ГЛАВА 6
ИСКУШЕНИЕ
Следующее утро выдалось мокрым и дождливым. Мелкий моросящий дождик, начавшийся ещё ночью, словно бы и не собираясь прекращаться, с наводящей уныние настойчивостью продолжал сеять мелкие свои капли на вымокшие крыши домов, на блестевший лужами асфальт, на стоящие в пробках автомобили и пешеходов укрывающихся под разного калибра и расцветки зонтами. Картон, которым Гуров забил окно, ожидавшее появление стекольщика, обещанного ДЭЗ–ом накануне, намок и от него по комнате расползался запах содержавшегося в нём клея, что было, конечно же, намного лучше, нежели смрад, заполнявший квартиру Гурова после прошедшей ночи, когда к нему на шестой этаж сквозь разбитое окно пробралась таинственная «сиреневая» гражданка.
Каморин с утра пораньше укатил в Академгородок, велев Гурову съездить с ребятами из научного отдела в Сокольники, где, по его словам, под обломками какой-то расположенной на одном из лучевых просеков автомобильной мастерской они должны были обнаружить много интересного. И самое главное, найти там некий оставленный дэсами аппарат, с помощью которого те вели здесь на Земле отбор нужного им человеческого материала. Поэтому с утра можно было не спешить в управление, так как в научном отделе, куда Гуров позвонил ещё с вечера, уже знали о просьбе Сан Саныча и договорившись вчера о встрече прямо по оставленному Камориным адресу, Гуров сегодня мог не торопясь позавтракать, а потом уж и отправляться в Сокольники, чем он, собственно, и занялся.
К тому времени, когда он добрался до места, трое экспертов из научного отдела были уже там, разглядывая полуобгоревшие развалины длинного кирпичного барака, у которого, прогорев, обрушилась крыша и обвалилась часть лопнувшей кирпичной стены. Ливший с ночи дождь прибил остававшиеся после пожара пепел и сажу, и вокруг стоял тревожный запах пропитанной гарью сырости.
Подойдя к экспертам, Гуров поздоровался с ними и с тоскою глядя на кучи обломков, загромождавшие всё пространство двора спросил о том, что они собираются делать. Ему меньше всего хотелось сейчас браться за разбор этих мокрых, покрытых сажей и грязью кирпичей для того, чтобы пытаться отыскать там какой-то обещанный Сан Санычем аппарат.
– Да вот удивляемся, почему сюда, судя по всему, не приезжала пожарная команда, – ответил один из экспертов, который был среди них за старшего. – Видите, нигде не видно следов тушения пожара. Как горело, так само по себе и догорало, пока не погасло.
– Чёрт его знает, – пожав плечами ответил Гуров, – может быть просто некому было вызвать пожарных. Место ведь, сами видите – на отшибе. Так что если загорелось ночью, то ничего в этом удивительного, мне кажется, нет.
– Да не скажите, тут ведь рядом хватает всяких складов да мастерских. Везде должна быть охрана или, на худой конец, какой-нибудь сторож. А ведь никто так и не удосужился позвонить по «ноль один». Так что дело может быть и не такое простое, как кажется на первый взгляд, – сказал старший из экспертов.
– Ну не знаю, вам, мужики – виднее. На то вы и наука, – ответил Гуров, – только вот мне почему-то совсем не хочется мараться на этой свалке. Надо было вызвать работяг из какой-нибудь строительной организации, чтобы они хотя бы слегка разобрали завалы, для того чтобы можно было бы осмотреть, что же там такое особенно ценное находится внутри, из-за чего Сан Саныч поднял меня сегодня аж в шесть утра.
– Насчёт работяг мы уже договорились. Минут через двадцать они должны подъехать, а внутри дожидается нас пара трупов, да и ещё кое-что, – ответил один из экспертов.
– Ну, трупы, это по нашей с вами части! А вот кирпичи таскать совсем не царское дело, – усмехнулся Гуров.
Но тут вдалеке на пустующей, расположенной по периметру парка объездной дороге, показался рычащий прохудившимся глушителем микроавтобус. Стуча и лязгая своим расшатавшимся кузовом, он подкатил к стоявшему в компании экспертов Гурову и завизжав тормозами, остановился рядом с ними.
– Мужики, вы звонили насчёт рабочих? – спросил водитель микроавтобуса опуская стекло кабины, по которому струйками стекали капли дождя.
– Мы самые, – кивнул головой старший из экспертов. – Тут надо пару-тройку кирпичей перетащить с места на место, чтобы мы могли осмотреть место происшествия.
– Ладно, ребята – вылезай, прибыли! – скомандовал водитель, обернувшись в сторону салона. И из микроавтобуса вылезло двое молодых парней в рабочих комбинезонах, глянув на которых Гуров поразился их необыкновенному сходству.
«Наверное, братья близнецы», – подумал он.
А «близнецы» ни слова не говоря, направились к развалинам деловитой походкой и не теряя времени даром принялись растаскивать куски потрескавшегося шифера, валявшиеся повсюду и обломки рухнувшей стены, преграждавшие вход в сгоревшее помещение.
«Надо же, какой энтузиазм, – подумал Гуров, – наверное, им должны неплохо платить, коли они так стараются. Что-то давненько не видывал у работяг подобной прыти!».
