да! Вах, что эта такой! Что этат Масква весь савсэм с ума сашол, да? Толка – «давай дэнги, давай дэнги» и всё! Я жи тожи жит хачу, да! Так жи нилза, брат-джан! – возмущался кавказец, выразительно вращая своими маленькими глазками, в которых сверкало возмущённое негодование. От чего Шубин едва вновь не расхохотался, подумав про себя: «Нет, это не «Парк культуры и отдыха», это просто какой-то цирк! Весело жилось, однако, во времена Сан Саныча!»

– Да не нужны мне твои деньги, земляк, – сказал Шубин, мне позвонить срочно по делу надо, а телефон, как назло, разрядился.

– Вах, брат-джан, извини, да. Проста этат ваш милиция савсэм миня уже скушал. Гаварит, давай я твая «криша» буду! Я иму сказал – «Харашо, давай!». Толка он места «криша» мине ни аставил ни шиша! Вот так, брат-джан! Скора савсем закриват этат бизнес буду, дамой пайду. На хрина мине такой бизнес, сам подумай, брат. Если толка и слишу: милиция – «дэнги давай, мяса давай», санэпидстанция – «дэнги давай, мяса давай», пажарни каманда – тот жи сами! А шашлик что из костикав жарить – да? Прахади, дарагой, вон тилифон там на стол стаит, звани скока хочишь, брат, мине ни жалка, да! – сказал кавказец, у которого явно отлегло от сердца, когда он понял, что на этот раз никто не покушается на его заработки, поэтому он и желая выказать несколько запоздалое радушие засуетился пропуская Шубина внутрь подсобного помещения, в котором пахло протухшим мясом, сыростью и луком. Набрав номер Айрапетяна, Шубин с усмешкой подумал о том, что сегодняшний вечер явно имеет для него некий кавказский оттенок и, вслушиваясь в длинный гудок, звучащий в трубке, сказал, глянув на топтавшегося здесь же хозяина заведения:

– Кстати, твоему земляку звонить буду, – на что тот заметно оживившись, спросил:

– А какой его фамилия?

– Айрапетян, – коротко ответил Шубин.

– Вах, что ты гаваришь, друг, ни можит бить! Мой фамилия тоже Геворкян.

– Вот видишь, – сказал Шубин, – а ты меня пускать не хотел – шумел почём зря, ругался.

– Нэт, я сразу видал, что ты хороши чилавек. Эта я проста так – шутился, – смутился кавказец, но в этот момент на том конце провода сняли трубку, и Шубин услыхал немолодой с хрипотцой голос, который почему-то сразу же расположил его к себе.

– Простите, а мог бы я поговорить с Георгием Суреновичем? – спросил Шубин.

– Это я и есть – Георгий Суренович, слушаю вас, – ответили на том конце, и Шубин, представившись, сказал о том, что звонит по просьбе и поручению Каморина Александра Александровича, который хотел бы в самом ближайшем времени, а именно часа через полтора, встретиться с Айрапетяном на двенадцатом километре Варшавского шоссе, после выезда из Москвы, за Окружной дорогой.

– А вы ничего не путаете, молодой человек? – спросил его Айрапетян.

– Нет, Георгий Суренович, не путаю. И я со своей стороны тоже просил бы вас о встрече, потому что дело, по которому мы хотим с вами встретиться, не терпит отлагательств, – сказал Шубин, которому вдруг показалось, что Айрапетян может отказаться от встречи.

На короткое время в трубке возникло глухое молчание – так, словно бы её прикрыли ладонью для того, чтобы перемолвиться с кем-то парой слов, что не должны были достигнуть слуха Шубина. А затем голос с хрипотцой зазвучал вновь, и Айрапетян сказал:

– Хорошо, молодой человек, я буду там, где мы договорились, только вот не думаю, что успею за полтора часа. Давайте встретимся хотя бы часа через два – два с половиной. Как это – устраивает вас?

– Вполне, – ответил Шубин, прощаясь и кладя трубку.

Покинув подсобку шашлычной, Шубин вновь пошёл к тому самому месту с поломанными и смятыми кустами, из-под которых спугнули они прятавшуюся там парочку, и, задрав голову вверх, по направлению верхушек деревьев, над которыми, по его расчётам, должна была находиться невидимая тарелка, несколько раз взмахнул рукой. И тут же, словно бы в ответ на свои взмахи, он услышал знакомое уже ему гудение, его обдало жаром, несчастные кусты вновь пригнуло к земле так, что затрещали и захрустели их только что покрывшиеся свежей зеленью ветви, а в вечернем воздухе, на фоне реки, распахнулось вдруг загоревшееся жёлтым светом, точно окошко в небесах, отверстие входного люка, сквозь которое виден был пилотский отсек тарелки.

– Ну, как дела? – спросил Сан Саныч, помогая ему забраться внутрь их летательного аппарата.

– Порядок, – ответил Шубин. – Обещал быть на месте часа через два.

– Что ж, тогда поехали, – сказал Сан Саныч, и тарелка, рванувшись с места, помчалась на юго-восток, к той точке на Варшавском шоссе, где через два часа должна была произойти их встреча с Айрапетяном.

ГЛАВА 11

ЛОВУШКА

Два часа пролетели как одна минута, да и немудрено – дело в том, что по прибытии на место встречи Сан Саныч опять поколдовал над приборной доской, после чего за бортом на короткое мгновение полыхнуло туманом, и он сказал:

– Ну вот и всё, я слегка передвинулся во времени – часа на два вперёд. И то дело, не торчать ведь нам здесь на тёмной дороге попусту. Так что Айрапетян с минуты на минуту должен быть здесь.

Глянув вниз, Шубин увидел под собой серебрящуюся в свете ночных фонарей уходящую вдаль дорогу, по которой в этот поздний час проносились, сияя фарами, редкие автомобили. Место, выбранное ими для встречи, не отличалось привлекательностью. Какой-то то ли ангар, то ли барак, покосившись на один бок, стоял в отдалении; группа деревьев, расположившихся у дороги, выглядела одним большим тёмным пятном, слегка колышущимся в уже ставшем прохладным вечернем воздухе; да ещё и сломанная мачта с потухшим фонарём довершали всю эту довольно унылую картину.

Минут через десять на дороге появился едущий со стороны Москвы небольшой автомобиль, который, поравнявшись с деревьями, сбавил скорость и, вильнув к обочине, остановился.

– Это он. Давай садиться, – сказал Каморин, опуская тарелку метрах в тридцати от дороги, на успевшую уже подрасти весеннюю траву.

Из автомобиля вышел приземистый человек и, облокотившись спиной о машину, принялся ждать, глядя в направлении приземлившейся в поле тарелки. Увидев его, Шубин с Сан Санычем вылезли из люка. Каморин размял затёкшие от долгого сидения в неудобном пилотском кресле ноги, и они пошли по направлению к стоящему на обочине автомобилю. Но не успели они сделать и десяти шагов, как на них вихрем налетели выросшие словно из-под земли крепкие, одетые в камуфляжную форму спецназовцы, прятавшиеся и в стоявшей у дороги рощице, и в покосившемся, оставшемся позади тарелки ангаре. Повалив Шубина с Сан Санычем на землю, они ловкими профессиональными движениями скрутили им руки, и Шубин, не успев опомниться, почувствовал, как на запястьях его заломленных за спину рук смыкаются металлические браслеты. Словно бы неведомая сила оторвала их от земли и поставила на ноги, а из машины Айрапетяна вылез и пошёл к ним навстречу ещё один пассажир, тот, что до сего времени, вероятно, укрывался в проёме между сидений. Увидев которого, Шубин едва ли не лишился дара речи, потому что к ним приближался никто иной, как Каморин Сан Саныч собственною персоною.

Подойдя к ним поближе, тот второй Каморин глянул на стоявшего со скрученными за спиной руками Сан Саныча и, усмехнувшись, сказал:

– Плохо стали работать, ребята. Да и копия никуда не годится. Я у вас получился весь какой-то «общипанный».

– Сам ты – «общипанный», – возмутился Сан Саныч. – Разуй глаза, умник! Ведь я это ты и есть, только через десять лет. А ты нас, небось, за дэсов принял, так, что ли?

– Да ладно, вы же знаете, что со мной у вас эти штучки не пройдут. Я ведь с вами уже не первый год общаюсь и все эти ваши фокусы давно уже изучил. Одного только не пойму: у нас ведь с вами есть договорённость о том, что если вам необходимо для каких-нибудь целей забрать кого-то из членов межведомственной комиссии или из числа других отбракованных, то вы оповещаете нас заранее. А тут вдруг такая самодеятельность. Для чего вам вдруг понадобился Айрапетян? Вы его и так уже несколько раз забирали, и я думал, что у нас с вами по нему давно уже все вопросы решены. Вы ведь знаете, что он и его линия уже лет двадцать как выбракована вами же. Так в чём же дело, ребята?

