ГЛАВА 4
ПОСЕЩЕНИЕ БЕЗУМЦА
В клинику Шубин приехал за полтора часа до окончания посещения больных родственниками и знакомыми. Ему довольно долго выписывали пропуск выясняя, кто он и для чего это вдруг кому-то понадобилось посетить больного, о котором вот уже много лет никто не вспоминал. Но Шубин, сказав о том, что Каморин был когда-то его сослуживцем и что он якобы до сей поры ничего не знал о приключившейся с тем беде, показал красное своё удостоверение что, надо сказать, возымело своё действие, потому как тут же, получив бумажку пропуска, он прошёл наконец-то на территорию клиники. В отделении ему пришлось ещё некоторое время подождать в приёмной пока санитар, скрывшийся за глухо запертой дверью, искал пациента пятнадцатой палаты Каморина А.А. для того, чтобы привести его сюда в приёмную на свидание, которого он, конечно же, вряд ли ожидал. Но вот наконец-то скрипнули крашеные белой краской тяжёлые двери и из-за них появился высокий и костистый старик, в чьей облачённой в измятую пижаму фигуре и теперь ещё можно было разглядеть остатки былой силы и мощи. На плохо выбритом его лице Шубин увидел равнодушно глядящие потухнувшие глаза, которыми тот смотрел словно бы в одну точку, будто бы не замечая ничего вокруг себя.
Сидевший в кресле Шубин поднялся навстречу вошедшему и шагнув к нему протянул руку для рукопожатия.
– Ну что, Сан Саныч, узнаёшь меня? – спросил он, пытаясь заглянуть Каморину в его словно бы незрячие глаза.
На что Каморин медленно, точно во сне повернулся в его сторону и помолчав немного сказал тихим слабым голосом, будто бы выдыхая из себя слова:
– Здравствуй, Володя, я, собственно, давно уже жду кого-нибудь из вас. И хорошо, что пришёл именно ты…
– Да вот пришёл тебя, Сан Саныч проведать. Извини, что раньше не удосужился, – сказал Шубин.
– Стало быть, они снова появились, – глядя куда-то в пространство и словно бы не обращаясь ни к кому, проговорил Каморин.
– Пока что никто не появлялся, – ответил Шубин, – но какие-то странные события стали происходить вокруг меня, что-то такое, что объяснить трудно. Да к тому же мне в руки попало несколько бумаг, где фигурирует твоя, Сан Саныч, фамилия. Вот я и решил с тобою побеседовать.
– Значит ты избранный, – снова глядя в пространство, выдохнул Каморин, – хорошо, что ты. Я всегда знал, что это будешь именно ты, если оно вновь случится…
– Так, Сан Саныч, а могли бы мы с тобой где-нибудь посидеть, поговорить в укромном уголке? Тебя на прогулки, я надеюсь, выпускают? – спросил Шубин, вопросительно глянув на топтавшегося в приёмной санитара, на что тот утвердительно кивнув головой, сказал:
– Пожалуйста, под присмотром родственников или знакомых – дозволяется.
– Ну вот и отлично! Коли дозволяется, то пойдём, Сан Саныч, на воздух. Посидишь на солнышке, погреешься. Может быть, мне чего интересного расскажешь, – сказал Шубин.
– Он расскажет, не сомневайтесь, у него сказок много, – беззлобно усмехнулся санитар, выпуская их из отделения. – Иди, прогуляйся Саныч, у тебя ещё час времени, – добавил он, захлопывая за ними дверь.
Поддерживая неуверенно переставлявшего ноги Каморина под локоть, Шубин довел его до первой свободной лавочки, стоявшей в больничном сквере и осторожно усадив его, сам уселся рядом.
– Вот видишь, Володя, ноги совсем не ходят, – сказал Каморин, – пичкают они меня здесь всякой пакостью, вот и не ходят ноги…
– Ничего не поделаешь – лечиться то надо. Спасибо, что ещё хотя бы какие-то лекарства дают. Сам знаешь, как оно в наше время – снега прошлогоднего не выпросишь за просто так, – ответил Шубин.
– Эх, Володя, Володя! От чего мне лечиться? От той правды, которую кроме меня, почитай, никто и не знает? – сказал Каморин, горестно усмехаясь и качая головой.
