ГЛАВА 3

ШИЗОФРЕНИЯ

«…Следующее утро началось с того, что домой к нам явилась мамаша Шурупа, ведя за руку своё упирающееся чадо с перебинтованной и залитой зелёнкой головой. Вызвав мою мать, она долго орала что–то о том, что будто бы я избил вчера её Шурика – так на самом деле звали Шурупа, натравив на него целую стаю обученных мною, дрессированных ворон, которых видимо сумел приручить втайне ото всех обитателей нашей рабочей окраины, когда пропадал один на пустырях около канала.

– Вот ты только погляди, погляди, что этот твой бандит сделал с моим ребёнком, – орала она, сдирая повязку с расклёванной воронами головы Шурупа. Отчего тот заорал благим матом, потому что любящая его мамаша сорвала с непутёвой его башки бинты вместе с присохшими к ним волосами и запёкшимися струпьями, покрывавшими многочисленные раны на многострадальной Шуруповой макушке.

– Молчи, дурак, чего орёшь, – сказала она, отвешивая ему подзатыльник и наклонивши его голову пониже, верно, считая, что так лучше будет видно, принялась демонстрировать её моей маме. – Вот видишь, видишь какие раны, – кричала она, – где это видано, чтобы ребёнку воронами башку долбили?! Ты что думаешь, Клара, что я управы на твоего изверга не найду? Да я сегодня же пойду к участковому Сашке, пускай он там с ним разберётся, как это возможно, ворон на ребёнка натравливать? Сашка живо укатает его куда надо и будет он у тебя сидеть в колонии для несовершеннолетних, – кричала она, не переставая подсовывать всю в запёкшейся крови голову Шурупа разве что не под нос моей матери.

– Постой, какие ещё вороны, чего ты тут раскричалась, – возмутилась моя мать, – подумай сама, как это может мой задохлик избить такого вот как он бугая, – сказала она, кивнув головой на Шурупа. – Мой и так постоянно приходит с синяками и шишками, которые получает от твоего Шурки, но я ведь к тебе из–за этого со скандалами не лезу. Ну подумаешь – дети, они и есть дети. Сегодня – подерутся, завтра – помирятся. Чего нам с тобой в это мешаться? – пожала она плечами, а затем, повернувшись к дому, крикнула:

– Жорка, ну-ка иди сюда сейчас же! Рассказывай, что это ты вчера на канале натворил?!

И я, прятавшийся до того за приоткрытой дверью, понуро повесив голову, вышел во двор.

– Вот, полюбуйтесь на него, – опять принялась кричать Шурупова мамаша, – совсем стыд потерял, бандюга! Ты почему вчера с моим Шуриком такое сотворил?! А если я сейчас тебе башку твою разобью, тебе приятно будет, а?!

– Ничего я не творил, – ответил я, глядя в землю, которую принялся ковырять носком ободранной своей сандалии. – Просто ваш Шуруп хотел, чтобы я утонул и заставлял меня переплыть канал там, где тростники на той дальней стороне, а я отказался. Вот он и хотел меня избить. Он меня и так почти что каждый день бьёт. А то, что вороны на него набросились, то я тут ни при чём. Они сами полетели и набросились. Может, помнят, как он почти всех их птенцов перестрелял из рогатки, а тем, что на земле ловил и бошки откручивал.

– Как это откручивал? – опешила Шурупова мамаша, – что ты выдумываешь?! Шурик у меня не такой – чтобы кому-нибудь бошки откручивать!

– Кому-нибудь – не знаю, а вот вороньим птенцам – откручивал, да ещё три дня назад тети Танину кошку в канале утопил. Привязал ей к хвосту кирпич и утопил. А сам стоял на берегу и ещё палками в неё кидал, пока она совсем не утонула, – сказал я, глядя на то, как выглядывающий из–за спины своей мамаши Шуруп, угрожающе сощурив глаза, грозит мне кулаком.

«Вот гад, а я ведь его предупреждал, кажется, чтобы не смел больше никому грозить», – подумал я, видя, как тело Шурупа вновь приобретает прозрачность. А затем последовала уже знакомая мне сцена – Шуруп ойкнув ухватился руками за зад, видно пытаясь предотвратить обещанную ему ещё вчера мною расплату, но, увы – тщетно.

– Вот видишь, вот видишь, как Шурик мой твоего бандита боится, – снова стала кричать его мамаша до этого несколько мгновений растерянно лупавшая глазами, вероятно оттого, что обдумывала, что же будет она теперь говорить тёте Тане, третий день безутешно рыдавшей по своей безвременно погибшей кошке. Тем более что муж тёти Тани был тем самым нашим участковым – Сашкой, к которому она только что грозилась идти жаловаться на меня. – Видишь, видишь – ребёнок даже обгадился со страху, как только твой бандюга из дому вышел, – надсаживалась она.