– Слушай ты! Я тебе правду говорю: я и есть самый настоящий Каморин, то бишь ты. И прибыли мы сюда не для беседы с тобой, потому что сам с собою я могу пообщаться и просто так – для этого мне не нужна летающая тарелка. Нам необходимо забрать на время Георгия Суреновича. Он нужен нам там, в будущем, для того чтобы разобраться с созданными им соединениями, которые остались после разгрома его лаборатории. С нами ведь многое что уже приключилось, о чём ни ты, умник, да и никто из вас пока ещё ничего не знает, да и дай Бог, чтобы не узнали никогда. Так что если ты не будешь нам мешать, то, может быть, нам и удастся всё коренным образом изменить и навсегда избавиться от этих проклятых дэсов, – сказал Сан Саныч.

– Очень хотелось бы тебе поверить, дружище, но боюсь, что у меня это не получится, – ответил тот второй Каморин, слегка призадумавшись.

– Ну возьми у нас с ним кровь на анализ, – сказал Сан Саныч, кивнув головой в сторону Шубина. – Она у нас с ним не только красная – моя к тому же «один в один» должна будет совпасть с твоей по всем показателям. Может, тогда поверишь?

– Ладно, говорите, чего нужно, и проваливайте, а Айрапетяна я вам не дам! – отрезал Каморин, в упор глядя на Шубина с Сан Санычем.

– Пусть подойдёт сюда Георгий Суренович, я хочу с ним поговорить. У него мозгов всегда было больше, чем у нас с тобой, – сказал Сан Саныч, и Каморин, обернувшись к дороге, крикнул:

– Суреныч, подойди-ка поближе, пожалуйста – эти молодчики с тобой пообщаться хотят!

На что Айрапетян, отделившись от машины, к которой он всё так же продолжал во всё время, прошедшее с момента захвата, прислоняться, пошёл к ним несколько косолапой походкой. И, глядя на его коренастую, приближающуюся вперевалку фигуру, крепко посаженную большую голову, Шубин подумал о том, что издалека он походит на небольшого медведя, которого кому-то вздумалось нарядить в синие джинсы и спортивную куртку. Подойдя поближе и глядя на пленников, Айрапетян принялся пощёлкивать, перемежая эти щелчки горловыми скрипами, и Шубин понял, что он пытается общаться с ними на языке дэсов.

– Послушай, Суреныч, кончай щёлкать и послушай меня. Может быть, ты меня и поймёшь, а то я почему-то самому себе ничего объяснить толком не могу – может быть, потому что «мент всегда прав» и слушать никого другого не желает, – сказал Сан Саныч и стал рассказывать по порядку обо всём том, что уже произошло в его и Шубина действительности, и что только ещё должно было случиться и с Айрапетяном, и с Камориным, и с бравыми спецназовцами, державшими его сзади за локти, и со всем этим миром, в котором пока ещё не знали ни о Жатве, ни о Втором нашествии дэсов. Миром, в котором и сам Каморин был ещё довольно молод и силён и не догадывался даже о той участи, что ждала его впереди. Да и Айрапетян, которому до его трагической гибели оставалась всего лишь какая-то пара лет, вероятно, даже и не помышлял о смерти, потому что работа в его лаборатории шла полным ходом и результат, которого он добивался, был уже не за горами. И, наверное, несмотря на все невзгоды, что пришлось ему пережить, он был счастлив, как бывает счастлив творческий человек, у которого спорится, приближаясь к заветному концу, то дело, которому он посвящает всю свою жизнь без остатка.

– Слушай, Саша, – сказал Айрапетян, обращаясь к Каморину, с неприязнью глядящему на Шубина с Сан Санычем. – Ты знаешь, а я им почему-то верю. Точно тебе говорю: они не дэсы. Я ведь это сразу бы ощутил. Они не дэсы, и всё может быть именно так, как они и рассказывают, – сказал он с лёгким приятным акцентом, который, несмотря на долгие годы, прожитые им в России, всё ещё порой проскальзывал в его речи.

– Слушай, Сан Саныч, – сказал Шубин, решив наконец-то вступить в разговор. – Давай отдадим ему его же ещё не написанные статьи, в которых уже есть все те результаты, которых он пока что только добивается. Ведь если бы мы были дэсами, то нам не было бы никакого проку в том, чтобы таким образом рыть себе могилу, отдавая им готовое решение, от которого зависит судьба всей популяции дэсов. Правильно ведь? – спросил он.

– А что, у вас и мои статьи с собой? – с недоверием проговорил Айрапетян, но в глазах его вспыхнул огонёк, выдавший крайнюю его заинтересованность.

– С собой! Там, в тарелке, под сидениями, лежит вещмешок. Вот пусть кто-нибудь из ваших ребят принесёт его сюда. В нём как раз, кроме прочего, и твои статьи, Суреныч – все, да ещё и с дневниками, – сказал Сан Саныч.

– Интересно было бы взглянуть, – сказал Айрапетян и, обратившись ко второму Каморину, попросил: – Саша, скажи своим ребятам – пусть кто-нибудь действительно сбегает, принесёт.

– Ох, доверчивый ты чересчур, Суреныч, – ответил Каморин, неодобрительно качнув головой. – Ты что, не знаешь дэсов? Они ведь что угодно подсунут тебе так, что ты и не поймёшь, где правда, а где ложь.

– Нет, в этом случае у них ничего не получилось бы, – усмехнулся Айрапетян. – Тут они играют на моём поле. Так что, уверяю тебя, – я во всём разберусь.

– Ну хорошо, будь по-твоему, – сказал Каморин, посылая одного из стоявших полукругом автоматчиков к тарелке. – Да смотри там, ничего не трогай, слышишь? – крикнул он вслед бегущему парню. – А не то, не дай Бог, улетишь хрен знает куда!

– Молодец, Володька! Надо же, во второй раз сработало! Сначала в институте с этим твоим Олегом Ивановичем, сейчас здесь, – шепнул Сан Саныч Шубину, имея в виду бумаги.

– Надо уметь разговаривать с людьми от науки, – шепнул ему в ответ Шубин, на что второй Каморин, глянув на них, прикрикнул:

– Я вам пошепчусь! Я вам пошепчусь! Не думайте, что если вам удалось ввести в заблуждение Георгия Суреновича, то и я тоже попадусь на вашу удочку.

– Вот о том мы и шепчемся, – отвечал с усталой усмешкой Сан Саныч. – Заместитель мой, Шубин Владимир Алексеевич, удивляется тому, что в молодости я мог быть подобным дураком.

Однако второй Каморин ничего не успел ответить, потому что вернулся спецназовец, принеся с собой вещмешок, в котором помимо бумаг Айрапетяна лежало ещё множество всякого добра, которое Каморин принялся вытряхивать на землю.

– Эй ты, умник, полегче. У нас ведь там жрать нечего, а ты наш провиант в грязь швыряешь, – сказал ему Сан Саныч. – Ведь для нас каждая банка консервов на вес золота.

– Ладно, ничего не случится с вашими консервами, – ворчливо ответил Каморин и, нашарив внутри вещмешка пакет с бумагами, вытащил и протянул его Айрапетяну.

– Саша, я хочу посмотреть на статьи, – обращаясь к Каморину, сказал Айрапетян и направился к оставленному им у дороги автомобилю. Усевшись в машину, он включил в салоне свет и принялся копаться в бумагах, причём даже отсюда, на расстоянии, Шубину было видно, как меняется выражение его лица, на котором некоторое снисходительное равнодушие вначале уступило место искренней заинтересованности, а затем и неподдельному изумлению. Покопавшись в бумагах с четверть часа, Айрапетян вышел из машины и, подойдя к Каморину, сказал:

– Саша, вели своим ребятам сейчас же их освободить. Не знаю, как ко всему этому относиться, но они действительно говорят правду.

– Ты уверен? Может быть, это всего лишь одна из их уловок? – спросил Каморин, в растерянности поглядывая на Шубина с Сан Санычем.

– Нет, Саша, это не уловка, уж поверь мне – я кое-что понимаю в своём деле. Да к тому же, если бы это были дэсы, им незачем было бы так всё усложнять для того, чтобы встретиться со мной. Они наверняка обошлись бы без этого. В конце концов, им ведь удавалось похищать меня уже дважды. Вот о чём нам с тобой необходимо было подумать с самого начала, а не хватать их почём зря! – сказал Айрапетян.

– Давай, давай, умник, снимай с нас браслеты, – сказал Сан Саныч, обращаясь ко второму Каморину. – Нечего «лупать зенками», коли уж попал впросак! Во всяком случае, сможешь похвастаться тем, что сам себя же брал с ротой спецназа. Уникальный, надо сказать, случай за всю историю отечественной милиции.

– Снимите с них наручники, – отдал Каморин приказ спецназовцам, продолжавшим удерживать Шубина с Сан Санычем сзади за руки. – А вы, ребята, для порядку, всё же держите их пока что на прицеле, – сказал он стоявшим поодаль автоматчикам.