– Слушай, Сан Саныч, я теперь уже понимаю, что ты, как говорится, попросту влип, и конечно же не оставлю тебя здесь – что-нибудь придумаю. Но ты должен мне всё, о чём только знаешь подробно и по порядку рассказать. Потому что тут и впрямь стали открываться такие обстоятельства, в которых мне без тебя, как я вижу, не разобраться, – сказал Шубин.
– Хорошо, что знаю – расскажу, а что это за обстоятельства, в которых без моей персоны разобраться нельзя? – поднимая на Шубина глаза, в которых наконец-то вспыхнул некий живой огонёк, выдохнул Каморин.
– А обстоятельства эти вот какие…, – ответил Шубин, принимаясь рассказывать ему обо всём, что произошло с ним с самого раннего утра, когда задержал он было у гаражей саратовского покойника Скребкова, улетевшего затем на небеса вместе с таинственной гражданкой, умевшей не только носиться по воздуху, размахивая своею разящей хозяйственной сумкой, но ещё и превращаться во мгновение ока в чёрную зубастую тварь, бросившуюся на Шубина неподалёку от придорожного кафе. И о тех пожирающих мертвечину и беспорядочно совокупляющихся монстрах, за сутки до того бывших вполне обычными и мирными сотрудниками институтских лабораторий, крутивших, вероятно, как и прочие, интрижки на работе, подсиживавших друг-дружку, или же в лучшем случае пытавшихся защитить какую-нибудь диссертацию, направленную на то, чтобы, обогатив сокровищницу знаний человечества, дать возможность достойному соискателю получить ещё и небольшую прибавку к зарплате – тоже рассказал он.
– Опять начинается. Всё, как и в прошлый раз, в начале всякие таинственные глупости вроде тех, что случились с тобой утром, а затем уже появятся и сами дэсы, – сказал Каморин, горько усмехнувшись. – Уверяю тебя, судя по всему, уже недолго осталось ждать. Скажи мне, Володя, что за бумаги попали тебе в руки, на которых, как ты говоришь, обнаружилось моё имя? – спросил Каморин, и видно было, что он действительно заинтересован.
– Да какие-то лабораторные отчёты и статьи, как я понял – по генетике, – ответил Шубин.
– А помимо моего имени, ты не встречал там случайно фамилии Айрапетяна? – снова спросил Каморин.
– Встречал. Это как раз и есть отчёты о работе лаборатории, которой руководил какой-то Айрапетян, – сказал Шубин.
– Какой-то Айрапетян! – повторил за ним и Сан Саныч. – Нет, Володя, не какой-то Айрапетян, а выдающийся учёный – Айрапетян Георгий Суренович. Тот самый, благодаря которому и избавились мы от дэсмодов, да как видно, ненадолго.
Затем он посидел какое-то время молча, глядя в землю, так словно бы окурки сигарет и многочисленные пробки от пивных бутылок поглотили всё его внимание, а затем, качая головою, произнёс:
– Бедный Андрюха, бедный Андрюха! Пойти на такую мучительную смерть – и всё понапрасну…, – и уткнувши лицо в ладони он заплакал так, что видно стало, как под измятой тканью пижамы затряслись его некогда могучие плечи.
– Ну вот, расстроил я тебя, Сан Саныч! Может быть, мне и не стоило к тебе приходить? – сказал Шубин, кладя ему руку на плечо и пытаясь заглянуть в лицо.
– Ладно, ничего, – ответил Каморин, тыльной стороной ладони утирая глаза, – не бери в голову. Ты мне лучше вот что скажи – там среди этих бумаг не было ли часом Айрапетяновских дневников?
– Были, – ответил Шубин, – да все эти бумаги, кстати, у меня с собой. Я должен их снова в институт отвезти, они там их ждут. Вот сразу же после тебя и поеду.
– Я тебя заклинаю, Володя, ни в коем случае дневники им не отдавай. Это вообще чудо, что они сохранились. Такого, честно говоря, не могло бы произойти без потустороннего вмешательства. Ведь всё это осталось в том исчезнувшем прошлом, о котором никто из вас – нынешних человечков – ничего и не помнит. Вот и бумаги эти тоже должны были исчезнуть вместе со всем остальным миром, созданным для нас дэсами, а они, видишь ты – сохранились. Это наверняка потому, что ты избранник, Володя! Другого объяснения я найти не могу, – сказал Каморин.