– Знаешь что, подруга, иди-ка ты лучше на свой двор, нечего мне тут вонь разводить, – сказала моя мать с возмущением глядя на обделавшегося Шурупа, – а насчёт Танькиной кошки я думаю Сашка сам сегодня к тебе придёт и мы ещё посмотрим, кого ждёт колония для несовершеннолетних, моего заморыша, или же твоего малолетнего садиста!

– Ага, ага, – зачастила Шурупова мамаша, – сам кошку утопил, а сам ещё на моего Шурика валит…, – попыталась было обвинить она меня, но я, окончательно утративший страх перед «Шурупом» сказал ей:

– Да все ребята видели, все и подтвердят, потому что уже никто этого вашего засратого Шурупа не боится!..

– Слыхала, слыхала, как твой бандит со старшими разговаривает?! – обратилась она к моей матери надеясь возобновить свару, но моя мать не дала ей такой возможности.

– Ну и что же – слыхала! – подтвердила она. – Так ведь мой Жорик правду говорит, ведь твой Шурка и вправду – «засратый»!

– Вот я вам покажу, кто тут – «засратый»! Я вам покажу! Вы меня долго помнить будете! Ишь, как за своего бандюгу заступается! Я вам покажу, кто – «засратый»!.. – кричала она, идя с нашего двора и зло пихая в спину дорогого своего Шурика, который, поскуливая и вертя залитой зелёнкою головой, горбившись бежал впереди неё, придерживая снизу руками свои трусы так, словно бы боялся их потерять.

А моя мать, недолго думая, собралась и тоже куда-то пошла, как я догадался к тёте Тане, с которой у неё всегда были хорошие отношения. Видимо она не на шутку рассердилась на крикливую Шурупову мамашу и не желая давать ей спуску, решила проучить и её саму и Шурупа, которого на самом деле, наверняка ненавидела из-за того, что он постоянно меня задирал и обижал. Ненавидела так, как ненавидит каждая мать всякого, кто смеет посягнуть на самое дорогое, что только и существует для неё на свете – её ребёнка. А тут, наконец-то, представился такой подходящий случай! И конечно же, с точки зрения моей матери – грех было его упустить. Одним словом, как бы там ни было, но вечером участковый Сашка, под взгляды всей нашей уличной шпаны, провёл Шурупа, держа того крепко за ухо, через всю улицу в сопровождении суетливо забегавшей по сторонам его мамаши, что зыркая вокруг маленькими и злыми своими глазками, бормотала какие-то угрозы и проклятия в адрес всех тех, кто так нагло «оболгал» чудного её Шурика, которого сейчас вели в участок для разбирательства.

Дальнейшая судьба Шурупа, как мне известно, сложилась незавидно. Злобный и тупой от природы он так и не сумел совладать со своим отвратительным нравом, а главное понять взаимосвязи, существовавшей между его поведением и той реакцией его организма на творимые им мерзости, которую я запустил далёким уже днём, что остался где-то там, в моём давно ушедшем детстве. Всю жизнь он пытался лечиться оттого, что считал недугом, ему ставили различные диагнозы, кололи, пичкали таблетками, которые порой, случалось, приносили ему временное облегчение. Но всегда это заканчивалось одним и тем же – проклятие, насланное на него мною в тот день, неотвратимо возвращалось, сделавшись, по существу, его судьбой. Я не знаю, виноват ли я в том, что он так и не женился, что, впрочем, и не мудрено, если учитывать известную его особенность, в том, что у него никогда не было детей и род его, зачахнув, угас, исчезнувши навсегда с лица Земли. Не знаю, причиной ли здесь моё проклятие, но если это даже и так, то я вовсе этим не огорчён. Потому что ни к чему плодить негодяев, которых и без того хватает с избытком. Сегодня же, когда я знаю неизмеримо больше, чем тот оставшийся в давно уже потухнувшем прошлом мальчишка, которым я был когда–то, я понимаю, что и проклятие порою бывает во благо, как это может быть и не странно звучит на первый взгляд. Ведь обычный человек, наделённый обыденным сознанием не в состоянии даже и вообразить того гигантского количества «генетического мусора», что дрейфует в генотипе современного человечества, искажая истинную человеческую природу. Он не может представить и того, насколько же невероятны и труднопостижимы для нашего восприятия те причины, что привели всех нас к подобному плачевному состоянию, в котором все мы пребываем словно бы в тупике, из которого я ищу выход всю свою жизнь, с того самого дня, когда меня похитили зелёные человечки.