– Ну что же, Суреныч, надо бы тебе всё же слетать с нами, потому как это, по всей вероятности, единственный шанс, который у нас остался, – растирая запястья, сказал Сан Саныч. – А мы оставим здесь, в качестве залога, один из экземпляров этих документов – на тот случай, чтобы, если что случится, твоя лаборатория могла бы, воспользовавшись ими, довести всё дело до конца. Ну как, полетели?

– Я думаю, Саша, что мне и вправду надо бы туда наведаться, – сказал Айрапетян, обратившись ко второму Каморину. – Тем более что это много времени не займёт. Я только помогу разобраться с теми соединениями, что попали из моей лаборатории в будущее, – и назад. Да к тому же мне и самому интересно взглянуть на то, чего же мне удалось добиться. Ведь, как я понимаю, меня в том будущем уже не будет, иначе им незачем было бы за мной сюда возвращаться – смекаешь? Так что, сам понимаешь, по большому счёту, я не очень-то и рискую, – сказал Айрапетян.

– Вот, может быть, потому-то, что ты готов сунуть сейчас голову в петлю, тебя там и не будет… – начал было Каморин, но Сан Саныч перебил его:

– Нет, тому сыщется другая причина, так что сегодняшний полёт тут вовсе ни при чём. Просто всех вас ждут впереди нелёгкие времена, которые нам уже довелось пережить. Но вот благодаря именно твоей работе, Суреныч, нам и удалось разрушить Сеть. И мы, признаться, надеялись, что с этой напастью покончено раз и навсегда. Так нет же – дэсы вновь появились, прибыли из какой-то другой точки пространства, где сохранялась часть их популяции, с тем чтобы снова воссоздать на Земле ферму и реконструировать Сеть.

Но и сейчас у нас ещё сохраняется шанс справиться с ними, пока они образуют доступные нам массовые скопления. Достаточно только распылить среди них этот твой вирус или шарахнуть по ним из дробовика, начинённого им, и дело может снова выгореть. Но я уже говорил: мы не в состоянии разобраться в этих твоих склянках, которых там у нас с добрые полторы сотни. Ты же, может быть, даже по одному только внешнему виду сможешь определить, где именно находится то самое соединение, которое нам сейчас нужно позарез. Так что давай, Суреныч, полетели. На тебя одного сейчас вся надежда! – сказал Сан Саныч, заглядывая Айрапетяну в глаза.

– Полетели, – согласился Айрапетян. – Только уговор – возвратите меня сюда же и в это же самое время, чтобы моим друзьям не пришлось скучать здесь без дела. Да к тому же сегодня матч на Кубок чемпионов по футболу – наши играют с англичанами. Мы с Сашей собирались посмотреть, даже пива припасли, а тут вы позвонили, так что я до начала трансляции должен быть дома. Договорились? – усмехнулся он.

– Не волнуйся, Суреныч, пиво даже не успеет согреться, как доставим тебя назад в целости и сохранности, – сказал Сан Саныч, и под неодобрительные взгляды Каморина они втроём пошли к тарелке.

– Знакомый интерьер, – сказал Айрапетян, когда они разместились в кабине летательного аппарата. – Меня ведь действительно уже похищали не раз.

– Слушай, Суреныч, ты мне про это не рассказывай – я ведь всё это прекрасно знаю, потому что это я, Каморин Александр Александрович, тот же самый, что остался сейчас там, на двенадцатом километре Варшавского шоссе, вместе с автоматчиками. Хотя тебе, наверное, трудно в это поверить.

– Честно говоря, Сан Саныч, и у меня в голове не укладывается подобный парадокс, – сказал Шубин. – Я просто не могу понять, как такое вообще может быть.

– Теоретически это объяснить не настолько сложно, как кажется. Просто всё это поначалу трудно для нашего восприятия по той причине, что мы привыкли соотносить себя в первую очередь с тем, что проще всего ощутить – с телом, например, – ответил Шубину Айрапетян. – Но я надеюсь, вы, молодой человек, слышали о том, что наше тело через определённый период времени обновляется полностью, до последней молекулы, и мы как бы многократно в течение всей нашей жизни отстраиваем сами себя заново, в то же время оставаясь самими собой. И тут, конечно же, возникает резонный вопрос о том, что, следовательно, должна существовать некая истинная субстанция нашей личности, нашего «Я», которая и является той основой, тем неизменным фундаментом, на котором раз за разом возникает наше возобновляемое тело. И это, скорее всего, нематериальный носитель информации о нас. Что это такое, я сказать не берусь. Может быть, это душа, либо психическая энергия, либо, как сейчас модно говорить, «астральное тело». Но в любом случае, повторяю, это – нематериальная основа нашего существования, что-то вроде программы, протяжённой во времени, которая по существу и является нашей жизнью и судьбой. Мы же, в своём материальном проявлении, зависим от неё так же, как, скажем к примеру, компьютер зависит от той программы и сети, к которой он подключён. Это, конечно же, грубая аналогия, но зато вполне наглядная, потому что компьютер точно так же, как и наше тело, может трансформироваться, обрастая новыми функциями и устройствами, вплоть до того, что может быть даже заменён полностью, но генеральная программа и параметры его сети и сетевого окружения могут оставаться прежними. Поэтому в том, что, описав дугу во времени, вы можете повстречаться с самим собой, оставшимся в прошлом, ничего необъяснимого нет. Тем более что и «программа», являющаяся основой вашего существования, в тот оставшийся в прошлом момент времени, который вам удаётся посетить, также генерализована ещё не полностью и не достигла ещё того уровня генерализации, который имеет отношение к вам сегодняшнему. В противном случае, боюсь, её, а следовательно, и вас постигла бы печальная участь – ваша личность, ваше «Я», скорее всего, исчезли бы. Произошло бы что-то вроде «короткого замыкания», когда плюс, наложенный на плюс, превращается в минус. Я надеюсь, что довольно понятно обрисовал ситуацию, хотя на самом деле она, конечно же, значительно сложнее, – сказал Айрапетян.

– Понятно, понятно обрисовал, – вместо Шубина ответил Сан Саныч. – Володька вообще у нас парень понятливый.

– Да, спасибо, я, кажется, кое-что понял, но всё равно это нелегко переварить. Сразу же начинаешь ощущать то, насколько ты незначителен, и чувствуешь, что за тобой действительно стоят какие-то мощные силы – те, что реально управляют твоей судьбой, – сказал Шубин.

– Вот и хорошо, что вы это чувствуете. Следовательно, остаётся только надеяться на то, что силы эти в любом случае действуют нам во благо, – сказал Айрапетян.

– Слушай, Суреныч, ты никак в проповедники заделался? – усмехнулся Сан Саныч, а затем, глянув на Шубина, сказал: – Ты, вообще-то, Володя, слушай его. Он мужик головастый. И глупостей, как правило, не говорит и не делает. Только одну за ним блажь и замечал – то, что всю жизнь болеет за свой ереванский «Арарат».

– Да, теперь я вижу, что это действительно ты, Сашка, – произнёс Айрапетян со своим мягким кавказским акцентом. – Как говорится – «каким ты был, таким ты и остался». Что для тебя какие-то десять лет, правда?

– Эх, Суреныч, ты просто себе не представляешь, как там у нас всё переменилось за эти десять лет. И со мной столько всего приключилось, что и не рассказать. Да вот и у него, – становясь серьёзным, сказал Сан Саныч, кивнув на Шубина, – здесь, в вашем времени, была семья, жена-красавица, а он, бедолага, и не помнит всего этого, как, собственно, и многого другого. Я думаю, когда дэсы поняли, что им всем приходит конец, они то ли заблокировали какие-то зоны для нашего восприятия, то ли из-за того, что нарушились причинно-следственные связи, обусловленные их присутствием на планете, произошли какие-то массовые искажения реальности. Но мир стал совсем иным, и, надо сказать, что тебе, Суреныч, он бы мало понравился.

– А что, вам действительно удалось полностью уничтожить ту популяцию, которая существовала на Земле? – спросил Айрапетян.

– Да! Во всяком случае, нам до поры до времени так казалось. Но несколько дней назад они снова появились. Высадилась огромная колония крылатых упырей, и, как кажется, они уже готовы к тому, чтобы приступить к воссозданию Сети, хотя рабочих особей мы пока что ещё не видели. Но, сам понимаешь, это дело всего недели-другой.

– Ну что же, ничего хорошего во всём этом нет, – сказал Айрапетян. – Тем более если у вас там, в будущем, действительно произошло искажение реальности. Я думаю, что вряд ли возможно снова восстановить утраченное. Это ведь как при хирургической операции, когда иссекается часть ткани или же больной орган – всё потом срастается и внешне порой почти невозможно бывает разглядеть швов, но всё уже не так. Тех утраченных тканей и клеток уже не вернуть, да и организм в целом уже будет функционировать несколько иначе. Сдвинутся параметры его жизненных функций, и порой настолько значительно, что от этого будет зависеть всё, и даже продолжительность жизни самого организма.

