ГЛАВА 4

ИЗГОЙ

Казалось, что в магазине за прошедшее время ничто не изменилось. Немногочисленные в этот час покупатели бродили между стеллажами, выискивая нужный им товар, рабочие не спеша пополняли пустеющие полки или упаковывали в пакеты овощи и фрукты, выбранные покупателями и всё же одно отличие сразу же бросилось в глаза Гурову – за кассовым аппаратом вместо привычной ему Веры Семёновны сидела молодая незнакомая ему кассирша.

«Может быть, мы попали не в её смену?», – подумал Гуров, хотя Вера Семёновна встречала его всякий раз, когда бы он только не забегал в этот магазин, так что порою казалось, что она будто бы приросла к своему кассовому аппарату никогда не покидая стен этого, наверное, ставшего для неё родным, предприятия торговли.

Расставив людей в зале Каморин вызвал к себе администратора и показав своё удостоверение, попросил закрыть магазин на время проверки.

На что администратор попробовал, было, возмутиться сказав, что магазин этот является частной собственностью и вызвал охрану магазина, которая явилась тут же в лице нескольких откормленных парней со складчатыми бритыми затылками. Но ни Каморин, ни его люди не стали даже вступать в переговоры с этими самоуверенными молодчиками, которые, не успев даже охнуть, через пару минут все уже лежали на пузе, а на руках у них защёлкнулись наручники.

– Ты что, красавец, думаешь, что я сюда шутки с вами шутить приехал? – глядя в побледневшее лицо администратора зло сощуренными глазами сказал Каморин.

– Это произвол…, – начал, было, администратор, но Каморин оборвал его.

– Бабушке своей будешь рассказывать, понял, умник. Давай, показывай, где тут у вас «красная точка»!

– Я не понимаю, какая ещё «красная точка»? Что вам вообще от нас нужно?! – стал возмущаться администратор.

– Всё ты, тварь, понимаешь! Вы, сволочи, постоянно нарушаете все существующие между нами соглашения! Мало вам того, что вы выстроили Сеть, так ещё здесь у нас под носом решили устроить подобную «забегаловку»?! – сказал Каморин, беря администратора за ворот фирменного его пиджака и дёргая так, что тот едва сумел устоять на ногах.

– Веди – показывай, или же сам знаешь, что будет! – подтолкнув его в спину дулом пистолета велел Каморин.

Но тут из-за стеллажей с товаром появилось неожиданно несколько покупателей, каким-то образом сумевших схорониться там до поры. Глядя на Каморина странным взглядом пустых немигающих глаз, они стали медленно приближаться к нему как бы стараясь взять его в кольцо, а администратор, воспользовавшись заминкой, вырвавшись из крепкой Каморинской хватки и оставляя у него в руках клок ткани, побежал по направлению к двери, ведущей в подсобные помещения магазина.

– Ну что, уроды, сейчас начнём стрекотать? – усмехнувшись спросил Каморин глядя в меняющиеся и приобретающие зеленоватый оттенок лица мнимых покупателей. – Вы ведь знаете, что не имеете права заводить такие вот заправочные точки. Мало с вас, что ли, ваших чёртовых централизованных поставок, так вам ещё и «свежатинки» захотелось?!

И словно бы в ответ на его слова в зале магазина действительно раздалось перемежающееся с пощёлкиваниями стрекотание, которое стали издавать «покупатели» всё теснее сжимающие кольцо вокруг Сан Саныча. А Гуров вдруг почувствовал, как у него заломило в висках и словно бы молотом застучало в голове. Казалось, что это разливавшееся по залу стрекотание заставляет работать его сердце в каком-то новом изнуряющем ритме, переполняя сосуды мозга избыточной кровью так, что Гурову стало даже казаться, что ещё минута, другая и он вполне может потерять сознание. Но тут зазвучали выстрелы, несколько стрекочущих «покупателей» попадало на пол, а уцелевшие бросились наутёк по направлению всё к той же двери, за которой только что скрылся администратор.