К слову сказать, с тех пор Шуруп больше не приближался ко мне и на пушечный выстрел, да и остальные мальчишки тоже стали обходить меня стороной, потому что совсем скоро многие стали считать меня настоящим колдуном и не скрывая того – бояться. И в числе их были не одни лишь юные бандиты, те, что стали свидетелями расправы, учинённой мною над злосчастным Шурупом, но и многие взрослые, которым тоже довелось столкнуться с пробудившимися вдруг во мне необычными способностями, пришедшими ко мне внезапно безо всякого предупреждения. И ещё много лет спустя мне часто казалось, что где-то в моём мозгу неожиданно раздвинулся плотный и тёмный занавес, за которым способности эти прятались до поры до времени и я ещё долго не мог понять того, как это мне совсем ещё недавно были недоступны те вещи, которые я вдруг стал считать для себя совершенно естественными, такими же, как дыхание или же сон. Конечно же, позже, когда став учёным я занялся соответствующими научными дисциплинами, стараясь разобраться в том, что же со мной на самом деле случилось, я понял, что произошедшие во мне превращения явились последствиями того, что называется «посттравматическим шоком», пережитым мною при похищении, в результате которого активизировались некие зоны моего мозга, пребывающие у обычных людей в спящем, незадействованном состоянии. Но это означало только одно – что если зоны эти заложены в человеческий мозг изначально, то, следовательно, кому-то было нужно, чтобы они присутствовали в человеческом мозге, как и то, что наверняка существовал ещё кто-то, кто сумел отключить их? И кто же это был, я понял лишь через много, много лет, когда уже вплотную приблизился к разрешению большинства из тех сакраментальных вопросов, что тревожили меня всю мою довольно долгую и, по большому счёту, удавшуюся жизнь, которая к тому времени вся была уже почти прожита.

А тогда, на следующий день после того, как Шурупа с позором проволокли за уши по улице, мать моя повела меня в детскую поликлинику к той самой Нелли Петровне, что была нашим участковым педиатром, так как не на шутку встревожилась моим рассказом о вчерашних событиях. Потому что, совсем не подумав о последствиях, я сообщил ей и об удивительных зелёных существах, похитивших меня на каком-то круглом и никогда мною до того невиданном самолёте, о людях, над которыми они ставили опыты в большом сводчатом зале, о том мужчине, у которого захрустели кости от введённого ему в ноздрю похожего на штопор предмета, о воронах, словно бы услышавших мои мысли и набросившихся на ненавистного мне Шурупа, и, конечно же, о том, что я научился видеть сквозь человеческие тела.

Нелли Петровна, к которой меня не в первый уже раз приводили, была дородной средних лет дамой, если, конечно же, женщин той поры, живших в той, теперь давно уже несуществующей стране, можно было называть «дамами». Но, тем не менее, Нелли Петровна, как мне казалось, таковой себя считала и с явным превосходством, доставлявшим ей немалое удовольствие, глядела на всех окружавших её в поликлинике лекарей как на неискоренимое убожество, которое не в состоянии были искупить даже дипломы врачей и фельдшеров, неизвестно каким образом ими полученные.

– Ну что, молодой человек, опять себе что-нибудь сломал? – спросила Нелли Петровна, глядя на меня поверх очков, сдвинутых ею на нос. – Что же это тебе на месте не сидится? Вот смотри, мама какая расстроенная, – сказала она, кивнув головой в сторону моей матери, крепко державшей меня за руку на тот случай, чтобы я, не дай Бог, не стал хватать со стола у Нелли Петровны всякие понравившиеся мне предметы, как я то уже проделывал не раз.

– Нет, Нелли Петровна, на этот раз он ничего не сломал, но я боюсь, что дело намного хуже. Мне кажется, что он стал заговариваться, – сказала моя мать встревоженным голосом, – вчера мне такие вещи понарасказывал, что я даже не знаю, что и подумать!

– Что же ты такое рассказываешь, Жорж, отчего у мамы портится настроение? – спросила Нелли Петровна всем видом своим демонстрируя полную уверенность в том, что сейчас, через какую-нибудь пару минут всё со мной станет предельно ясным, она велит поставить мне клизму, напоить касторкой, либо смазать больное место подсолнечным маслом – излюбленные ею методы врачевания, приводившие, как она считала, к стабильно положительным результатам.