И надо сказать, что двое рабочих, видимо для полноты сходства одетые ещё и в одинаковые спецовки, действительно работали на удивление быстро и слаженно, так что создавалось впечатление, будто бы кучу колотого и битого кирпича растаскивали по сторонам не двое молодых и здоровых парней, а пара каких-то работавших по чёткой программе автоматов.
«Господи, а может быть это действительно не люди, – ощутив внезапную тревогу подумал Гуров, – не даром ведь Сан Саныч говорил мне, что их и от людей-то не возможно отличить! А вдруг и вправду – дэсы?».
И подойдя к «близнецам» поближе он стал их внимательно разглядывать, однако, чем дольше Гуров глядел на них, тем меньше эти двое ему нравились. Поначалу ничто, казалось бы, не вызывало сомнения в Гурове, но потом он вдруг заметил странную особенность во всём их облике. Помимо общего сходства Гуров отметил ещё и то, что спецовки у обоих «близнецов» были вымазаны в одних и тех же местах, да и форма, и цвет пятен на них были совершенно одинаковыми, на левом ботинке каждого из них шнурок был оборван и зашнурован только лишь до середины, нагрудный карман у спецовок был словно бы прожжён сигаретой насквозь в одном и том же месте. Так что складывалось впечатление, будто эти двое не просто близнецы, а точные копии, снятые с какого-то одного, неведомого Гурову образца.
«Ладно, пускай пока работают, а там – разберёмся, – подумал Гуров, – и то дело, не мне ведь самому таскать весь этот строительный мусор из-за того, что я страдаю излишней проницательностью».
Но тут к нему сзади неслышно подошёл водитель микроавтобуса и положив руку ему на плечо так, что Гуров даже вздрогнул от неожиданности, сказал:
– Мне надо с тобой поговорить. Давай-ка отойдём в сторонку.
– Ну, давай отойдём, – согласился Гуров и они прошли с водителем за автобус.
– Послушай, Алексей, я думаю, что вам сейчас лучше уехать отсюда на время, пока мы не разберём эти завалы, а потом, часа через два вы все вчетвером вернётесь и осмотрите это ваше «место происшествия». В этом случае мы не будем мешать друг другу. Ведь то, что ты хочешь там найти, тебе не принадлежит. У меня же, в случае если я не вернусь с этим моим прибором на базу в срок, могут быть большие неприятности. Поэтому давай попробуем договориться. Тем более что ты официальное лицо, а у нас с вашим правительством есть соглашения, которые предусматривают взаимопонимание в ситуациях, подобных этой, – сказал «водитель» микроавтобуса, глядя немигающими глазами в лицо Гурову.
– Я, собственно, почти сразу же догадался, кто вы, хотя у меня и оставались ещё кое какие сомнения…, – сказал Гуров.
– Ну да, я знаю. Я слышал твои мысли, – перебил его «водитель», – ну так что же, будем договариваться или нет? – спросил он.
– Навряд ли! Я получил от своего начальства конкретное задание отыскать и привезти именно этот прибор, так что, думаю, у нас с тобой ничего не выйдет, – ответил Гуров с интересом разглядывая «водителя» и пытаясь отыскать в его внешности хотя бы какие-то нечеловеческие черты.
– Просто скажешь своему Каморину, что не нашёл здесь ничего и дело с концом, – усмехнулся «водитель», а мы, уверяю тебя, умеем быть благодарными. Ведь ещё ни один из вас, кто сотрудничает с нами, не раскаялся в том, что решил однажды нам помогать. Вот и тебе мы тоже могли бы многое предложить – и карьерный рост, и прекрасное финансовое положение, молодую и красивую женскую особь в жёны, из какой-нибудь семьи, принадлежащей к самым избранным слоям вашего общества, а потом, если ты по настоящему сможешь быть нам полезным, ещё и выбраковку. Кстати ты, насколько я вижу, до сих пор ещё толком не знаешь, что это такое, как не знаешь и того, что прибор, за которым тебя послал сюда Каморин, называется бракиратором, – сказал «водитель».
– Ну, во всяком случае, я могу догадываться, что такое эта ваша «выбраковка» и мне пока что этого достаточно, – ответил Гуров.
– Нет, Алексей, это совсем не то, что ты себе представляешь. Выбраковка не просто освобождает тебя и всю твою генетическую линию от использования в Сети, но ещё и формирует, по сути, совершенно новую, свободную человеческую расу, наделённую множеством возможностей, которые сегодня тебе даже и не снились. Мы надеемся, что на её основе нам удастся создать новую человеческую популяцию, которая будет существовать на этой планете на равных с нами условиях, – сказал «водитель», продолжая всё также, не мигая смотреть Гурову в глаза.
– Ты решил меня таким вот примитивным образом завербовать? – усмехнулся Гуров, подумав при этом, что хорошо бы выдержать этот пустой и немигающий взгляд, словно бы впивающийся ему в зрачки.