– Вообще-то, я сделал копию со всех бумаг, так что в любом случае все они у меня останутся, – ответил Шубин, не обращая внимания на слова Сан Саныча об избраннике.
– Всё равно, дневники им не отдавай. Скажи, что потерял их, или же придумай ещё что-нибудь, – сказал Каморин, и видно было, как он начинает нервничать.
– Да я уверен, что и придумывать ничего не потребуется, – поспешил успокоить его Шубин, – там в институте толком и не знают какие это бумаги, сколько их и о чём в них говорится.
– Ну вот и не отдавай! Дай им всего несколько статей, а отчёты с дневниками спрячь. Пойми, в этих бумагах скрыто столько тайн, из-за которых миллиарды людей пошли под нож, лишившись жизней, что если они попадут в руки какому-нибудь прохвосту, то уверяю тебя, ничего хорошего из этого не выйдет, – сказал Каморин, и голос его, прежде слабый, зазвучал тут совсем по-иному. В нём была и тревога, и страстность, и страх, и даже некоторая сила, та, что была присуща некогда прежнему Сан Санычу.
– Да не нервничай ты так, не отдам, не беспокойся, – сказал Шубин, – только скажи мне, Сан Саныч, развей сомнения, откуда могли набраться, эти, как ты говоришь миллиарды жизней, пошедших под нож, если нас всего-то на Земле около семиста миллионов, и миллиардной отметки человечество, по прогнозам, достигнет лишь в две тысячи шестидесятом году.
– Эх ты, дурачок! Да совсем недавно, каких-то там лет десять назад, людей на нашей планете было больше шести миллиардов. Просто то время закончилось. Эксперимент был прерван. Мы его прервали. В частности, и я к этому руку приложил. А затем и наступило то, что в писаниях обозначено было, как «жатва». Так было в самом начале предусмотрено программой, по которой развивалось человечество. Ведь тут, Володенька, на Земле была огромная ферма, на которой инопланетяне разводили нас, как кроликов. Им необходимо было довести наше поголовье до нужного им числа, но они не успели. Мы помешали им. Андрюха помешал – Коростылёв Андрей Николаевич, великий мужик, но этого теперь уже никто, кроме меня, не знает и не помнит. Я и сам постоянно удивляюсь, почему мне Господь память сохранил. Для чего это ему понадобилось, и если нет от этого никакого толку, то за что же мне подобное наказание? – сказал Каморин, снова горестно покачав головой.
– Так, Сан Саныч, а теперь давай поподробнее и о шести миллиардах и о «жатве». Я, собственно, за тем сюда к тебе и явился, чтобы хоть как-то во всём разобраться, – сказал Шубин.
– Да как тут разобраться, – ответил Каморин, – тут ты либо поверить должен во всё, что я тебе расскажу, либо у нас тогда разговора вовсе не получится.
– Что ж, постараюсь поверить, – вздохнув, согласился Шубин.
– Не знаю, не знаю, поверишь ли ты или нет? – с сомнением усмехнулся Каморин.
– Поверю, поверю, – пообещал ему Шубин, – ты лучше начинай, не тяни.
– Хорошо, давай тогда для начала проверим, что ты вообще помнишь из прошлого, хотя бы даже и о самом себе. Кто ты, откуда, кто твои родители? – спросил Сан Саныч.
– Как будто ты не знаешь, – усмехнулся Шубин.
– Я-то как раз знаю, а вот знаешь ли ты, я не уверен, – ответил Каморин.
– Родителей у меня не было, вырос я в детдоме, окончил сперва школу милиции, потом поступил в академию МВД, дослужился не весть до чего – пока что всего лишь майор, живу один, не женат, детей нет, и ещё со мной проживает кот – рыжий и нахальный. Вот, собственно, и всё, – сказал Шубин, пожав плечами.
– Ну, что я тебе могу сказать, Володя, за исключением майора и кота, всё остальное чушь собачья. Ты случайно никогда не задумывался о том, отчего это у большинства из наших с тобою сограждан, кого не спросишь, не было родителей, и все они словно бы выросли либо в детдомах, либо в интернатах? – спросил Каморин.