– Я не знаю, отчего у неё испортилось настроение, – ответил я, – наоборот, всё как раз очень даже хорошо. Меня вначале украли какие-то зелёные чудики, увезли на круглом самолёте куда-то в пустыню, а потом всё равно вернули назад, сказали, что я им не гожусь. Шурупу вон, вороны голову расклевали, когда я их об этом попросил и так ему и надо – он лезть ко мне больше не будет. Как раз всё нормально и я себя нормально веду.

Мне казалось, что я дал Нелли Петровне исчерпывающий ответ, который должен был ей сразу же всё объяснить, но вопреки моему ожиданию Нелли Петровна озабоченно взглянула на мою мать, словно бы давая понять ей этим своим взглядом, что вполне разделяет её тревогу, потому что здесь и вправду есть, о чём тревожиться.

– Какие «зелёные чудики» тебя украли, Жорик, ну-ка расскажи мне поподробнее, – заглядывая мне в глаз спросила Нелли Петровна противным голосом, который, как она думала, должен был расположить меня к откровенности.

– Да такие, вроде больших мартышек, с когтями. Схватили меня, когда я сидел у канала, затащили в свой самолёт и увезли. А потом мы летали куда-то в какой-то дом, круглый, как стадион, там меня привязали к столу и хотели делать со мною опыты. Там со многими людями делали опыты, – сказал я, – люди все привязанные были и кричали, наверно им больно было.

– Постой, а самолёт был какой, случайно не один из тех «кукурузников», что стоят возле канала? – спросила Нелли Петровна пытливо, – и может быть это были не «зелёные чудики», как ты говоришь, а двое лётчиков в военной форме, которые просто решили тебя прокатить, а ты испугался полёта, вот тебе всё это и померещилось?

– Нет, это был не «кукурузник», что я маленький что ли, чтобы «кукурузника» не знать. Это был огромный самолёт, весь железный и блестел, как зеркало и ещё он был круглый, похожий на тарелку. В нём чудики эти и прилетели, и меня на нём возили. Привязали меня к креслу за руки и за ноги и так возили. Вот у меня даже синяки остались, – сказал я охотно принимаясь демонстрировать кровоподтёки, оставшиеся на моем теле.

– Так, а что они говорили тебе, для чего ты им вдруг понадобился? – продолжала свои расспросы Нелли Петровна, – они ведь разговаривали с тобой, правильно я понимаю?

– Мне они говорили, что будут делать мне анализы, а когда между собой стали говорить, уже когда привязали меня к столу, то сказали, что я им не гожусь и ещё сердились на что-то, а потом я снова оказался возле канала, – ответил ей я.

– Так так так, – сказала Нелли Петровна, глянув на потолок, что вероятно должно было означать то, что ситуация со мной становится ей вполне понятной, а затем переведя взгляд свой с обшарпанного и давно уже не белёного потолка на меня, спросила:

– Хорошо, и что же было дальше, после того как ты снова очутился на берегу канала, ты что–то там говорил насчёт каких-то шурупов?

– Ну да, Шуруп стал снова со мной задираться, а потом я увидел, как он сделался вдруг прозрачным, как стекло, и вороны на деревьях тоже стали прозрачными, как стёкла. Ну, я и приказал воронам, чтобы они Шурупа исклевали. Они его и исклевали, – ответил я.

– Ладно, Жорик, – сказала она, погладив меня по голове, – я думаю, что ничего страшного нет в том, что вороны сделались прозрачными, правда? Да к тому же ты сумел ещё и прокатиться на самолёте. Но думаю, что тебе надо будет немного попринимать таблетки. Они, конечно, невкусные, но тебе они необходимы. Ты не будешь их потихонечку от мамы выплёвывать, даёшь слово? – спросила она.

– Даю, – согласно кивнул головой я, а Нелли Петровна, обратившись к моей матери, сказала:

– Я, конечно же, не психиатр, но думаю, что картина здесь ясная. Вероятнее всего у твоего сына шизофрения. Отсюда и все эти галлюцинации. Может быть, с ним случилось что-нибудь, о чём он и сам уже не помнит, или же он испугался кого-то, вот отсюда всё и началось. Так, поверь мне Клара, довольно часто бывает. Да и потом, сколько раз он падал и ударялся головой, так что и в этом тоже может быть кроется причина. Вполне могло быть сотрясение мозга, которое ты проглядела, вот тебе и результат, – сказала она, разводя руками.

– Ну и что же нам с ним теперь делать? – насмерть перепуганным голосом спросила моя мать.