– Кстати, Володька, не хочешь взглянуть на себя прежнего, на жену свою – Катюшку? Она ведь тогда вот-вот должна была родить. А то смотри, может, слетаем, покуда мы ещё тут? – сказал Сан Саныч, ведя тарелку за пределы Москвы, в том направлении, где расположен был институт.

– Не знаю даже, – ответил Шубин. – Если только из любопытства. Потому что я, честно говоря, ничего из прошлого действительно не помню и, признаться, не испытываю по поводу этого никаких чувств. Конечно, жалко, если оно так случилось, но для меня всё это словно бы придуманная кем-то про меня история, к которой я на самом деле не имею абсолютно никакого отношения.

– Ну смотри, как скажешь. Может быть, ты и прав – не стоит ворошить прошлое и ставить над собой подобный эксперимент, который неизвестно чем ещё и закончится, – согласился Сан Саныч, гася скорость тарелки, потому что внизу под ними вновь возникла строительная площадка с недостроенным зданием института посередине и высоким башенным краном, на верхушке которого уже горел, положенный по инструкции, красный фонарь.

Снова за бортом тарелки всё словно бы заволокло туманом, а затем небосвод, то вспыхивая, то угасая, стал озаряться светом, наливаясь на мгновение яркой голубизной, чтобы тут же, через несколько секунд потухнуть и потемнеть от заполняющей его собою черноты. Промежутки между этой сменой света и тьмы становились всё продолжительнее, пока не прекратились вовсе, и тарелка наконец-то не замерла над институтским двором, вернувшись назад в утро того же дня, который покинула несколькими часами ранее для того, чтобы совершить свой перелёт во времени, в исчезнувшее было прошлое. Снизившись, Сан Саныч посадил тарелку на прежнее место неподалёку от пересохшего фонтана, украшавшего собою институтский двор, и, покинув кабину летательного аппарата, они прошли в высокие дубовые двери институтского корпуса, приветствовавшие их привычным уже слуху Шубина скрипом.

Олег Иванович, вероятно увидевший в окно своего кабинета опустившуюся во дворе тарелку, поспешил им навстречу и, проявляя признаки явного нетерпения, встречал их уже в коридоре. Шубин без особых церемоний представил их с Айрапетяном друг другу, и оба академика принялись обсуждать сложившуюся ситуацию, что свела их таким вот необычайным образом. Айрапетян высказал удовлетворение тем фактом, что в институт поступило оборудование из его лаборатории, сказав, что оно может прийтись весьма кстати в том случае, если не удастся обнаружить вирус хотя бы в одной из склянок, до сих пор находившихся в злополучном, наглухо запертом боксе. Затем он попросил проводить его в ту самую, стоявшую на отшибе лабораторию, где собственно и помещался бокс с валявшимися в нём по сию пору полуразложившимися трупами несчастных, превратившихся в монстров сотрудников института, и они в сопровождении Олега Ивановича прошли к институтской подстанции, рядом с которой и стояло сложенное из белого силикатного кирпича и напоминающее своею незатейливой архитектурой домик на дачном участке здание лаборатории.

Представшее их глазам зрелище было отвратительным. Пол бокса почти полностью был залит вытекавшей из-под трупов и стоявшей лужами бурой жидкостью. Тёмные, перемазанные засохшей уже кровью остовы, грудой костей, с которых сползала отторгнутая химерическая ткань трупов, валялись по углам бокса, тараща на вошедших пустые глазницы чудовищных черепов. Куски почерневшей, бывшей некогда зелёной кожи, покрытой мелкими, как у ящерицы, чешуйками, свисали с них, устилая пространство внутри бокса омерзительного вида лоскутами, и посреди всего этого ужасающего хаоса стоял большой деревянный ящик с заключёнными в нём заветными склянками из Айрапетяновской лаборатории.

– Вообще-то, насколько я могу судить и по тому, что увидел, и по тому, что вы мне, уважаемый Олег Иванович, только что рассказали, здесь речь может идти о комбинированном воздействии сразу нескольких соединений из числа тех, что были синтезированы в моей лаборатории, – сказал Айрапетян. – Но в то же время мне трудно допустить, что воздействие это было спонтанным. Вы не думали о том, что кто-то из ваших сотрудников мог устроить подобную диверсию?

– Не только думали об этом, а почти наверняка знаем, кто это мог быть, – ответил Олег Иванович. – Но, к счастью, стараниями Владимира Алексеевича и Александра Александровича этой твари уже нет в живых.

– Я спрашиваю у вас об этом потому, что если это была продуманная диверсия, то наверняка дэсы, насколько я их знаю, подготовили ещё какую-нибудь ловушку на тот случай, если нам вздумается вдруг полезть в бокс за склянками, – сказал Айрапетян.

– Да, ничего не скажешь, приятная новость. И что это может быть за ловушка? – спросил у Айрапетяна Олег Иванович, растерянно почёсывая в затылке, что, к слову сказать, было для него вовсе нехарактерно.

– Не знаю, – ответил Айрапетян. – Всё что угодно. Дэсы – существа изощрённые, они способны на самые неожиданные сюрпризы, тем более когда речь идёт о таком важном для них обстоятельстве, как выживание их собственного вида. Я бы постарался для начала повнимательнее рассмотреть всё, что находится сейчас в боксе, конечно же, пока что не открывая его, а там уж видно будет. Недаром ведь с нами двое выдающихся криминалистов – они, вне всякого сомнения, должны помочь нам решить эту задачу, – сказал он, подмигнув Сан Санычу.

– Я думаю, что нам надо исходить из того предположения, которое мы уже высказывали ранее, о том, что дэсы самостоятельно ни в коем случае не приблизились бы к этим вашим склянкам и на пушечный выстрел, – сказал Каморин. – Они также не заинтересованы в том, чтобы вирус и прочие соединения, содержащиеся в этом ящике, попали бы во внешнюю среду, потому что в этом случае у них нет гарантии того, что вирус теми или иными путями не попадёт в Сеть, ради воссоздания которой они снова высадились на нашу планету. Следовательно, нам не стоит опасаться взрыва либо чего-то подобного, что разрушило бы бокс, дав, таким образом, возможность вирусу попасть в атмосферу. Наоборот, то, что должно произойти, будет, скорее всего, направлено на локализацию вируса либо на полное его уничтожение. Как ты думаешь, Суреныч, что могло бы уничтожить этот твой вирус? – спросил Сан Саныч, обращаясь к Айрапетяну.

– После того как он попадёт в организм – ничего. Вирус может сколь угодно долго находиться в организме человека в латентном состоянии, не вызывая никаких патологических реакций, по той причине, что он индифферентен по отношению к геному человека. Но как только подобный человек-носитель вируса вступит хотя бы в мимолётный контакт с существом, обладающим геномом дэса, то тут же наступает бурная реакция, остановить которую невозможно, и вся популяция носителей данного генома подвергнется заражению, которое приведёт её к эпидемии и скорой гибели, – ответил Айрапетян.

– Так, это уже что-то. Но скажи мне, пожалуйста, а до того как он попадёт в организм, есть ли способ, при помощи которого можно его уничтожить так, чтобы от него и следа не осталось? – снова спросил Сан Саныч у Айрапетяна.

– Есть, конечно же. Необходимо нагреть его до семидесяти градусов по Цельсию, и тогда белки, из которых он состоит, будут безвозвратно уничтожены, – ответил Айрапетян.

– А почему до семидесяти градусов? Ведь белок начинает коагулировать уже после сорока пяти? – спросил Олег Иванович.

– Видите ли, тут всё дело в том, что хромосомы дэсов содержат очень специфическим образом построенные цепи ДНК. В отличие от нашей, имеющей двойную структуру, они выглядят настоящими гигантами, содержащими по восемь двойных структур, к тому же ещё и скрученных в одну общую большую спираль. Так что получается по шестнадцать нитей в каждой хромосоме. Поэтому белки, построенные с участием подобных молекул, обладают повышенной термоустойчивостью в сравнении с обычными белками. А так как наш вирус был создан именно для разрушения генетической структуры дэсов, то и его мы конструировали, исходя из параметров молекулы ДНК, которую он должен был разрушить. Отсюда и его такие, несколько, я бы сказал, необычные свойства, – ответил Айрапетян.

– Так, я всё понял, – хлопнул себя по лбу Шубин, до этого молчавший и внимательно рассматривавший всё то, что находилось за герметически запертыми дверями бокса. – Подстанция! Ваша институтская подстанция должна сыграть в разрушении вируса решающую роль! Скажите, Олег Иванович, а в ней или же подле неё не проводились ли в последнее время какие-нибудь ремонтные работы? – спросил он.