– Ну почему у всех, у многих, конечно же. Вот у нашего нового начальника, который сидит сейчас на твоём месте, папаша – дай Боже. Тянет своё чадо изо всех сил по карьерной лестнице. Но, стало быть, так распорядилась судьба, что многие растут или же росли без родителей. Я, признаться, ничего в этом необычного не нахожу, – ответил Шубин.
– Но как же ничего необычного. Вот ты, например не задумывался о том, откуда же могло взяться столько сирот? Ведь как ты помнишь ни войны, ни какого-нибудь там мора, либо эпидемии не было, правильно? – снова спросил Каморин.
– Правильно! И что же из этого следует? – отозвался Шубин.
– Из этого следует многое, Володя! И ты, да будет тебе известно, рос в нормальной семье. Отец у тебя тоже служил в милиции, был полковником, мама твоя работала учительницей, но у тебя от всего этого только то и осталось, что твой рыжий кот. Тебе его, кстати, отец твой подарил, мы его с ним вместе на Птичьем рынке покупали. Да и у тебя своя семья была, вполне счастливая семья – жена Катя. И ждали вы своего первенца. Ты мне сам говорил, что УЗИ показало, будто будет мальчик. Мы с тобой даже сей факт обмыли. Помнишь это или нет? – спросил Каморин, пытливо заглядывая ему в глаза.
– Сан Саныч, ты решил надо мной немного поиздеваться? – усмехаясь, проговорил Шубин, чувствуя, как у него в голове снова, словно бы проснувшись, начинают бубнить что-то злобные и чужие голоса.
«Не слушай его, не слушай! Даром что ли сидит он в этой клинике! Он ведь и на самом деле сумасшедший! Так что Николаев был прав, ничего ты не узнаешь», – взвизгивали они.
– Стало быть, ты не помнишь, – заключил Сан Саныч, и с состраданием глядя на него, произнёс, – бедный ты, Володька, парень, бедный. Даже и не представляешь того, что с тобой, да и со всеми вами стряслось!
– Ладно, Сан Саныч, мне, конечно же, проще всего сейчас было бы сделать вид, что я тебе верю, а потом свернуть каким-нибудь образом этот наш разговор и уйти. Но я этого не сделаю как раз из-за того, что так было бы проще всего. Так что давай, рассказывай дальше, – сказал Шубин.
– Хорошо, тогда слушай, и постарайся понять то, о чём я тебе собираюсь рассказать, – ответил Каморин, а затем стал говорить ему о таких вещах, которые попросту не умещались у Шубина в голове. Рассудок его отказывался верить всему услышанному, настолько оно, это услышанное было невероятно. Но всякий раз, когда его словно бы какая-то неведомая сила понуждала подняться и оставив Каморина одного в этом скверике покинуть клинику навсегда, он говорил себе:
«Но летающие граждане обоего пола, тем не менее, были сегодня утром, и Пёсиха тоже была, и чудовища в институтском боксе. Всё это было на самом деле! Так что сиди, Шубин, и слушай дальше, насколько бы безумными не казались тебе слова Сан Саныча.»
А Каморин рассказывал ему о той несчастной судьбе, которая уготована была человечеству некими явившимися из космоса тварями – дэсами, или дэсмодами, как называл их Каморин, собственно и создавшими человека как биологический вид для того, чтобы использовать его в качестве своего пищевого ресурса. Как была ими построена на поверхности планеты небывалых размеров Сеть, состоявшая из многих миллионов изувеченных человеческих тел, дававших дэсам то, ради чего, собственно, и была обустроена ими эта гигантская, величиной с планету сельскохозяйственная ферма – человеческую кровь. Как люди повсеместно исчезали сотнями тысяч, пропадая словно бы неизвестно куда, а на самом деле попадая в недра той Сети в качестве расходного материала, заменяя собой вышедшие из строя, исчерпавшие свой ресурс «детали» – таких же, как и они зверски измученных и истерзанных людей. Множество леденящих кровь подробностей услышал в тот вечер Шубин от Сан Саныча, а тот всё говорил и говорил, словно бы спеша выговориться, покуда наконец-то был у него слушатель, не отмахнувшийся от него после первых же произнесённых им фраз и не записавший его безоговорочно в безумцы. Он рассказал Шубину и об Айрапетяновской лаборатории и об Андрее Коростылёве, добровольно отправившемся в Сеть для того, чтобы заразить дэсов созданным в лаборатории вирусом, содержавшимся в его крови, и как план этот сработал и дэсы были уничтожены, хотя и успели до полного своего исчезновения произвести массовую высадку на Землю, в результате которой была «пущена ими под нож» большая часть человечества. Они истребляли людей так, как истребляет фермер у себя на ферме негодное, либо больное поголовье сельскохозяйственных животных, дабы очистить своё хозяйство, наведя в нём надлежащий порядок и продолжали эту бойню до тех пор, пока не исчезли сами…
– Ну хорошо, допустим, что я во всё это поверю, но почему же тогда я не помню ничего из того, о чём ты мне, Сан Саныч, только что рассказывал, да и не только я, а всё современное человечество ничего подобного не помнит?