– Давайте за ними, – крикнул Сан Саныч и Гуров вместе с тремя спецназовцами побежал вслед за скрывшимся в закоулках магазина «покупателями».

Все комнаты в небольшом, скудно освещённом коридоре магазина были пусты. На рабочих столах ещё дымились в пепельницах недокуренные сигареты, телефонная трубка, валявшаяся рядом с аппаратом издавала похрипывания и писки, видимо кто-то остававшийся на том конце провода, ничего не понимая, пытался возобновить внезапно прерванный разговор, опрокинутый стакан с какой-то красной жидкостью, залившей листы лежавшей с ним рядом документации, медленно катился к краю стола, а потом, сорвавшись вниз, разбился вдребезги на мелкие осколки. Одним словом, по всему было видно, что помещения эти покидали поспешно, впопыхах, словно бы спасаясь бегством от какой-то внезапной опасности. Скудно освещённый коридор заканчивался ведущей в подвальные помещения магазина лестницей, по которой неспешно и с предосторожностями они и начали спускаться вниз. Дойдя до нижней лестничной площадки, шедший впереди боец дал отмашку остальным, в числе которых были и Гуров с Камориным, и они, подтянувшись к шедшему в авангарде разведчику, неслышно ступая по бетонным плитам подвала, в котором внезапно погас свет, пошли вперёд. Кромешный мрак, обступивший их со всех сторон, прорезали включённые бойцами лучи мощных фонарей, выхватывающие из темноты стены подвала с многочисленными, запертыми на тяжёлые запоры дверями, ведшими в холодильные камеры и складские боксы магазина.

– Должно быть хранят здесь, в камерах…, – прошептал Каморин указывая на запертые, крашенные синей краской двери, – я уверен, точка где–то тут – рядом.

– В точности как на Мясницкой, – шепнул ему в ответ командир спецназа, – может быть даже одна и та же кампания…

– А хрен их знает… – еле слышно ругнулся Каморин и группа, держа оружие наизготовку, неслышно проследовала дальше.

Метров через десять коридор, сворачивая направо, уходил куда–то дальше в темноту, глядя в которую Гуров удивился тому, что под этим магазином может находиться подобной величины помещение.

– Сейчас включу рубильник, – негромко сказал один из бойцов нашаривший своим фонарём в небольшой нише распределительный шкаф и вслед за раздавшимся щелчком подвал залило светом ламп накаливания, висевших под самым потолком в проволочных заросших паутиной сетках.

В дальнем конце коридора они увидели большую, чуть ли не во всю стену металлическую дверь, на ровной блестящей поверхности которой не было даже рукоятки, за которую можно было бы ухватиться.

– Магнитные запоры, – сказал командир спецназа осмотрев дверь, – придётся подрывать. Так что давайте-ка, ребята, назад, за угол.

– А стены с потолком не рухнут, не то останемся здесь – на веки вечные? – спросил Гуров.

– Не боись, капитан, – сказал командир спецназа принимаясь возиться с дверью, – у нас всё как в аптеке…

Вернувшись назад, группа спряталась за углом подвала и спецназовец, закончивший минирование тяжёлой двери, присоединившись к ним, достал из кармана дистанционный пульт с мигавшим на нём цветным диодом и нажав на кнопку, привёл заряд в действие. Взрыв, прозвучавший вслед за этим, напоминал больше громкий хлопок, так что Гуров даже усомнился было в том, что с его помощью удастся справиться с подобной массивной дверью. Но спецназовцы во главе с Камориным не теряя времени даром бросились к двери, и последовавший за ними Гуров увидел сквозь дым и пыль, поднявшиеся при взрыве, покорёженную дверь, которую с одной стороны оторвало от металлической рамы так, что открывался проход, достаточный для того, чтобы в него без помех мог бы пройти человек. Бойцы спецназа, ухватившись за её, местами покрывшийся копотью край, что есть силы потянули на себя, и дверь, помедлив мгновение, со скрипом подалась, открывая проём, за которым находился большой, сверкающий зеркально отполированным металлом зал, разительно отличавшийся ото всех других помещений магазина.