– Прости, я не подумал о том, что пристальный взгляд может вызвать у тебя дискомфорт. Дело в том, что для нас подобный взгляд означает заинтересованность в собеседнике, – сказал «водитель», отвечая на его мысли, – а по поводу вербовки, ты прав. Я действительно пытаюсь это сделать, потому что знаю наверняка – мы можем быть друг другу полезны. Ведь мы наделены способностью видеть будущее, а твоё будущее связано с нами, это я точно тебе говорю. Поэтому и призываю тебя подумать как следует, прежде чем принимать какое бы то ни было решение.
– Иными словами, ты говоришь, что я стану предателем? Предам всех, кто близок мне, с кем я работаю бок о бок, предам своих друзей, всех тех, кто живёт со мной рядом? – сказал Гуров, чувствуя, как где-то под сердцем у него заныло словно бы от какой-то внезапной боли, потому что ему на мгновение вдруг показалось, что всё услышанное им от «водителя» – правда.
– Никого тебе предавать не придётся. Просто впервые в жизни ты станешь кому-то по-настоящему не безразличным. Подумай сам, Алексей, ну кому ты нужен в этой твоей одинокой жизни на всей этой вашей унылой планете? Кто думает о тебе, кто заботится? Что, этот твой Каморин, что ли, до которого мы всё равно скоро доберёмся. И потом, пойми меня правильно, что хорошего в вас, в людях? Только попробуй не обижаться, а просто призадумайся на этот счёт. Что, неужели представители твоего вида стоят того, чтобы испытывать по отношению к ним какие-то обязательства? Ведь куда ни глянь – одна мерзость, что меня, в общем-то, и не удивляет, так оно и должно быть среди тех, кого разводят как поголовье. В норме человеку, как представителю биологического вида присуще негативное и деструктивное поведение, он постоянно нацелен на разрушение всего, что его окружает, но такова уж его человеческая природа и такова программа, заложенная в ваши примитивные головы, а всё остальное – огромная редкость. То, что люди называют моралью, не существует для них на самом деле. Практически для всех вас это просто какие-то анонимно завещанные принципы поведения, которые на самом деле вам не свойственны, поэтому-то большинство и отмахивается от них, считая всё это сказкой. А в случае, если ты начнёшь сотрудничать с нами, мы сумеем изменить твою генетическую структуру и ты станешь иным – совершенным существом. Тебе уже не придётся влачить жалкое существование в рамках вашего ущербного, ограниченного в своих возможностях, биологического вида. Твои интеллектуальные способности многократно возрастут, ты научишься летать, перемещаться во времени, мы наделим тебя способностью к ясновидению, к телепатии. По своему желанию ты сможешь мгновенно перемещаться в любую точку пространства, сумеешь управлять другими людьми, которые не в состоянии будут противиться твоим желаниям и мысленным приказам. Сможешь управлять не только своей судьбой, но и судьбой того мира, в котором тебе довелось жить…, – говорил «водитель» и Гуров ощущал, как слова эти словно бы змеей вползают к нему в сердце, обволакивают мозг, делая душу бессильной.
Он почувствовал, как его слегка замутило, а лёгкое головокружение заставило его, покачнувшись, опереться рукой о видавший виды кузов микроавтобуса. Он со страхом ощутил то, что через несколько мгновений воля его будет окончательно парализована, в груди у него точно бы что-то запузырилось, забурлило так, словно бы сердце его, вскипев, как расплавленный металл, вот-вот должно было принять какую-то другую, чуждую форму. «Водитель» снова принялся пристально глядеть ему в глаза и Гуров, чувствуя, как у него мутится в голове, не устояв на подкосившихся ногах, повалился на землю…
Первое, что он увидел придя в себя, было озабоченным лицом старшего из группы экспертов, склонившееся над ним.
– Ну что, очухался? – спросил эксперт. – А то я хотел уже «скорую» вызывать.
– Что со мной случилось? – в свою очередь спросил Гуров, плохо помня то, что происходило с ним за несколько минут до внезапного обморока.
– Ничего особенного. Просто психика не выдержала постороннего в неё отрицательного вторжения, – ответил эксперт, – раньше подобные штучки назывались «искушением нечистой силой».
– Ах да, – еле слышно отозвался Гуров словно бы снова увидев перед собой чёрный взгляд, которым за мгновение до обморока начал сверлить его тот, кого он поначалу принял, было, за водителя, – а где та троица, что приехала в микроавтобусе? – спросил он, опираясь на локоть и пытаясь подняться.
– Лежи, лежи, не дёргайся. Всё в порядке, – поспешил успокоить его эксперт, – тому, что охмурял тебя, я засветил кирпичом по башке, а эти двое «близняшек», как только он «окочурился», тут же прекратили работу и словно бы оплавились точно две свечки, так что от них только мокрое место да комбинезоны и остались. Это была пара андроидов. Дэсы используют их на всяких грязных работах вроде этой. Сами лапки марать не желают, вот и создали себе что-то вроде роботов на подобный случай.
– Слушайте, мужики, я всё же встану, а то лежать, прямо скажем, мокро. Я, наверное, в самую большую лужу на всей этой дороге угодил, – сказал Гуров, снова делая попытку подняться.