– Это объяснить проще, чем ты думаешь. Знаешь ли ты, как устроен твой мозг? Что представляет собой твоё сознание, восприятие, память, прочие психические функции? Наверняка не знаешь. Но тем не менее, я думаю, ты слышал о том, что человеку, находящемуся в определённом состоянии, можно внушить всё, что угодно, и он начнёт представлять себя совершенно иным существом, находящимся в совершенно иной реальности, которую будет считать для себя саму собой разумеющейся и привычной?
– Ну, слышал! Даже был как-то на представлении какого-то гипнотизёра, который внушил вышедшим на сцену дуракам Бог знает что. Один даже представил себя птицей – всё ходил по сцене, отряхивая пёрышки, что-то поклёвывал, да пытался чистить клюв, но только нос себе ободрал до крови, – усмехнулся Шубин, вспоминая того несчастного наивного зрителя, ставшего жертвой своей же чрезмерной, пытливой любознательности.
– Ну вот, видишь. Это ещё не всё. Во время гипнотического сеанса можно внушить испытуемому, что он не будет видеть, скажем, автомобилей красного цвета, или же одноэтажных домов, чёрных собак, забудет, например, город, в котором родился, либо ещё какую-нибудь подобную галиматью по выбору гипнотизёра и он действительно, до того, как его не выведут из гипнотического погружения ничего подобного видеть не будет.
– Ну и что из этого следует, что нас всех загипнотизировали, что ли? – спросил Шубин, всё ещё с некоторым недоверием поглядывая на Каморина.
– Из этого следует то, что в нашу психику изначально заложена некая программа, позволяющая производить с ней подобные манипуляции, другими словами, программа по перепрограммированию самой психики. Причём именно заложена, так как если исходить из современных биологических теорий, она не могла бы возникнуть в результате естественного эволюционного процесса по той причине, что не несёт в себе никакой целесообразности и не является необходимым инструментом приспособления организма к окружающей среде. Хорошо ещё если бы она возникла где-нибудь у одного-двух человек, или же пускай даже у некой группы людей, в этом случае можно было бы предположить, что речь тут идёт о каком-нибудь генетическом феномене. Но она является универсальной для всей человеческой популяции, вот поэтому и можно говорить о том, что её кто-то сознательно разместил в наших несчастных головах, как раз на такой случай, как тот, что имел место десять лет назад, – проговорил Каморин.
– Ладно, звучит довольно складно, как по написанному. Я даже заслушался и разве что не позабыл того, что ты, Сан Саныч, простой мент, – согласился Шубин, – но, к сожалению, всё это бездоказательно. Одни только слова. Вот потому-то ты и попал сюда в клинику. И твоя ошибка в том, что ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях. Сказал бы ты, что тебя якобы бес попутал, или, к примеру, будто был у тебя некий нервный срыв, или же, на худой конец, что это ты пошутил так неудачно – тебя давно бы уже отсюда выпустили…, – сказал Шубин.
– Нет, Володя, не буду я говорить, что просто-напросто вздумал так неудачно пошутить. О подобных вещах такого не говорят. Что же касается доказательств, то разве не доказательства те самые бумаги, которые лежат сейчас у тебя в портфеле, не доказательство то, что произошло с тобой сегодня утром? Всё это доказательства, Володя! И те голоса, что звучат сейчас в твоей пустой башке, тоже должны послужить для тебя доказательством, – горько вздохнув, сказал Сан Саныч.