У дальней стены зала находилась небольшая, в рост человека камера, со стеклянной дверью, над которой мигали разноцветные огоньки.

– Ушли!.. – сказал Каморин сплюнувши с досады.

– Вот суки! – в тон ему отвечал командир спецназовцев пнув ногою дверь так, что она даже загудела ему в ответ.

– Как же они ушли, – спросил Гуров, разглядывая внутреннее пустое пространство камеры, – тут и деться-то некуда?

– Слышал про телепортацию? – спросил Каморин. – Так вот, перед тобой телепорт. Через него эти твари и проникали сюда, на точку.

– Ох, Господи, час от часу нелегче! У меня и без этого вашего телепорта голова уже кругом идёт. Я и так ни хрена не понимаю, – сказал Гуров.

– Ничего, ничего, капитан, – ободряюще похлопал его по плечу командир спецназовцев, – это поначалу. Тут у любого голова кругом пойдёт, но ничего, постепенно втянешься, а может быть даже понравится.

Всё остальное пространство обширного зала занимали странного вида грибообразные установки, походившие на стоящие вплотную друг к другу, несколько десятков одноногих хирургических столов, объединённых многочисленными проводами и трубками в некую непонятную систему. Кое-где на них ещё виднелись засохшие тёмно-бурые подтёки и как догадался Гуров, это, скорее всего, была кровь.

– Вот он – «самогонный аппарат дэсов», – сказал Каморин, – сколько же народу они здесь сгубили, сволочи! Не помнишь, давно здесь этот чёртов магазин? – спросил он у Гурова.

– Да лет восемь, девять…, – ответил Гуров.

– Вот и считай – через такую точку проходит в год около двух тысяч человек. Так что если даже и восемь лет, и то получается шестнадцать тысяч! А ведь таких подпольных точек только в Москве несколько, – сказал он.

– У них видать сегодня пересменок. Видишь, Саныч, всё к работе подготовлено, стало быть, ни сегодня-завтра должны были завезти «новую партию», – сказал командир.

– Скорее всего, так. Наверняка у них уже была объявлена какая-нибудь распродажа по низким ценам или же что-то подобное.

– Точно, – сказал Гуров, – они у нас по всем почтовым ящикам рассовали приглашения на эту субботу. Объявили лотерею с раздачей призов, продовольственных заказов, а главный выигрыш – автомобиль. Причём приглашали приходить с семьями и с детьми, для которых якобы была предусмотрена специальная программа.

– Это точно! Специальная программа наверняка была предусмотрена, – сказал Каморин, – я уверен, что мы увидим результаты предыдущей такой программы в тех камерах, что расположены в коридоре.

И они пошли по коридору, сбивая замки с дверей и распахивая их настежь.

Когда Гуров увидел то, что помещалось в складских помещениях, у него словно бы остановилось сердце от того внезапного ужаса, что нахлынул на него и едва успев выскочить в коридор он почувствовал, как его выворачивает точно наизнанку на крашенные масляной краской бетонные стены. А в камерах на аккуратных металлических лотках лежали разделанные на части человеческие трупы.

«Господи, совсем как мы разделываем кур, – подумал Гуров ощущая очередной прилив тошноты, – ножки отдельно, крылышки отдельно», – и он словно бы снова увидел тот большой, с глубокими бортами лоток, на котором горой навалены были окровавленные, вырванные из глазниц разноцветные человеческие глаза.

– Ладно, ладно, кончай психовать! Иди-ка лучше сюда, взгляни, не эта ли тварь наведывалась к тебе прошлой ночью! – крикнул ему Каморин выглянув из соседней камеры, и кое-как справившись с собой, Гуров пошёл к нему.