– Погоди, мы сейчас тебе поможем, ты только вот что – постарайся головой не дёргать, не то сосуды могут не выдержать, а тебе, я думаю, вовсе ни к чему было бы сейчас получить кровоизлияние в мозг, – сказал эксперт и осторожно поддерживая Гурова за плечи и голову трое экспертов приподняв его, бережно положили на сидение в пропахшем бензином стареньком микроавтобусе.
– Видишь, я был прав, когда сказал, что неспроста не приезжала сюда пожарная команда. Дэсы прекрасно понимали, что тогда пожарники наверняка наткнутся на что-то для них чрезвычайно важное, – сказал эксперт.
– Я теперь уже знаю, что нам предстоит отыскать в этих развалинах, меня «водитель» на сей счёт просветил. У них тут остался какой-то бракиратор, тот, что они используют для выбраковки, – сказал Гуров чувствуя, как в голове у него и вправду начинает усиленно пульсировать кровь. – Одного только не пойму, и почему они не попытались забрать его раньше – ночью, хотя бы?
– Да потому, что ночью тут всё ещё, надо думать, полыхало, там внутри стены до сих пор наверняка ещё тёплые. Так что вполне вероятно они просто-напросто испугались пожара, – ответил ему эксперт и добавил, – ладно, ты тут пока полежи, не трепыхайся, а мы пойдём посмотрим, что там внутри осталось. «Близняшки» постарались на славу – расчистили проход, так что туда вполне уже можно войти, – и оставив Гурова в машине, они отправились осматривать пожарище.
Прошло не менее получаса, пока эксперты не появились вновь.
– Вот, погляди, что откопали, – сказал старший, ставя на пол микроавтобуса закопчённый и измазанный цементной пылью предмет, походивший на сделанный из какого-то жёлтого металла куб со сквозным отверстием посередине, слегка скособочившийся и помятый с одной стороны.
– Это и есть бракиратор? – спросил Гуров, приподнимаясь с сидения, на котором всё это время лежал и чувствуя, как пульсирующий шум в его голове постепенно стихает.
– Должно быть он. Такая штуковина первый раз попадает к нам в руки. Жаль конечно, что он немного повреждён, но думаю, если как следует в нём покопаться, то мы сумеем наладить его, – ответил эксперт.
– А для чего он вообще может нам понадобиться, мы что, сами себя будем выбраковывать? – усмехнувшись, спросил Гуров.
– Сгодится для чего-нибудь, – ответил один из экспертов, – это ведь часть совершенно новой для нас технологии, по сравнению с которой вся наша электронная промышленность просто каменный век. Вот и попробуем в нём, родимом, с пользой для себя разобраться, а там глядишь что-то путное и получится.
– Ладно, а ещё что-нибудь нашли? – спросил Гуров.
– Да нашли, нашли, – ответил эксперт, – три обгоревших трупа – два человеческих и один собачий. Так что надо будет труповозку вызывать. А так в основном сгорело всё, хотя признаться место интересное. У них тут всё довольно капитально было организовано – телекамеры по периметру, пульт наблюдения, целая система сигнализации, только компьютеров расплавившихся несколько штук. По всему видать непростая это была мастерская по ремонту автомобильных карбюраторов.
– А что с микроавтобусом делать будем, хозяева то исчезли? – сказал Гуров.
– Ну и замечательно, микроавтобус, стало быть, конфискуем! И то дело – поедем обратно в управление «как белые люди» вместо того, чтобы по метро болтаться, – ответил старший из экспертов и позвонив по мобильному телефону они вызвали санитарную машину, которая и должна была отвезти обнаруженные ими обгоревшие человеческие останки в морг.
« …Когда окончилась война, мать моя, промучившись ещё около года в нашей «чудесной» слободке, где ей вряд ли можно было рассчитывать на какую бы то ни было помощь или хотя бы понимание окружающих, продала наш ламповый приёмник и собрав нехитрые наши пожитки мы отправились в Москву, где у матери моей проживала родная тётка, одинокая старушка, которая и позвала нас к себе. Тётка эта жила в районе Полянки в одном из Казачьих переулков, в небольшом доме на восемь квартир, где у неё в коммуналке было две комнаты, в одной из которых и поселились мы с матерью. Мне сразу же и навсегда понравилась Москва. Во-первых, потому что никто из ребят обитавших в нашем дворе ничего не знал о моих странных способностях и потому меня некому было называть колдовайкой, так что я довольно скоро сошёлся со всей нашей дворовой шпаной, лишь иногда демонстрируя им кое-что из своего неограниченного арсенала, что, конечно же, воспринималось ими как фокусы. Во-вторых, мне понравилось в Москве ещё и потому, что мать моя, которую здесь вместо Клары все стали называть Клавдией, довольно просто устроилась на работу и у нас, наконец-то, после стольких лет нужды появились деньги вполне достаточные по тем временам для того, чтобы семнадцатилетний юноша вроде меня, привыкший к спартанским условиям существования, почувствовал себя вполне довольным жизнью. Но главное было то, что двор наш примыкал к старому двухэтажному особняку, в котором помещалась довольно приличная библиотека, в которой я порой проводил по много часов за чтением тех книг, которые, как мне казалось, были необходимы для будущей профессии, которую я себе уже избрал. Именно тогда, в свои семнадцать лет, я твёрдо решил для себя, что буду заниматься генетикой, ещё не зная и не ведая ничего о той травле, преследованиях, издевательствах и арестах, которые всего лишь через несколько лет должны были обрушиться на головы несчастных и ни в чём не повинных учёных. А пока я только ещё собирался окончить школу и затем пробовать поступать на биологический факультет Московского университета.