– Да, тут ты прав, – согласился Шубин, смущённо улыбнувшись, – в голове у меня в последнее время и вправду чёрт знает что творится. Голоса нет-нет, а появляются. Вот и только что велели не слушать тебя, говорили, что, дескать, не даром сидишь ты в сумасшедшем доме и прочее вроде того.
– И тебе это ни о чём не говорит? – удивился Каморин. – Неужели ты не видишь того, что в твоей психике присутствует ещё какая-то неведомая тебе и независящая от тебя сила. Она-то и программирует твой мозг в соответствии со своими потребностями. Я тебе больше скажу, наверняка подобная ситуация с человечеством происходила неоднократно, когда не просто переписывалась история, а стиралась память у всей человеческой популяции, у нескольких поколений, а взамен неё внедрялось что-то новое, что нужно было тем, кто может управлять нашими психическими энергиями. Ты, Володя, никогда не задумывался, скажем, о том, что такое «дежа вю»? Когда вдруг ситуация, в которую ты попал, казалось бы, впервые, ощущается тобой, как до боли тебе знакомая и уже якобы происходившая с тобой когда-то. Ведь никто из психологов по сей день не может толком объяснить того, что же это на самом деле такое, так только, бормочут что-то невнятное и не более того. А на самом деле «дежа вю» возникает в тот момент, когда совпадают внезапно два одинаковых момента из сегодняшней твоей жизни, и той исчезнувшей, параллельной – память о которой осталась в том прежнем, ещё не перепрограммированном варианте твоей психики, и тогда возникает что-то вроде короткого замыкания и ты стоишь, как громом поражённый, не в силах понять того, что же это с тобой только что произошло и как такое вообще может быть, – сказал Каморин.
– Хорошо, пусть так, как ты говоришь, но не осталось ведь никаких материальных свидетельств о той «жатве». Должны же были остаться какие-нибудь разрушения, прочие следы того происшествия? Но ничего подобного ведь нет, – сказал Шубин.
– Ты так думаешь? – усмехнулся Сан Саныч.
– Не думаю, а просто ничего такого не вижу, что впрямую указывало бы на такого масштаба катастрофу, когда в короткий промежуток времени уничтожено было, как ты говоришь, несколько миллиардов человек, – ответил Шубин.
– Ну и что? Ты многого не видишь, хотя бы того же инфракрасного света, или же рентгеновского излучения, но это ведь не означает того, что их нет, – сказал Каморин, глядя на него с сожалением, как глядят на несговорчивого больного, упорствующего в своём нежелании принимать необходимое ему лекарство, то, которое только и может вернуть его к жизни.
– Ну, это совсем другое дело…, – начал, было, Шубин, но Сан Саныч, не дав ему договорить, сказал:
– Нет, именно в этом дело. Ведь стоит только слегка исказить параметры твоего восприятия, и мир тебе будет казаться совершенно иным, не таким, каковым ты привык его до этого воспринимать. И пространство, и время, всё изменится, потому что и то и другое существует только в твоём воображении, есть только твоё представление обо всём этом, а что там кроется на самом деле за пределами твоего мозга не знает никто.
– Как это? – спросил Шубин.