В камере у самой стены он увидел лежавшее в стеклянном саркофаге жуткое существо, в котором без труда узнавались черты той самой любезной кассирши – Веры Семёновны, вчера ещё предостерегавшей Гурова от каких-то неверных с её точки зрения шагов. Но в тоже время из-за спины у «Веры Семёновны» торчали кожистые, словно у летучей мыши крылья, а на покрытых зелёной чешуйчатой кожей лапах, сложенных на мерно вздымавшемся животе, Гуров увидел загнутые как у орла когти.

– Глянь, не твоя ли «подруга» часом? – усмехнулся Каморин. – Видать ты её и вправду до конца не добил, вот ей и удалось дотащиться сюда. Они и засунули её в этот регенератор. Денёк полежит, сучка, и станет, как новенькая.

– Она! Бригадир кассиров – Вера Семёновна. Это она мне нотацию читала, – сказал Гуров.

– Значит, бригадир, говоришь? Ну вот и хорошо! Сейчас «подлечим» этого бригадира, – усмехнулся Каморин и взяв из рук одного из бойцов автомат расстрелял весь магазин, выпустив его в лежавшее в саркофаге чудовищное тело.

«…Недолго торжествовал я по поводу того, что ненавистного мне Шурупа под взгляды всей нашей шараги, за ухо провели по улице. Мне довелось испить чашу подобного унижения на следующий же день. Поэтому, можно сказать, что оба мы понесли одинаковое наказание, в чём, конечно же без сомнения, не обошлось без всеведающего Провидения. И единственное, что несколько умеряло мои обиду и нравственные мучения от переносимого мною позора связано было с тем, что вёл меня вдоль улицы не наш участковый – Серёга, а моя родная мать.

– Паразит, паразит! Опозорил меня, сволочь такая. Опозорил! Никуда с тобой пойти нельзя, даже в поликлинику. Как я после этого в глаза Нелли Петровне смотреть буду, мерзавец! – говорила она, сжимая мне ухо настолько сильно, что я чувствовал, как ногти её порой впиваются мне в ушной хрящ, доставляя при этом дополнительную боль.

В эти мгновения я орал что было сил, а мать моя приговаривала со мстительным злорадством:

– Что, больно, паразит? Очень хорошо, что больно! Будешь знать следующий раз, как вести себя на людях! Бедная Нелли Петровна из-за тебя даже со стола упала и вывихнула ногу, сволочь ты такая! У неё сейчас может случиться разрыв сердца! Понимаешь ты, мерзавец, что ты натворил! – и слова эти подкрепляемы были ещё и данным мне в сердцах подзатыльником.

Хотя я вовсе не видел своей вины в том, что произошло со злосчастной Нелли Петровной.

«Ну подумаешь, какие–то тараканы да мыши полезли изо всех щелей, что в этом, спрашивается, такого? Не я ведь заставил её скакать по столу, словно взбесившуюся обезьяну. Сидела бы спокойно на месте или же выбежала из кабинета, вот ничего с ней бы и не случилось, так что моей вины в том, что у стола подломилась ножка и Нелли Петровна шлёпнулась на пол, совсем нет!», – думал я, чувствуя, как моё ухо распухает в безжалостно сжимающих его пальцах.