Моя мать была на сей счёт иного мнения, она считала, что мне, как и всем молодым людям, необходимо было сначала отслужить в армии, отдав таким образом долг взрастившему меня Отечеству, а затем уже думать об учёбе, но вопрос этот вскоре решился как бы сам собой. Сказались голодные годы моего детства, проведённого в рабочей слободке, у меня обнаружили закрытую форму туберкулёза и, конечно же, ни о какой службе в армии уже не могло идти и речи. Так что окончание школы совпало для меня с регулярными посещениями туберкулёзного диспансера, где меня довольно долго, но надо сказать успешно лечили, так что в последствии от этого неприятного недуга не осталось и следа. Однако, несмотря на это, на армейскую службу я так никогда и не попал, и долгое время ужасно стеснялся сего факта своей биографии.
Те минувшие годы, что провёл я до переезда в Москву в слободке, помимо гибели отца на фронте, были отмечены для меня ещё несколькими глубокими переживаниями, конечно же, не столь острыми, как то, что пришло к нам в дом вместе с полученной матерью похоронкой, но и они оставили в моём сердце и памяти серьёзный след. И все они, так или иначе, связаны были с зелёными человечками. В ту пору они больше не пытались похищать меня, но я постоянно жил, словно бы под их неусыпным контролем и у меня всё время было ощущение, что уродливые зелёные существа, присутствуя где-то рядом, непрестанно следят за каждым моим шагом. В те годы мне часто снились сны, цветные и настолько реальные, что по пробуждении я не мог понять того, было ли это со мною на самом деле, либо же только пригрезилось в ночном кошмаре. Я часто видел огромное количество НЛО, сверкавших на фоне тёмного неба всеми цветами радуги и словно бы заполнявших собою всё обозримое пространство небесного свода, будто фантастические ёлочные игрушки, развешанные где-то в вышине неведомой рукой. Переливающиеся разноцветными огнями корабли медленно проплывали над моей головой, а я всё время ловил себя на одной и той же, постоянно, изо сна в сон повторяющейся мысли о том, что вот оно – то, чего я так страшился и во что ни за что не желал верить, наконец-то свершилось и совсем скоро всё закончится и станет предельно ясным… Но на этом мысль моя всякий раз обрывалась и я просыпался, так и не узнав до конца того, что же должно произойти дальше, в результате чего события, ожидаемые мной с таким напряжением, могли бы обрести предельную свою ясность.
Иногда я целыми часами вёл во сне разговоры с зелёными человечками, словно бы из ниоткуда возникавшими в моей комнатке, так что порою будил мать, спавшую за стенкой громким своим бормотанием. И она, приходя ко мне в мою спальню и видя то, как мечусь я по скомканной постели, глядя по сторонам незрячими глазами и выкрикивая какие-то непонятные ей слова, часто плакала и молясь обо мне просила Бога, чтобы он вернул мне, как ей казалось, утраченный мною разум.
А зелёные человечки, являвшиеся ко мне во сне, всякий раз рассказывали мне что-нибудь новое так, будто бы старались меня чему-то обучить. Постепенно я стал их различать и уже мне перестало казаться, будто все они на одно лицо. Я часто ощущал некую симпатию, которую испытывал ко мне один из них, тот, что являлся в мои сновидения чаще остальных. Непонятно откуда, но я знал, что он очень стар, стар настолько, что в нашем мире просто не существует пожилых людей подобного возраста. Кожа его во многом уже утратила свой зеленоватый оттенок и словно бы выцветши от времени, стала белёсой, точно бы слегка присыпанной тонкой пудрой. Впоследствии я уже никогда не встречал со стороны зелёных человечков подобной заинтересованности кем бы то ни было из людей. Временами мне казалось, что я забавляю этого «Белёсого», как называл я его про себя. От него постоянно исходили по отношению ко мне волны доброжелательности и он, конечно же, сделал очень многое для того, чтобы я научился видеть истинную суть предметов и событий, превратив меня из безграмотного и недалёкого дикаря в существо, наделённое довольно высоким и качественным для своего биологического вида интеллектом. Я так и не понял по сей день, для чего ему всё это было нужно? Ведь он не мог не знать того, что развивая меня подобным образом он готовит всей своей колонии огромные проблемы в будущем и причиной этим проблемам стану именно я. Но кто его знает, что там было у него на уме? Может быть, его сердцу свойственно было сострадание к существам, стоящим намного ниже в эволюционном развитии, нежели его собратья. И он, проживший не одну сотню лет, ощущал ту страшную несправедливость, что творилась его соплеменниками в отношении несчастного человечества, желая хотя бы таким образом приблизивши меня к себе, искупить отчасти вину, которую вероятно ощущал и за собой. Мне иногда казалось, что его отношение ко мне напоминало заботу какой-нибудь одинокой земной старушки о несчастном котёнке, либо о брошенном на произвол судьбы щенке, которых она обихаживает и по доброте душевной, и ещё для того, чтобы подобной заботой отвлечь себя от окружающего её со всех сторон одиночества.