– Ах, я «Аким-простота»! Ведь и вправду месяца два назад на ней проводился так называемый «плановый ремонт», а потом ещё рабочие из этого «Стройуправления» копались возле лаборатории. Их прораб, кстати, оказавшийся знакомым нашего завхоза, Виктора Иммануиловича – того, что превратился в оборотня, – сказал мне, что якобы повреждён какой-то кабель, проходящий под её фундаментом, и что под лабораторией будто бы обнаружены пустоты от ушедших куда-то из-под неё грунтовых вод. Он даже показывал мне огромную дыру, уходившую на глубину – настоящую пещеру. Его рабочие лазили туда – такой она была большой. Они целую неделю возились с ней, говорили, что укрепляют её стены, вывозили лишний грунт, а потом закачали туда несколько тонн бетона. Так что нашему институту пришлось как следует раскошелиться на эти неожиданные дополнительные работы, – сказал Олег Иванович.

– По всей вероятности, как только мы попытаемся проникнуть внутрь бокса, всё это здание полностью уйдёт под землю в расположенный под ним бункер, а затем сработают установленные на подстанции генераторы электромагнитного излучения, и бункер превратится в подобие огромной микроволновой печи, в которой изжарится и вирус, и все, кто будет находиться в тот час поблизости от него, – сказал Шубин. – Я уверен – нам просто необходимо осмотреть подстанцию – разгадка именно там.

– Очень похоже на правду, – сказал Олег Иванович. – Но почему же дэсы не сделали этого раньше? Кто им мог в этом помешать?

– Ну, во-первых, подобная операция может быть небезопасной, и часть вируса тем или иным способом сможет проникнуть в атмосферу. К тому же в настоящее время вирус довольно надёжно спрятан от нас, и вряд ли сыщется много желающих слазить в бокс за этим вот ящиком, – сказал Шубин, кивнув головой в сторону бокса. – Во-вторых, может быть, что у них просто-напросто не оказалось нужных им в этот момент исполнителей. И Марианну, и Серёгу мы с Сан Санычем «пришили», и, скорее всего дэсы не ожидали такого поворота событий. Рабочих особей среди них пока что нет, и это тоже может быть одной из причин, по которой они до сих пор не изжарили вашу лабораторию со всем её содержимым. Но боюсь, что это вот-вот произойдёт. Поэтому нам необходимо спешить, так как у нас сейчас каждая минута на счету. Надеюсь, ключи от подстанции у вас есть? – спросил он у Олега Ивановича.

– Слава Богу, всё на месте. Хотя они и хранились в сейфе у Марианны, но эта чертовка не успела их утащить. Да и у меня должны быть дубликаты ключей от всех помещений института – они тоже в сейфе, том, что находится в моей комнате за кабинетом, – отвечал тот, и они поспешили за ключами для того, чтобы безотлагательно приступить к осмотру подстанции.

Как и предположил Шубин, очень скоро, почти что в самом начале осмотра, они обнаружили на подстанции некое устройство, которого, по словам Олега Ивановича, прежде там не было. Надо думать, что оно появилось здесь именно после того «планового ремонта», проводившегося здесь два месяца назад. Внешне устройство походило на большой, выше человеческого роста, металлический куб, смонтированный непосредственно за основным генератором и соединённый с ним мощным кабелем, уходившим далее под ту самую стену, за которой в каких-нибудь десяти шагах располагалось здание лаборатории. Выкрашен этот куб был обычной краской в серый цвет, и ничто не говорило о его неземном происхождении, тем более что и дверца на передней панели куба была заперта на простой висячий замок, который Олег Иванович, немного покопавшись, открыл одним из ключей, висевших в той большой связке, что захватил он с собой из стоявшего в приёмной сейфа. На первый взгляд казалось, что ничего необычного внутри куба нет. Лишь одни цветные провода различного диаметра заполняли всё пространство в нём, не оставляя ни для чего свободного места, и только кое-где сквозь путаницу проводов проглядывали латунные контакты, поблёскивавшие в свете фонарика, которым Олег Иванович освещал внутреннее пространство куба.

– Ничего не понятно! Из-за этих проводов трудно что-либо как следует разглядеть, – сказал он, внимательно вглядываясь в замысловато переплетавшиеся между собой цветные, покрытые виниловой оболочкой жилы.

– Может быть, оно так и задумано, и все эти провода – только лишь для отвода глаз, что-то вроде своеобразного камуфляжа? – высказал предположение Каморин и с этими словами, зажав в горсти сразу с десяток проводов, дёрнул их на себя с силой.

Порою те поступки, что на первый взгляд выглядят безрассудными, и вправду приводят к самым оптимальным результатам. Так случилось и на этот раз. Что-то треснуло, звякнуло, и всё это хитросплетение проводов вместе с фальшивой панелью, на которой они были закреплены, вылетело наружу, открывая взорам то, что в действительности содержалось внутри серого, выкрашенного обычной краской куба.

– Вот он, генератор дэсов, – сказал Каморин, глядя на многочисленные огоньки, ритмично мерцавшие в тёмной глубине. Четыре мощных вала, сделанных из какого-то серебристого металла, медленно и бесшумно вращались вокруг своих осей, и у всех, кто находился в тот час на подстанции, возникло ощущение, что это неспешное вращение не предвещает им ничего хорошего.

– Ну и что нам дальше делать? – взволнованно произнёс Олег Иванович, глядя на то, как скорость вращения валов начинает постепенно нарастать, и, словно бы в ответ на эту всё увеличивающуюся скорость, огоньки, мерцающие в тёмной глубине куба, тоже начинают пульсировать во всё более и более возрастающем ритме.

– Наивно было думать, что дэсы не подумают о защите своего генератора, – сказал Айрапетян. – Нам необходимо каким-то образом отключить этот куб от основного питания. Хотя, наверняка, дэсы предусмотрели для него и автономный источник, но будем надеяться, что его мощности недостаточно для того, чтобы довести задуманное ими до конца. Ведь недаром они смонтировали генератор на вашей подстанции.

– Хорошо бы так, – отозвался Каморин. – Но мне кажется, что мы уже запустили генератор дэсов, так что времени у нас действительно в обрез.

И тут, не успел он окончить фразы, как с улицы раздался грохот и шум, стены подстанции сотряслись, по ним, змеясь, поползли трещины, и, выбежав на улицу, герои наши увидели медленно уходящее под землю здание лаборатории. Недолго думая, Шубин бросился назад, на подстанцию, и, сорвав с противопожарного щита большой топор на красной деревянной ручке, подбежал к генератору. Валы генератора вращались всё так же бесшумно, но уже с огромной скоростью, а мерцание цветных огоньков превратилось в непрерывное свечение, озарявшее внутреннее пространство генератора дэсов зловещим сиянием. Снаружи продолжал раздаваться всё тот же грохот и треск – это означало, что здание лаборатории всё так же медленно уходит под землю, в подготовленный для неё дэсами бункер. Понимая, что времени на размышления у него нет, Шубин подскочил к проложенному по полу кабелю и с размаху опустил на него острое лезвие топора. Сноп искр полетел вверх, и Шубин почувствовал, как топор завибрировал, заходил у него в руках из-за высокого напряжения, под которым находился кабель.

«Слава Богу, ручка у него деревянная, а не то быть бы мне уже покойником», – подумал Шубин, из последних сил стараясь перерубить брызжущий искрами кабель и глядя на то, как начинает дымиться и обугливаться топорище.

«Господи, сделай так, чтобы оно не обгорело до тех пор, пока я не перерублю все эти проклятые провода, и чтобы топор не соскочил с него раньше времени!» – взмолился Шубин, нанося отчаянные удары по кабелю, внутри которого начали плавиться и гореть оплетённые винилом толстые жилы с торчащими из них обрубками медного провода. Помещение подстанции стал заполнять едкий дым, запах горящей изоляции распространился вокруг, и валы, расположенные внутри генератора дэсов, вначале замедлили свой ход, а затем и вовсе остановились, и из его нутра, всё ещё освещённого тревожно вспыхивающими огоньками, тоже повалил чёрный вонючий дым. Задерживая дыхание для того, чтобы не наглотаться ядовитых выделений, Шубин поспешил покинуть помещение подстанции и, выскочив на свежий воздух, увидел осевшее под землю по самую свою шиферную крышу здание лаборатории, столь напоминавшее ещё совсем недавно обычный, построенный из белого силикатного кирпича дачный домик.

«Вот и хорошо, значит, будем прорубаться в неё сквозь крышу», – подумал Шубин, чувствуя, как у него начинает кружиться голова от дыма, которым он всё же успел надышаться.

До самого вечера усилиями всех, кто находился в это время на территории института, они осторожно разбирали крышу лаборатории и потолочные перекрытия, оказавшиеся сделанными из железобетонных панелей. Действовать приходилось осмотрительно, потому что нельзя было до поры нарушить герметичность бокса с находившимися в нём инфицированными останками несчастных сотрудников лаборатории – тех, что, по всей видимости, можно было причислить к первым жертвам нового нашествия дэсов. Да и склянки с препаратами из лаборатории Айрапетяна тоже представляли собой большую опасность, хотя Айрапетян и уверял, что вирус его не опасен для человека и оказавшиеся в боксе сотрудники института, скорее всего, подверглись воздействию других соединений, не имеющих отношения к вирусу. Но тем не менее и он не мог гарантировать того, что при разгерметизации бокса не произойдёт заражения тех, кто вступит в контакт с находившимися в помещении бокса разбившимися склянками.