Но как бы то ни было, а с этого дня меня стали считать в нашем квартале ненормальным. Слухи о том, что у меня «неважно с головой» распространились с необыкновенной быстротою и, конечно же, поначалу осложнили мою и без того непростую жизнь. Причём, к моему удивлению, никто кроме моей матери напрямую не связывал нашествие мышей и тараканов на кабинет участковой нашей «врачихи», с моей персоною. Да и она сама далека была от мысли о том, что это мои проделки. Как оказалось – во всей этой истории её больше всего рассердила и обидела моя реакция на происходившее в её кабинете «светопреставление». Хотя она и причислила мой истерический, до коликов в животе хохот болезненному состоянию моей психики и ещё сильнее уверовала в правильности поставленного мне ею диагноза, обида её, тем не менее, была настолько сильна, что она не преминула поделиться своими выводами о моём психическом здоровье с кем-то из мамаш, посещавших её кабинет вместе со своим больным отпрыском, которому, конечно же, по обыкновению наверняка прописаны были клизма с касторкою. После чего известие о постигшей якобы наше семейство беде со скоростью степного пожара тут же облетело весь квартал к удовольствию многих, как малолетних, так и вполне взрослых его обитателей, что при встрече с моими родителями, делая сочувственные лица, выказывали им деланное своё участие, соболезнуя по поводу моего недуга, на самом же деле, по большей части, втайне злорадствуя и делясь между собой этой новостью с тем азартом и чувством удовлетворения, что испытывают, как правило, футбольные болельщики сообщая друг другу о замечательной и неожиданной победе любимого ими клуба. Что поделаешь, скучной была жизнь в нашей рабочей слободке в то далёкое уже время, а тут, можно сказать, привалила такая новость, вполне способная послужить развлечением и темой для греющих их сердца пересудов, хотя бы на некоторое время.

Юные жители нашей окраины тоже с большим энтузиазмом восприняли это, касающееся меня известие, вероятно показавшееся им замечательным. Им почудилось, что для них вдруг открываются тут новые возможности весёлого времяпрепровождения, посвящённого издевательствам над «Жоркой шизой», как стали они меня называть между собою. Но увы, совсем скоро их всех постигло глубокое разочарование, потому что те мои упражнения с тараканами и воронами, от которых уже пострадало двое моих недругов, были лишь началом и мои юные «друзья», убедившись на собственном плачевном опыте в том, как небезопасно стало иметь со мною дело, с той поры старались обходить меня стороной. Так что для меня, к моему большому сожалению, всё в то время складывалось таким образом, что я вполне мог довольно просто превратиться в маленького и злобного колдуна, потому что стал вдруг ощущать удовольствие при виде тех экзекуций, которым подвергал своих обидчиков.

В один из таких солнечных дней я сидел на заднем дворе нашего дома, греясь на солнышке и забавлялся тем, что заставлял бегавших повсюду муравьёв забираться одного за другим на высокие стебли какой–то колосящейся у забора травы. Это было несложно, я словно бы прицеливался глазами упираясь взглядом в бегущее мимо меня насекомое и муравей мгновенно замирал, точно бы утрачивая способность к самостоятельному движению, а я не сводя с него глаз, осторожно передвигал взгляд свой по направлению к травинке, словно подтаскивая растерянно перебиравшее лапками насекомое вплотную к тонкому, росшему неподалеку от меня стебельку, чувствуя, как словно бы где-то в глубине моей груди шевелится что-то, что движет тонкими его лапками. Потом я представлял себе дорожку, по которой должен был проползти пленённый мной муравей и дорожкой этой всякий раз оказывалась именно та травинка, к которой я таким необыкновенным способом доставлял муравья, так что тому ничего не оставалось, как только карабкаться по ней вверх. Когда же муравьёв на верхушке травинки скапливалось в достаточном количестве, стебелёк её, плавно изгибаясь, касался земли и муравьишки получая свободу поспешно сбегая вниз бросались наутёк, дабы вернуться к каким-то своим, важным для муравейника делам, от которых оторвал их маленький лоботряс по той причине, что, по правде сказать, ему нечем больше было заняться. Отец мой в это время был ещё на работе, а мать отправилась на рынок за покупками строго–настрого запретив мне куда-либо отлучаться из дому.