Беседуя с «Белёсым» я узнал о том, что интересую его ещё и потому, что во мне содержатся какие-то необычные гены, отличающие меня от большинства живущих на Земле людей. Гены эти своим происхождением восходили к самому началу человеческого рода, к тем первым его представителям, которые заселили Землю в библейской давности времена, а не тем, что спаслись после катаклизма постигшего Землю, когда твёрдая оболочка нашей планеты, называемая корой, из-за смещения магнитных полюсов обернулась вокруг жидкого своего ядра так же, как, к примеру, внешнее кольцо подшипника оборачивается вокруг его сердцевины. В результате чего воды земных морей и океанов хлынули на равнины древних материков, сметая всё на своем пути и произошло то, что в Библии именуется всемирным потопом. Вот тогда-то горстка сумевших уцелеть от потопа людей и высадилась в районе возвышенности, называемой Армянским нагорьем на склонах горы Арарат, откуда и взяло начало современное человечество, разделившееся на три основные группы – детей Сима, Хама и Иафета, от которых я, по словам «Белёсого», будто бы чем-то в корне отличался.
Идея подобной триады потом будет преследовать меня всю мою жизнь. Она, на мой взгляд, красной нитью пройдёт через всю историю и незавидную судьбу земного человечества и мои последующие открытия, связанные с выявленными мной корреляциями между тремя человеческими расами, населяющими Землю и тремя видами высших обезьян, обитающими в тропиках, наверняка, берут своё начала оттуда. Ещё я узнал от «Белёсого», что хотя таких реликтов, как я и немного, но они всё же временами встречаются среди основной массы современных людей и хотя их присутствие на Земле чрезвычайно досаждает зелёным человечкам, но они ничего поделать с этим не могут. Тогда я ещё плохо понимал, что же так не устраивает зелёных пришельцев во мне и мне подобных носителях этого древнего генотипа и несмотря на то, что «Белёсый», пытаясь объяснить мне это, разворачивал перед моим внутренним взором наполненные живым таинственным смыслом картины, я к стыду своему только и сумел тогда усвоить лишь то – что человечество, всего лишь одна из мириадов и мириадов структур, впаянных Провидением в «материальное тело» Вселенной и ему, так же как и любой другой структуре, присуща организация. Я же, и прочие носители общего со мною генома, являемся некими точками приложения силы, которая и организует человечество, как материальное образование. Нас можно сравнить с немногочисленными узлами в кристаллической решётке, придающими устойчивость всей конструкции кристалла. Поэтому-то зелёным человечкам, к их большому сожалению, невозможно избавиться от нас без того, чтобы не наступили нежелательные, а может быть и катастрофические для них, последствия. Ведь нельзя разрушить узлы в кристаллической решётке без того, чтобы не уничтожить и сам кристалл. Одним словом, несмотря на свой детский и ещё плохо образованный мозг, я всё же сумел, хотя и с трудом, но понять то, что от меня уже зависело нечто важное в том мире, в котором мне выпало жить. Но с другой стороны, это означало и то, что мне, скорее всего так никогда и не удастся избавиться от зелёных человечков и они на всём протяжении моего земного существования будут присутствовать где-то рядом со мной, постоянно контролируя моё поведение.
Несколько раз я встречался с «Белёсым» и наяву. Хотя назвать это явью можно было лишь с большой натяжкой, так как кроме меня его не видел никто, и моя мать, застав меня за беседой с ним, лишний раз убедилась в том, что сын её, о чём-то в полный голос разговаривавший с кустом орешника, росшего у нас на задворках, действительно страдает неизлечимым психическим заболеванием. Я не стал её разубеждать, тем более что «Белёсый» почти сразу же после появления моей матушки исчез, словно бы распавшись на части и обратившись в зелёные листья орехового куста, из которых он, собственно, несколькими минутами ранее и сложился, словно бы из живой трепещущей под порывами тёплого ветерка мозаики, приветственно махнувши мне рукой, которую я поначалу принял, было, за ветку.