Наконец в потолке лаборатории было проделано отверстие, вполне достаточное для того, чтобы сквозь него мог бы проникнуть в ушедшее под землю помещение человек, облачённый в один из имевшихся в институте защитных костюмов, предназначенных для работы с высокотоксичными соединениями. Решено было, что тот, кто проникнет в бокс, сложит все уцелевшие склянки в несколько небольших герметически закрывающихся контейнеров, а затем перенесёт их на второй этаж главного институтского корпуса, где располагалось оборудование, позволяющее проводить работы с ядовитыми и опасными для жизни человека веществами. Айрапетян говорил, что в этом случае риск заражения будет относительно невелик, хотя, конечно же, может быть, его и не удастся избежать полностью. Но другого выхода всё равно не было, вот почему Шубин и вызвался выполнить эту нелёгкую и опасную работу, на которую, он чувствовал, оставалось всё меньше и меньше времени, так как полчища дэсов могли обрушиться на них с неба в любую минуту.

Костюм, который он на себя натянул, более походил на лёгкий скафандр, сделанный из многослойной жёсткой синтетической ткани, пропитанной к тому же ещё и каким-то составом, лишь добавлявшим ему жёсткости. Герметический шлем костюма был снабжён фонарём, что было весьма кстати, так как уже наступил вечер, подстанция была отключена «от греха подальше», и в ушедшем под землю помещении лаборатории царила кромешная тьма. Дышать в костюме было довольно легко – для чего приспособлен был довольно мощный фильтр, укреплявшийся в виде небольшого ранца на спине. И вот, подобным образом снаряжённый, Шубин стал осторожно спускаться по приставной лестнице, опущенной сквозь пробитую в потолке лаборатории дыру. Он старался спускаться не спеша, потому что натянутые им на ноги бахилы, сделанные из той же жёсткой ткани, что и остальной костюм, были довольно скользкими, и Шубин почувствовал это, как только ступил на первую же ступеньку дюралевой, уходящей вниз, в темноту, стремянки. Ступеньку за ступенькой преодолевал он это, в сущности, небольшое расстояние, ощущая то, как на лбу у него выступает крупными каплями пот. Но вот наконец он ступил на дощатый пол лаборатории и огляделся вокруг. Со стен лаборатории местами целыми пластами осыпалась штукатурка, доски пола в двух местах выгнулись внутрь, и казалось – ещё немного, и они лопнут, с треском переломившись пополам. Но главное – стеклянная стена бокса, отделявшая его ото всего остального помещения, была цела. При виде этого у Шубина немного отлегло от сердца, и, глянув вверх, он дважды дёрнул за свисавшую вниз верёвку, давая знать оставшимся наверху, что он уже спустился вниз, с боксом всё в порядке и можно опускать вниз контейнеры для склянок.

Сверху ему тут же опустили большой пластиковый мешок, в котором помимо нескольких контейнеров, похожих на большие герметически запирающиеся термосы, находился ещё и рулон пластиковой плёнки, который он должен был расстелить на полу бокса для того, чтобы не испачкать ног о залившую пол в боксе бурую жижу.

«Ну ладно, с Богом – приступим!» – подумал Шубин и, подойдя к стеклянной стене бокса, стал открывать винтовые запоры, расположенные по периметру стены с четырёх её сторон. Когда последний из запоров был освобождён, стена послушно скользнула в сторону и доступ в бокс впервые за последнюю неделю был открыт. Наверняка по всему помещению лаборатории пополз ужасный смрад, но Шубин, благодаря расположенному за спиной фильтру, не ощутил его и, раскатав по полу рулон плёнки, стараясь не наступить на отвратительного вида останки, шагнул внутрь бокса. Деревянный ящик с откинутой крышкой стоял в углу, у самой стены. Подойдя к нему, Шубин начал аккуратно, стараясь не повредить их, складывать склянки в контейнеры, извлечённые из пластикового мешка. На это, наверняка, ушло не так уж много времени – вероятно, какие-то десять или пятнадцать минут, но Шубину казалось, что время замедлило свой ход и прошли часы, прежде чем он, сложив контейнеры в пластиковый мешок и дёрнув два раза за верёвку, отправил их наверх, а затем и сам стал подниматься по лестнице, стараясь не поскользнуться на скользких её ступенях.

Со всеми возможными предосторожностями контейнеры были перенесены на второй этаж институтского здания, где их поместили в специальный блок со встроенными в переднюю его прозрачную стенку толстыми резиновыми перчатками, что позволяли манипулировать находившимися в блоке предметами, ограждая оператора от возможного смертоносного контакта с ними. Осмотрев внимательно склянки, Айрапетян без колебаний указал на те из них, в которых содержался смертельно опасный для дэсов вирус, выглядевший на самом деле как обычный жёлтый порошок, состоящий из крупных кристаллов, напоминавших своим видом морскую соль – ту, что по дешёвке продаётся в любой аптеке.

– Ну вот, половина дела сделана, – облегчённо сказал Сан Саныч. – Теперь надо только зарядить этим твоим вирусом с десяток патронов – и вперёд, с музыкой. А там уже само, как пойдёт.

– Ладно, мужики, я рад, что вам помог, но у меня и в нашем времени осталось ещё немало дел. Так что, если можете, отправляйте меня назад. Я думаю, вы тут уже и без меня справитесь, – сказал Айрапетян.

– Да, конечно же, я совсем забыл – ведь у тебя там пиво в бутылках греется, да к тому же ещё и наши с англичанами на кубок играют, – усмехнулся Сан Саныч. – Ладно, собирайся, отвезу тебя назад.

– Ну вот и хорошо, тогда давайте прощаться, – сказал Айрапетян. – Мне и вправду уже пора. Я и без того довольно активно вмешался в течение вашего времени, и дай-то Бог, чтобы оно было к лучшему и не привело бы в будущем к плачевным результатам.

– Не бери в голову. Ведь результаты у нас, как сам видишь, покуда такие, что дальше некуда, так что нам уже не привыкать. Давай, пошли грузиться в тарелку, – сказал Сан Саныч, а потом добавил, обращаясь к Шубину: – Володя, ты, если можешь, начинай сам разбираться с патронами, а я скоро вернусь – глазом не успеешь моргнуть.

И они с Айрапетяном покинули здание института. Глянув в окно, Шубин увидел тарелку, медленно приподнимавшуюся над деревьями, а затем рванувшуюся вверх и исчезнувшую во мгновение ока в чёрных ночных небесах, уносясь назад, в прошлое, к тем двум годам, остающимся человечеству до окончания его относительно спокойной жизни, после которой должна была наступить, по словам Каморина, «Великая Жатва».

Олег Иванович принёс из своего кабинета патроны от помпового ружья, и они с Шубиным принялись, высыпая из них дробь, заполнять гильзы жёлтым порошком из склянок, забивая в каждую заряженную вирусом гильзу по тугому пыжу. Так что скоро перед ними на столе стояло около семидесяти готовых к стрельбе патронов.

– Как думаете, Олег Иванович, этого будет достаточно? – спросил Шубин, глядя на патроны, на что Олег Иванович отвечал, что если вирус действительно обладает той силой поражения, о которой говорил Айрапетян, то, ему кажется, будет достаточно и половины из имеющихся у них зарядов.

– Что же, тогда нам остаётся только дождаться возвращения Сан Саныча с его тарелкой либо ждать атаки дэсов на ваш институт, – сказал Шубин, уже начавший подумывать о том, не случилось ли чего с Камориным во время этого его путешествия, так как за окном уже была самая настоящая ночь. Но тут со двора донеслось знакомое ему гудение, и тарелка снова возникла на прежнем месте, сияя расположенными на её корпусе огнями, а затем, через пару минут, и сам Сан Саныч вошёл в помещение лаборатории, сгибаясь под тяжестью большого мешка, который он тащил на спине.

– Ну что, мужики, заждались, небось? – сказал он, сваливая мешок на пол. – А всё же тот Каморин из прошлого не такая уж и большая сволочь, как мне показалось вначале. Вон сколько нам всякой жратвы прислал, чтобы мы здесь не отощали, – продолжал говорить он, выкладывая из мешка на стол банки с разнообразными консервами. – Привет тебе, Володька, передавал. Сказал, что знает теперь, кого ему брать себе в заместители, так, чтобы не промахнуться в будущем. Да только я думаю, нам с тобой все эти консервы уже ни к чему – я пытался ему это объяснить, да куда там, он и слушать ничего не хотел. Одно слово – «мент»! Ладно, Олег Иванович, вы распределите эти банки между своими сотрудниками, а мы с Владимиром Алексеевичем слетаем пока кое-куда. Тем более я вижу, что и патроны у вас уже готовы, так что думаю, тянуть и откладывать всю эту историю не имеет смысла.