Но совсем скоро занятие это мне наскучило и я, оставив муравьишек в покое думал, чем бы ещё развлечься, как тут услышал донесшийся из дому звон разбившегося стекла и негромкие, о чём-то переговаривавшиеся между собой голоса. Конечно же это не могли быть мои родители, потому что мама только что ушла из дому и я, стоя у забора, сам видел, как она садилась в идущий к рынку автобус. Отец же, возвращаясь с работы, всегда громко хлопал калиткой и не успев войти в дом, кричал со двора – «Клара, я пришёл, как там у тебя дела? Обед готов или нет?». У него это было вроде вошедшего в привычку ритуала, без которого, мне кажется, он уже не мог обойтись. Поэтому-то я и насторожился, так как в районе нашем в последнее время участились кражи. Неизвестные воры выносили из и без того скудных домов всё, что только казалось им ценным, а наша семья владела по тем временам настоящим сокровищем – тем самым ламповым приёмником, которым отца наградили за перевыполнение плана. И самое ужасное, что об этом знали практически все в нашей слободке и все нам несказанно завидовали.

Осторожно, стараясь не шуметь, я прошёл в дом через дверь, ведущую на задний двор, и прислушался к доносившимся из комнаты приглушённым голосам.

– Давай, чего ты возишься, ведь сейчас кто-нибудь может вернуться, – зло прошептал один голос.

– Да не бзди ты! Он на заводе, а хозяйка куда-то попёрлась на автобусе, сам же видел…, –огрызнулся второй.

– А, пацан?.. – снова прошептал первый.

– Носится где-нибудь наверное, а вернётся, дашь ему по башке и дело с концом, – снова ответил второй.

Услыхав такое, я перепугался не на шутку и всё внутри юного моего естества точно бы всколыхнулось от внезапного страха, сказав мне, что ещё несколько минут и короткая моя жизнь, вполне вероятно, может закончиться, если я как только возможно дальше не убегу сейчас же от этого места, где словно бы заклубилась чёрная, подстерегающая меня опасность. Но вместо того какая-то злая и упрямая сила толкнула меня к комнате и встав в дверном проёме я увидел валявшиеся у комода осколки голубой стеклянной вазочки, подаренной отцом на мамин день рождения, стоявших посреди комнаты двух незнакомых мужиков, собиравших в сумки наши нехитрые пожитки и гордость и отраду семьи – приёмник, обвязанный крест–накрест электрическим проводом, оборванный конец которого, свисая со стены, валялся тут же на полу рядом с приёмником.

– А, вот кто пришёл, – увидев меня фальшивым голосом заговорил один из мужиков, неспешно, чтобы не спугнуть, приближаясь ко мне и держа правую руку за спиной, в которой, я знал это почему-то наверняка, зажат был молоток.

– А нас твой папка сюда послал. Просил, чтобы мы к нему на завод всё это снесли, – говорил мужик, подбираясь ко мне всё ближе. – А тебя малец, как зовут? Он и не говорил мне – папка твой, что у него такой взрослый сынишка, – не сводя с меня цепкого взгляда продолжал мужик, заговаривая мне зубы.

Ему оставалось пройти до меня ещё несколько шагов, когда вдруг мне почудилось, что он стал совершенно прозрачным, в точности как несчастный Шуруп перед тем, как на него налетела воронья стая. Глядя на медленно сокращавшиеся его мышцы, словно бы готовящиеся к тому, чтобы внезапно броситься на меня, на сердце его, учащённо забившееся, я вдруг больше всего на свете захотел, чтобы мужика этого, решившего лишить меня жизни из-за того нищенского скарба, что успел он со своим подельником распихать по сумкам, самого бы постигла кара – жестокая и мучительная. И не успело это желание до конца вызреть в моей груди, как оголённый, находившийся под напряжением электрический провод вдруг, точно ожив, дёрнулся и извиваясь змеей пополз к мужику, обвившись вокруг его ног тугими кольцами.