Я и сам временами готов был поверить в то, что у меня и вправду не всё в порядке с головой, если бы не те доказательства реального существования и самого «Белёсого», и всего того мира зелёных уродцев, которые я время от времени неожиданно от них получал. И доказательства эти заключались не в одних лишь только необычайных способностях, проснувшихся во мне в тот день, когда меня похитили зелёные человечки. Они имели и иную, более материальную форму. Во время одного из ночных посещений «Белёсый» сказал мне, что оставляет у меня под подушкой небольшое устройство, которое появится у землян только через много-много лет, и поэтому мне нельзя будет показывать его никому, если я не хочу нажить себе больших неприятностей. А устройство это поможет мне в учёбе, в частности при занятиях математикой, которую я так до конца жизни и не сумел полюбить. Конечно же, всё это можно было бы принять за одно из продиктованных навязчивым состоянием моей психики сновидений, если бы утром, сунув руку под подушку, я не обнаружил там на самом деле то, что в последствии у нас стали называть микрокалькуляторами. Но самое интересное заключалось в том, что изготовлен он был одной, тогда ещё не существовавшей японской фирмой, производящей нынче известные на весь мир электронные устройства. Фирмы той, в те годы ещё не было и в помине, потому что Япония к тому времени, воевавшая на стороне фашистской Германии, только что подписала капитуляцию, а вместе с ней и унизительный мир, навязанный ей американцами и тот фантастический рывок в промышленности и экономике, позволивший ей обогнать большинство стран из числа сумевших победить в той ужасной войне, был ещё в будущем. Калькулятор этот хранился у меня очень долго, до тех самых пор пока, в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем году, двенадцатого апреля – который и был днём его выпуска как то указывалось на его маркировке, не испарился прямо у меня на глазах, словно бы фыркнув на прощание и исчезнувши без следа, так как время истинного его появления на свет словно бы «отменило» предыдущее его фиктивное существование, которому уже не было места в нашей реальности. Но то был не единичный случай вмешательства «Белёсого» и всей его компании в мою жизнь. Несколько раз после получения похоронки, в самый разгар войны, когда у нас в доме было, как говорится – «хоть шаром покати», мы с матерью находили поутру неизвестно кем оставленные у нас в кухне большие корзины с продуктами и мать моя, крестясь и облегчённо улыбаясь, всякий раз говорила о том, что – «свет не без добрых людей», на самом деле пребывая в полной уверенности в том, что это дело рук сапожника дяди Коли – одноногого инвалида, жившего в доме напротив, который после смерти моего отца не раз пытался свататься к моей оставшейся вдовой матери. Всякий раз после того, как мы находили в кухне неизвестно откуда взявшиеся продукты, она благодарила его говоря, что ему не стоило так беспокоиться. А дядя Коля, ничего не понимая, растерянно лупал глазками на краснеющем от удовольствия плутоватом лице, но тем не менее, даже не пытаясь отнекиваться, бормотал что-то, что должно было укрепить мою несчастную и наивную матушку в мысли о его безусловной причастности к тому благодеянию, о котором он и не ведал. Хитрец – он резонно полагал, что отказываться от приписываемого ему благородного поступка непрактично, потому как сие могло, по его разумению, здорово ему «подсобить» в его матримониальных поползновениях в отношении моей мамаши.
Конечно же, мне вовсе не улыбалось сделаться пасынком одноногого сапожника, тем более что он то уж наверняка постарался бы сбыть меня с рук, определив в ту самую находившуюся в центре города за большим универмагом, психиатрическую лечебницу. И подобное развитие событий было более чем вероятным. Я видел, что матушка моя всё более склоняется к мысли о возможном браке с этим липовым «благодетелем», да и подружки её, вечерами собиравшиеся у нас в кухне для того, чтобы попить морковного чаю с сахарином, твердили ей о том же. Вероятно, они были правы по-своему, говоря о том, что в такую нелёгкую пору необходимо, чтобы в доме был мужчина, тем более такой, как сапожник Коля, неплохо зарабатывавший даже и в столь тяжёлое военное время. Посему увечье его не казалось им непреодолимой преградой на пути к супружеству, к которому они всё настойчивее и настойчивее подталкивали мою мать и, как я думаю, совсем не бескорыстно. Очень уж всё походило на то, что действовали они с одноногим сапожником, скорее всего пообещавшим им в случае удачного поворота событий, какой-нибудь магарыч, заодно.
Я не знаю, как в дальнейшем сложилась бы жизнь моей матери, осуществись этот брак в действительности. Скорее всего, ничего хорошего изо всего этого бы не получилось, но свою судьбу при подобном печальном для меня стечении обстоятельств, я видел довольно отчётливо – не прошло бы и полугода, как духу моего не осталось бы в отчем доме, в чём можно было даже и не сомневаться. Вот почему я и ходил всё это время сам не свой, снедаемый страхами, ревностью и обидой за своего погибшего отца, которому столь скоро должна была сыскаться замена. Я несколько раз пытался было заговорить на эту тему с матерью, но она всякий раз отмахивалась от меня, а одна из её подружек, тётя Роза, та, что усерднее других обхаживала мою мать, прикрикнувши на меня и обозвав «дураком», велела не совать мне впредь свой нос «во взрослые дела». Так что выбора у меня не оставалось и само развитие событий заставляло меня воспользоваться бившей во мне ключом силой, к которой я уже привык прибегать в тех ситуациях, что ставили меня в тупик и от которых зависело моё благополучие, а подчас, как то было в случае с забравшимися к нам в дом воришками, и моя жизнь.
Во дворе своём дядя Коля содержал кое-какую живность – в курятнике у него обреталось с десяток кур, индюк с индейкой, четыре гусыни предводительствуемые большим белым гусаком, и несколько крикливых, шумных уток. Но главным своим богатством он считал двух тощих коз, в которых души не чаял, что помещались у него за домом в сараюшке вместе с таким же, как и они, тощим бородатым козлом. Каждый год дядя Коля ждал от них приплода, рассчитывая на мясо и молоко, но козы его так и оставались яловыми, в чём он, понятное же дело, винил козла, которому в наказание недодавал корма, не отказывая, однако, тому в лишнем пинке, для чего у него даже заведена была особая палка, так как по причине своей колченогости он не мог позволить себе удовольствия поддать нерадивому козлу ногою под зад. Меж нашими соседями, не упускавшими случая позубоскалить по любому, казавшемуся им достойным внимания поводу, нет-нет, а проползал гаденький слушок, что причиной яловости коз был сам дядя Коля, якобы сверх всякой меры «любивший» своих рогатых питомиц.