– Послушайте, Александр Александрович, а можно и мне с вами? – спросил Олег Иванович. – Я вообще-то стреляю неплохо, можете спросить у Владимира Алексеевича, – добавил он, просительно глядя на Каморина.

– Не знаю даже. Это ведь по-настоящему опасно. Я думаю, вы понимаете, на какой хотите пойти риск. Мы ведь с Володей не рассчитываем оттуда вернуться, – ответил Каморин.

– Да, я понимаю, что все мы, скорее всего, погибнем, но риск этот в данном случае для вас ничуть не меньший, чем будет для меня, – сказал Олег Иванович. – Поверьте, мне это просто необходимо. Поверьте! Слишком многое в жизни я делал не так, как надо бы, и сейчас, когда у меня вдруг на старости лет появляется шанс многое в ней искупить, не лишайте меня этого шанса. Я не хочу прятаться за ваши спины. Вообще не хочу больше ни за кого прятаться. Поймите меня, пожалуйста, Александр Александрович.

– Ну хорошо, полетели вместе, тем более что и стреляете вы, оказывается, неплохо, а там уж поглядим, как Бог рассудит, – вздохнул Сан Саныч, вешая дробовик на плечо и распихивая по карманам куртки патроны. – Только имейте оба в виду – у нас может ничего и не получиться. И никакого толку изо всей этой нашей затеи не выйдет, а всё закончится более чем плохо – и сами мы погибнем, и Сеть снова будет восстановлена. Но самое страшное это то, что все бумаги, которые ты, Володька, должен был хранить, тоже могут исчезнуть. А ведь я-то думал, что ты «Хранитель».

– Слушай, Сан Саныч, ну что ты вбил себе в голову какую-то байку про «Хранителя» и носишься с ней, как «нищий с писаной торбой»? Я не могу жить так, как тебе кажется. Не могу и не буду прятаться весь остаток жизни по подвалам и помойкам, пряча за пазухой замусоленные листы в надежде на то, что мне удастся передать их кому-то со светлыми мозгами, умной головой и возможностями всё, о чём говорится в работах Айрапетяна, воплотить в жизнь. Как ты не понимаешь, что в том мире, где мне останутся одни подвалы с помойками, ни у кого уже не будет тех возможностей, которые нужны для того, чтобы создать такой вирус? И я уверен, что главное – это не бумаги, доставшиеся нам, а те склянки, чудом уцелевшие и попавшие в наши руки. Вот потому-то я и уверен, что моё и твоё предназначение в том, чтобы отправиться сейчас в несчастную Москву и пострелять всласть по этим уродам. А там – будь что будет! – горячась, сказал Шубин.

– Ладно, не кипятись. В конце концов ничего от нас, по большому счёту, не зависит, и мы поступаем так, как нам и предначертано поступить. А бумаги эти, я вас очень прошу, Олег Иванович, спрячьте понадёжнее в какой-нибудь крепкий сейф. Может быть, они и попадут в нужное время в нужные руки – кто знает? – сказал Каморин.

Пройдя в кабинет Олега Ивановича, они заперли работы Айрапетяна в большом, стоявшем в углу сейфе, и лишь затем проследовали к тарелке.

ГЛАВА 12

ВСТРЕЧАЯ РАССВЕТ

Ночь была разлита над чёрной землёй. Нигде внизу не было видно ни огонька. Электростанции были либо полностью разрушены, либо просто выведены из строя. А люди – те, что уцелели в разбросанных внизу посёлках и деревеньках, – не зажигали огня, боясь привлечь к себе внимание дэсов. Москва, открывшаяся их взорам, лежала внизу, словно вымерший город, и о том, что это именно она находится внизу под ними, можно было догадаться лишь по огромным дискам, висевшим в небе над ней и шарившим по её безмолвным и тёмным кварталам своими прожекторами. Сан Саныч вёл тарелку значительно выше того уровня, на котором расположились диски, утюжившие небо над тёмным городом. Отсюда сверху было хорошо видны и ощутимы их циклопические размеры, по сравнению с которыми стадион Лужников казался всего лишь колечком от детской погремушки. Шубин видел множество летающих тарелок, подобных той, на которой они сейчас передвигались. Все они словно бы были втиснуты в поверхности дисков, служивших им, как надо думать, причальными палубами. Так что казалось, будто вся верхняя поверхность гигантских кораблей дэсов покрыта ими, словно бы мелкой металлической сыпью. Вероятно, они дожидались того часа, когда вызревающие где-то в потаённых глубинах жутких, повисших над городом кораблей орды рабочих дэсов сформируют наконец-то экипажи и, рассевшись по тарелкам, отправятся вовне для того, ради чего дэсы и предприняли новое нашествие на Землю – восстанавливать разрушенную десять лет назад Сеть.

– Ну что будем делать, мужики? – спросил Сан Саныч. – Полезем сами к ним в логово или же дождёмся утра, когда они отправятся на кормёжку?

– Даже и не знаю. У нас на каждого по двадцать три патрона. В дробовик можно заправить за раз восемь штук, так что есть возможность перезарядиться по три раза каждому. Здесь надо хорошо подумать – успеем ли мы перезарядить ружья, если попрёмся сейчас в это осиное гнездо, что висит прямо под нами, или же не успеем сделать ни одного выстрела, – ответил ему Шубин.

– А можно мне внести предложение, хотя я человек сугубо штатский и даже в армии не служил? – спросил Олег Иванович, напряжённо вглядывавшийся в висевший под ними диск, который он впервые видел на столь близком расстоянии.

– Да ради Бога, лишь бы предложение было толковым, – ответил Сан Саныч.

– Я вот что хочу сказать – у нас с вами на троих шесть ружей, следовательно, сейчас мы уже можем зарядить их сорока восемью патронами, и в запасе у нас остаётся всего лишь двадцать один патрон. Если мы поступим так, как я хочу вам предложить, то вероятность того, что мы используем максимальное количество патронов по назначению, значительно возрастает. А суть моего предложения состоит в том, что вы будете стрелять вдвоём, взяв себе по три дробовика, а я, как только одно из ружей разрядится, тут же перезаряжу его. Таким образом, мне надо будет перезарядить всего лишь два дробовика полностью и один – всего пятью зарядами. Вы в этом случае сможете вести непрерывную стрельбу, а я, если мне повезёт, тоже успею сделать хотя бы пару выстрелов, – сказал Олег Иванович.

– Ну что же, вполне достойное предложение, тем более для человека, даже не служившего в армии, – сказал Каморин. – Так мы и поступим. Только вот мы с вами так и не решили, где же мы будем вести стрельбу – проникнем в диск или же дождёмся того времени, когда дэсы сами появятся в городе?

– Мне кажется, что если мы отправимся в гости к дэсам, то у нас крайне мало шансов на успех, хотя бы и потому, что мы не знаем, как проникнуть внутрь диска, и пока мы будем с этим разбираться, вполне возможно, что нас засекут их караульные. Тогда вся наша операция, к которой мы столько времени готовились, пойдёт насмарку. К тому же, Сан Саныч, не забывай, что нашими зарядами нам не убить ни одного дэса. Это всё равно что заряд соли – больно, но не смертельно. Так что нам необходимо учитывать и это обстоятельство, – сказал Шубин.

– Что же, резонно, – согласился Сан Саныч. – Хотя у нас с вами достаточно и боевых патронов, но до них дело может и не дойти. Следовательно, остаётся одно – дождаться дэсов, а там уже и отвести душу.

– А к чему, собственно, их дожидаться? – спросил Шубин. – Мы ведь можем и приблизить встречу с ними? Что нам мешает отправиться в завтрашний день?

– Да в общем-то, ничего. Просто хотелось бы встретить этот вот последний рассвет, – сказал Каморин, кивнув головой на тонкую полоску света, пробивавшуюся над горизонтом и хорошо видную отсюда с высоты. – Никто не знает, что принесёт этот новый день всем нам – освобождение ли от этого кошмара или же новую череду веков унизительного существования в качестве «корма» для каких-то зелёных инопланетных уродов.

– Ну ладно! Рассвет, так рассвет! – согласился Шубин, стараясь устроиться в узком пилотском кресле поудобнее, чтобы передохнуть с часок. Но тут, неожиданно, с их тарелкой стало происходить нечто странное. Покачиваясь с боку на бок и вращаясь вокруг своей оси, она начала медленно опускаться вниз, и, несмотря на то, что Каморин пытался выровнять её полёт, тарелка всё так же продолжала снижаться, держа курс прямо к палубе висевшего под ними в воздухе гигантского корабля.

– Вот чёрт, я даже не знаю, что делать – её точно бы тянет вниз! Наверное, включилась какая-то автоматика, и мы сейчас, помимо нашей воли, причалим к этому вот диску, – сказал Каморин, глядя на то, как тарелка зависла в нескольких метрах от корабля, над одним из пустующих углублений в причальной палубе, готовясь втиснуться в эту предназначенную для неё нишу, на краю которой призывно замигали сигнальные огни.