– А вот так это, – ответил Сан Саныч и указав на ползавших у них под ногами муравьёв, что-то отыскивавших на замусоренном пятачке земли у той лавки, на которой они сидели, сказал: – вот, видишь, муравьи ползают. А ведь это, Володя, не просто какие-то там букашки – это, дорогой ты мой, цивилизация. Очень сложная и структурированная. В нашем Новосибирском Академгородке даже удалось расшифровать систему сигналов, которыми они обмениваются между собой. И оказалось, что это сложный язык, состоящий из некоего подобия математических символов, в которых и зашифрована нужная им информация. Причём они обмениваются ею друг с другом, касаясь своего собеседника усиками. Это, можно сказать, язык прикосновений, к тому же они полностью лишены зрения и ориентируются в пространстве по запахам, так что информацию о мире они получают за счёт обоняния и тактильных ощущений. Но и это ещё не всё. Учёные пришли к выводу, что муравьи, существующие рядом с нами и постоянно присутствующие в нашем трёхмерном мире, воспринимают окружающий их мир как двухмерную среду, другими словами, у них нет представления о высоте, им кажется, что пространство разворачивается только в длину и ширину. Так что сами муравьи себя и пространство вокруг в своём муравьином воображении видят совершенно не такими, какими привыкли их видеть мы. Там, в их двухмерном пространстве, где солнечный свет заменяют запахи, а вместо слов и звуков – одни лишь прикосновения, это совсем другие, по-иному выглядящие друг для друга существа, а вовсе не те привычные нам чёрненькие козявочки, что копаются сейчас среди мусора. А теперь представь ненадолго, что мы взяли и изменили привычные для них параметры восприятия. Нам это в принципе несложно сделать, например, за счёт какого-нибудь химического вещества мы заблокируем для целого муравейника способность воспринимать какой-нибудь определённый запах – и всё! Мир сразу же и во многом для них изменится. В их восприятии это уже будет совсем другой мир, из которого выпадет вдруг целый сегмент, тот, что идентифицировался для них тем недоступным сейчас их восприятию запахом... Ты понимаешь, что я хочу тебе этим примером сказать? – спросил Каморин, глянув на внимательно слушавшего его Шубина.
– Думаю, что понимаю, – ответил Шубин задумчиво, – но мне всё ещё трудно поверить в то, что кто-то таким же образом смог поступить и с нами. Мы ведь всё же не муравьи…
– Знаешь что, у тебя в руках бесценный клад – дневники Айрапетяна, в которых он рассказывает о дэсмодах, о том, кто и какие они, о том мире, в котором они живут и о том, что за цели преследуют здесь на Земле. Прочти их и тогда ты многое узнаешь и поймёшь такого, что просто перевернёт твоё представление и о мире, и о человеке. Тебе, Володя, уже не будет казаться странным то, что в чьей-то власти заблокировать человеческую память, вызвав коллективную амнезию, или же заставить нас видеть и ощущать только то, что кому-то нужно. Всему ты найдёшь объяснение в этих дневниках, которые попали к тебе потому, что ты избранный, Володя. Поверь мне, ведь я целых шесть лет ждал того дня, когда наконец-то ты придёшь для того, чтобы рассказать о том, что же случилось на самом деле со всеми нами, и о том, что успел я передумать за все эти долгие годы, что провёл здесь в «психушке», – сказал Сан Саныч.
Шубин сидел молча и уставясь в землю о чём-то напряжённо думал. Видимо слова Каморина достигли цели и что-то сдвинули в его сознании, словно бы какой-то засов, запиравший доселе некую потайную дверку, за которой должны храниться знания, доступные лишь посвящённым. Поэтому Шубин и ощущал в эти минуты незнакомое ему доселе чувство, не оставлявшее уже в его душе сомнений в отношении всего того, что довелось ему нынче услышать от Сан Саныча. Сейчас ему уже многое виделось в совершенно новом, недоступном ранее его восприятию свете, и он понимал, что свет этот – истина. И все те окрашенные этим новым светом знания, что так внезапно вошли в него, и утвердились в нём – истина тоже, как ни горько было ему это осознавать.
– Слушай, Сан Саныч, потерпи до завтра, я тебе обещаю, что завтра заберу тебя отсюда, – сказал Шубин, – возьму у нашего дуралея Серёги письмо на имя главврача этой клиники о том, что ты нужен нам будто бы для каких-нибудь следственных действий и вытащу тебя из этой дыры, а там посмотрим. Спрячу тебя так, что ни одна собака не отыщет. Потерпишь?
– Потерплю, потерплю, – ответил Каморин, – терпеть я научился, так что не беспокойся, а займись лучше своими делами, это сейчас поважнее будет.
Поднявшись с лавочки, на которой они сидели, оба наши героя обнялись на прощание и сдав Сан Саныча с рук на руки дежурившему в приёмной санитару Шубин, полный новых тревожных мыслей, ворочавшихся где-то под сводами его черепа и вызывавших в душе его тупую, словно боль от ноющего зуба, тоску, отправился на старом и верном своём автомобиле к окраине города где, выбравшись на Калужское шоссе вознамерился было ехать в институт, в котором его с нетерпением дожидался изнывающий от страха за своё будущее Олег Иванович. Но не тут-то было!..