Но по счастью его не убило током и на душе моей нет смертного греха. Дело в том, что в те годы напряжение в электросети не превышало ста семидесяти вольт, но и его было достаточно для того, чтобы подбиравшегося ко мне мужика вдруг затрясло и забившись точно в припадке, он рухнул на пол, сдирая проводку с белых фаянсовых роликов, на которых крепилась она в домах того времени. Второй из проникших в наше жилище воров не придумал ничего лучше, как было попытаться сорвать с упавшего подельника провод, но едва лишь он ухватил того за ногу, как и его самого затрясло и забило и он свалился на пол рядом со своим напарником, не в силах отцепить от него колотившихся, словно в ознобе, рук. А я со злым и мстительным удовольствием смотрел на двух подонков, что долго ещё корчились и извивались у моих ног.

Их потом увезла милиция, вызванная моей вернувшейся с рынка матерью. Подхватив еле живых воров под руки и ноги, прибывшие милиционеры побросали их в подкативший к нашему дому «чёрный воронок» и увезли, как я думаю, туда, где, собственно, им и было место. Но следователь, который затем несколько раз допрашивал меня, так и не смог понять – каким образом и для чего один из преступников столь тщательно обмотал себе ноги электрическим проводом. Да и сами оклемавшиеся в конце концов воры не могли дать ему на сей счёт внятного ответа. «Бес попутал…», – только и твердили они со страхом, не желая вспоминать того, что было с ними совсем недавно.

Так что я, можно сказать, был на верном пути к тому, чтобы превратиться в какого-нибудь чёрного колдуна или мага, тем более что порой я действительно испытывал удовлетворение при виде мучений, которым подвергал свои жертвы, как это было в случае с ворами. И единственное, что оправдывало меня, на мой взгляд, в то время – это мой весьма юный возраст, да ещё и то, что я, по существу, использовал проснувшийся во мне дар только лишь для того, чтобы защитить себя и своих близких.

Происшествие в нашем доме ещё больше укрепило обитателей нашего квартала в мысли о том, что со мной дело нечисто и с лёгкой руки Шурупа меня скоро и стар и млад стали называть за глаза – «колдовайкой», что признаться устраивало меня намного больше, чем то прозвище, которое было у меня прежде – «Жорка шиза».

Как ни странно, но в положении изгоя тоже есть громадные преимущества, не сравнимые с теми, которыми располагают сбившиеся в стаи человеческие существа. Всё дело в том, что у человека, попавшего в подобную ситуацию, не всегда хватает духа воспринять её без душевного надрыва и с достоинством. Но если он не опустит рук попытавшись найти выход из неё, то тогда, совсем скоро, он возблагодарит Бога за ниспосланную ему судьбу и путь, по которому ему предстоит пройти в одиночестве. Так случилось и со мной. Лишённый общения со своими бестолковыми сверстниками, я вдруг неожиданно для себя открыл мир книг, о котором ранее даже и не подозревал. Конечно же, о существовании книг я знал всегда, но до той поры они были для меня ни чем иным, как просто бумажными, пыльными кирпичами, по какому-то недоразумению существовавшими в моём бесшабашном, полном бессмысленной беготни и суеты, маленьком мире. А тут, словно бы случайно, они ворвались в мою жизнь и захваченный оживающими в моём воображении историями, о которых они мне неторопливо рассказывали, я не расставался с ними уже никогда.

Мои частые визиты в нашу местную библиотеку не остались незамеченными окружающими, для которых наконец-то не осталось и тени сомнения в отношении того, что у меня и вправду – большие проблемы с головой. Но постепенно лето кончилось сойдя на нет, и хотя солнце днём продолжало, словно бы по привычке, греть почти по-летнему, но утра уже сделались заметно прохладнее, чем прежде. Листва на деревьях стала приобретать жёлтый оттенок, травы на пустырях высыхали и по всему было ясно, что совсем уже скоро мне придётся снова отправляться в школу, в пятый класс, где меня ждали новые преподаватели и, к сожалению, новые неприятности…»

назад