«А чего он хочет, какая коза после него под козла встанет. Пусть ещё скажет спасибо за то, что козёл попался ему не очень ревнивый. Другой уже давно бы ему все кишки выпустил!», – говорили они с усмешкой, начиная тут же припоминать всяческие небылицы из жизни коз, козлов и их хозяев, которым будто были свидетелями. И незамысловатый сюжет сих баек, скабрезных, словно древнегреческие мифы, лишь «подливал масла в огонь», утверждая меня в решимости пресечь настойчивые попытки недостойного сапожника во что бы то ни стало затесаться в наше осиротевшее семейство.
Я даже сейчас помню, как не сомкнул глаз во всю ту ночь, когда решился, наконец, прервать эти уже не на шутку тревожившие меня ухаживания колченогого инвалида. Меня всего сотрясало от охватившей тело нервной дрожи, и я раз за разом прокручивал в голове всё, что собирался предложить сапожнику в обмен на то, чтобы он оставил нас с матерью в покое. Наутро с гудящей от волнения и бессонной ночи головой, ощущая, как колотится у меня в груди сердце, словно бы стучащее о рёбра, я, невзирая на страх, который на моём месте испытывал бы любой тринадцатилетний мальчишка, вздумавший вдруг потягаться со взрослым мужчиною, пускай и одноногим, пошёл во двор к дяде Коле, который уже возился в сараюшке подле своих коз.
– Надо же, какие у нас ранние гости! – увидев меня произнёс дядя Коля голосом, в котором звучала насмешливая ирония, не оставлявшая сомнений в его истинном отношении к моей персоне. – И что это людям дома не сидится, что это они по чужим дворам спозаранку шастают, скажи-ка мне, Красотка, на милость? – продолжал говорить он, обращаясь к одной из коз почёсывая у той за ухом, а затем, глянув на меня коротко, спросил: – Ну, что надо, зачем пришёл? Мать, что ли, послала?
– Нет, я сам по себе. У меня к Вам, дядя Коля, есть предложение, – сказал я ломающимся от волнения голосом.
– Интересно, и что же это ты мне можешь предложить, рвань голозадая? – усмехнулся дядя Коля.
Меня, конечно же, возмутило столь пренебрежительное ко мне отношение, которого он даже и не пытался скрыть и я, чувствуя, как меня снова затрясло, на этот раз от ненависти к колченогому сапожнику, со злостью подумал, что этот идиот, по крайней мере, мог бы прикинуться любезным или же выказать, пускай и деланное, благорасположение к сыну той женщины, к которой он собирался забраться под одеяло. Но ненависть, которая вскипела тут в моём сердце, пошла мне на пользу, потому что голос мой перестал ломаться и дрожать и я, глядя ему в глаза со спокойным презрением, сказал:
– Если Вы перестанете приставать к моей матери, то я обещаю, что могу сделать так, что у Вас вместо культяпки вырастет новая нога. Сами понимаете, что мне вовсе ни к чему такой отчим, как Вы, и я всё равно помешаю Вам на ней жениться. А так, если Вы сами отстанете, то Вам будет хотя бы какая-то польза.
– Ах ты, скотина! – не тратя времени на обдумывание моего предложения завопил дядя Коля. – А ну, пошёл на х…! Я тебе покажу – «помешаю вам жениться», – кричал он, хватая палку, ту самую, которой обычно поддавал своему бородатому сопернику под зад. – Я тебе покажу, блядёныш, как над инвалидом шутки шутить! – и он, стуча о пол сарая своей деревяшкой двинулся ко мне с видом, не оставлявшим сомнений в его намерениях.
«Ну ладно, сам напросился», – подумал я глядя на то, как хромоногий сапожник ойкнув, валится на пол, колода, заменявшая ему протез, на которой неожиданно лопнули ремни, летит в сторону, а сквозь подшитую у колена брючину ту, что скрывала его обрубок, прорвав изрядно уже изношенную ткань, лезет наружу покрытая серым жёстким волосом новая нога колченогого дяди Коли, оканчивающаяся раздвоенным козьим копытом.
После описанного мною только что события, в жизни несчастного сапожника наступила чёрная полоса. В доме нашем с той поры больше не заводилось и речи о возможном супружестве с козлоногим дядей Колей, но это было бы ещё с полбеды – самая большая неприятность для сего, отвергнутого в конце-концов моей матушкой претендента на её руку и сердце, заключалась в том, что им очень и очень пристально заинтересовались милиция с военкоматом. И к моему огромному удивлению, оба эти весьма достойные учреждения, ничуть не смущаясь несколько необычным видом дяди Колиной конечности стремились разобраться лишь в одном, как же это ему удавалось столь долго водить всех за нос, прикидываясь инвалидом и уклоняясь от службы в армии, да ещё в такое нелёгкое для воюющей страны время…»