– Что же, вот и прекрасно, – сказал Шубин. – Теперь нам уже не придётся вести дискуссии о том, где и как встретиться с дэсами. Провидение, видать, всё это уже решило за нас. Стало быть – так тому и быть!

Снаружи раздался металлический стук, лязг, что-то заскрипело так, словно бы защёлкнулись огромные запоры, и тарелка, заняв своё место на палубе, замерла на месте, а затем послышалось шипение, и выходной люк, распахнувшись, открыл им доступ в длинный, освещённый жёлтым светом коридор, по которому экипажи дэсов, покинув свои летательные аппараты, попадали вглубь дисков.

– Ну что, мужики, пошли, с Божьей помощью? – шепнул Сан Саныч, перекрестившись, и они, нагрузившись оружием и стараясь не производить лишнего шума, проследовали по идущему под уклон коридору.

Стены коридора были сделаны из того же блестящего полированного металла, что и сами диски. По ним местами попадались совершенно непонятные Шубину значки, походившие на иероглифы, – вероятно, служившие дэсам надписями или какими-то иными обозначениями. Чем дальше по коридору уходили наши герои, тем сильнее становился неприятный серный запах, всё усиливавшийся по мере их продвижения вглубь корабля. А затем к нему стал примешиваться ещё и запах аммиака, от чего у них защипало в носу и заслезились глаза.

Пройдя ещё около пятидесяти метров, они оказались в тупике у запертой двери, рядом с которой располагалось несколько чёрных кнопок. Шубин, недолго думая, принялся нажимать их в различной последовательности, отчего дверь эта вдруг бесшумно распахнулась, и, шагнув в её металлический проём, они оказались на решетчатой площадке лифта, медленно понесшего их в недра корабля. С изумлением, не веря глазам своим, глядели они по сторонам на открывавшееся их взорам внутреннее пространство этого колоссального сооружения, со стоявшим в нём ужасным смрадом, по сравнению с которым запах в коридоре был всего лишь лёгким весенним ветерком. Смрад этот словно бы обрушил на них потоки своего зловония, распространяемого сотнями тысяч крылатых дэсов, сидевших, точно в полузабытьи, на занимавших почти всё видимое пространство корабля металлических насестах. Внизу под насестами располагались сделанные всё из того же металла платформы, собранные в систему сообщающихся между собой стеллажей, на верхних полках которых находились какие-то округлые предметы. Присмотревшись к которым, Шубин догадался, что это не что иное, как покрытые кожистой оболочкой многочисленные яйца дэсов.

Время от времени какой-нибудь из дремавших на стеллажах упырей, словно бы выйдя из оцепенения, взмахивал крыльями и, пролетев расстояние, отделяющее его от платформы, опускался на её край, оставляя там очередное исходившее паром яйцо, а затем, взмыв вверх, возвращался на прежний металлический насест. Верхние платформы с яйцами, по мере их заполнения, медленно передвигались вниз, уступая место свободным от яиц платформам, к которым тут же начинали слетаться пробуждающиеся на несколько мгновений дэсы. Яйца на самых нижних платформах, тех, что уходили в тёмную глубину корабля, были огромных размеров, походя своим видом и формой скорее на куколку некоего гигантского насекомого, нежели на яйцо. Из чего Шубин и заключил, что там, на теряющихся во тьме нижних этажах стеллажей, из этих уродливых, словно бы покрытых коричневой задубевшей кожей куколок и появлялись рабочие дэсы, окончательно вызревавшие и достигавшие должного размера к концу своего медленного путешествия – со стеллажа на стеллаж.

«Вот она – раса господ, – насмешливо подумал Шубин. – Обычный зловонный курятник, где вместо кур – вонючие стервятники на полках!»

И тут же его словно бы током прошило мыслью о том, что и за этими господствовавшими над Землёй на протяжении веков созданиями тоже, наверняка, стоит некая, ещё более мощная и неведомая ему злая сила, использовавшая дэсов по своему усмотрению и разводящая их на поголовье в этих гигантских дисках, точно кур в летающих по вселенной инкубаторах, и что любая цивилизация – это, вероятнее всего, всегда чьё-то большое и ужасное фермерское хозяйство.

«Неужели и их тоже кто-нибудь да пожирает? – думал Шубин, глядя вокруг с отвращением. – И вправду всё очень уж смахивает на курятник или же на птицеферму. Только вот трудно мне вообразить себе того «гурмана», которому полезет в рот подобный кусок».

Однако мысль эта принесла ему неожиданное удовлетворение. Он вдруг перестал ощущать себя безликой и бессильной жертвой могущественного противника, воплощающего собою чуть ли не абсолютное и непобедимое Зло. Шубин словно почувствовал, восприняв всем своим естеством ту гигантскую цепь, состоявшую из страдания и боли, в которую он оказался впаянным вместе со всем родом человеческим, с жуткими дэсами и ещё Бог знает с какими вселенскими неудачниками, составляющими звенья этой великой и неподвластной его воображению, но для чего-то, безусловно, нужной цепи.

«Нет удела печальнее воплощения…» – вдруг, словно бы грустной и в то же время светлой мелодией, возникла у него в мозгу неизвестно откуда пришедшая и еле слышная фраза, от которой у него словно бы потеплело под сердцем.

«Так стало быть, и вправду недаром привело меня сюда всевидящее Провидение. Ведь всё в этой жизни неслучайно, и даже то, что я сейчас нахожусь здесь, в этом месте. Именно я!» – подумал он, чувствуя в себе новую, незнакомую доселе спокойную силу, пришедшую к нему вместе с этими внезапными и совершенно неожиданными для него самого мыслями.

И, словно бы в ответ на это, кто-то неведомый и злобный, точно бы бегущий прочь от предстоявшей им битвы, крикнул ему в ухо дрожащим в бессильной ненависти голосом, от которого у Шубина сразу же исчез страх перед ждущей их всех впереди неминуемой гибелью, потому что он понял – они всё равно победили! Победили и на этот раз – окончательно и навсегда!

«Чтобы ты сдох! Чтобы ты сдох, гадёныш!» – крикнул этот визгливый, дрожавший от злобы голос, словно бы пропадая где-то вдали.

– Ладно, мужики, пора начинать, а не то ещё увезёт нас этот лифт неизвестно куда. Полюбовались, надышались – пора и честь знать! – вполголоса проговорил Сан Саныч, выводя Шубина из размышлений и сдёргивая со своего плеча дробовик.

И они втроём, вскинув ружья, принялись палить по спящим на насестах дэсам, ожигая их отвратительные зелёные тела хлёсткими зарядами крупных, как морская соль, кристаллов Айрапетяновского вируса.

* * *

Кофе едва не обжёг ему губы, и он принялся дуть на него, поспешно, торопясь, словно бы надеясь на то, что подобным образом и вправду можно в считанные секунды остудить содержимое чашки, дразнившей его своим ароматом. На часах было уже без четверти шесть. Небо за окном оставалось серым, не успевшим ещё окраситься в ясные весенние тона, но там, в отдалении, на востоке, за изломанной линией городского горизонта, уже наливалась розовым светом заря, и новый день вплотную подступал к спящим пока что городским окраинам.

Телефон, стоявший тут же на кухонном столе, зазвонил вдруг резко и неожиданно, так что даже рыжий кот, валявшийся на подоконнике, поднял голову и глянул на него своими сонными глазами с явным неодобрением. Сидевший за столом человек, отхлебнув из чашки два коротких глотка, поднял трубку и сказал:

– Да, это я – Шубин Владимир Алексеевич. Да, вы правильно попали, тот самый. Да, майор из следственного управления. Да, так точно. А кто это говорит? Я что-то по голосу не признал.

Надо думать, что звонивший принялся объяснять Шубину – кто он и почему звонит в такую рань, так как Шубин какое-то время молчал, выслушивая эти объяснения, а потом сказал:

– Хватит придуриваться, Сан Саныч! Ничего не можешь сделать по-человечески! Ты что, только что приехал?.. Да, вчера Катюшка родила мне пацана… Нет, всё в порядке. Врач сказал, что роды прошли без осложнений… Четыре килограмма сто двадцать граммов… Конечно, буду. Вот только заеду к ней с утра в роддом, а потом сразу же в управление… Не беспокойся, без тебя не станем обмывать… Да, хорошо, хорошо, куплю – трёхзвёздочный, как ты любишь… Да – армянский… А к ней попозже мои мать с отцом поедут – всё, что надо, отвезут... Ладно, передам ей от тебя большой привет… Да брось ты. У неё и так там уже всего навалом. Скоро фруктами можно будет торговать… Нет, не знаю ещё, как назовём – придумаем что-нибудь. Главное, чтобы человек вырос хороший!.. Не беспокойся, всё у нас будет в порядке! Пока!

КОНЕЦ

31 октября 2006 года

Контакты

Все вопросы, связанные с публикацией, приобретением материалов, предложения о сотрудничестве, а также ваши отзывы вы можете направлять по контактам, указанным

на сайте https://deadsouls2.ru