– Что я тебе могу сказать, шизофрения, конечно же, не излечима, к этому ты сразу должна быть готова. Но наша советская медицина не стоит ведь на месте, у нас сейчас, в конце-концов, тридцать восьмой год двадцатого столетия на дворе и мы, медики, добиваемся фантастических результатов. Так что отчаиваться не надо. Давай понаблюдаем за ним несколько дней, а потом если это не пройдёт, то надо будет обратиться к специалистам. Я дам тебе направление в психиатрическую больницу, которая в центре города за большим универмагом, на улице Мечникова, ты должна знать, где это. Пусть там его и посмотрят. Если надо будет, то и госпитализируют, но это уже как они решат. Тут мы с тобой ничего поделать не сможем. А сейчас я пропишу ему таблетки с бромом, пускай попринимает. Они очень хорошо успокаивают нервную систему, и я надеюсь, что ему станет немного легче, – сказала Нелли Петровна, беря со стола рецептурный бланк и принимаясь его заполнять, а я, глянув на мать, увидел, как по её щеке медленно поползла слеза, которую она, улыбнувшись мне ободряюще тут же смахнула рукой.

Каким бы бестолковым неучем я не был в те далёкие годы, я, тем не менее, довольно легко догадался о причине, заставившей мою мать прослезиться и причина эта крылась в том, что Нелли Петровна совершенно искренне считала меня спятившим, заставляя сейчас поверить в это и мою несчастную, и совершенно потерявшуюся, мать. И вместо того, чтобы разобраться в том необыкновенном, граничащем с чудом событии, что произошло со мной накануне, она просто-напросто записала меня в обыкновенные сумасшедшие, потому что так было для неё куда проще и подобное объяснение укладывалось в рамки её скудного, напыщенного разума. Одним словом, Нелли Петровна, как и, к сожалению, огромное число людей, встреченных мною на протяжении всей моей довольно долгой и плодотворной жизни, была обычной, самоуверенной дурой – плохо образованной и амбициозной!

«Ладно, – подумал я, – ладно, пускай я буду сумасшедшим, но я сейчас устрою тебе! Будешь знать! Будешь знать!..», – и прикрыв глаза, я увидел вдруг одноэтажное здание поликлиники, причём не таким, каким я привык видеть его до сих пор. Перед моим внутренним взором возникли все его перекрытия, оконные переплёты, щели в дощатом, с вытершейся краской полу, обои, отслаивающиеся от старых стен, всяческие чуланчики, в которых хранились вёдра и тряпки, подвалы тёмные и затхлые, всё это словно бы одновременно предстало передо мной и всё это было полно тайной жизни и движения. Я будто бы увидел миллионы живых искорок, с шуршанием переползавших с места на место в этих укромных, укрытых от посторонних взглядов уголках, увидел светящиеся живые комочки, прятавшиеся в глубоких, уходящих под землю норах, что, разветвляясь и змеясь, словно бы оплетали всё пространство подвала. И тогда я позвал их всех к себе!..

Вначале я подумал, что это вдруг заскрипело перо на толстой деревянной ручке, которым, аккуратно макая его в чернильницу, Нелли Петровна выписывала мне рецепт. Но треск и шорох с каждой минутой нарастали так, что и Нелли Петровна, встревожившись, стала осматриваться по сторонам.

– Что это?.. – спросила она, взглянув с удивлением на мою мать, которая тоже настороженно стала прислушиваться к этим звукам, нараставшим с каждой минутой.

– Не знаю, может быть, это на улице, – попыталась высказать та предположение, но тут выцветшие обои на стене с треском отвалились и из–за них побежали, часто перебирая тоненькими своими лапками миллионы и миллионы тараканов, потоком хлынув изо всех щелей на стенах и в полу.

Казалось, будто кто-то рассыпал здесь, посреди медицинского кабинета десятки мешков с крупным тёмным зерном что, шевелясь, принялось быстро расползаться вокруг, а потом из-под полу, стряхивая с себя шевелящиеся слои тараканьего войска, полезли мыши – сотни, тысячи мышей. И глядя на них, я даже удивился тому, что такое их количество может размещаться в небольшом подвале старой городской поликлиники.

– А…а…а!.. – в панике закричала Нелли Петровна, вскакивая на стул и пытаясь хотя бы таким образом спастись от «ужасных» насекомых, уже карабкавшихся по ножкам скрипучего венского стула, на который она, рискуя продавить его, вскочила.

– А…а…а!.. Помогите, помогите, кто-нибудь, – вопила она перепрыгивая с повалившегося вверх ножками стула на письменный стол и задирая подол юбки так, что стали видны голубые байковые её трусы, врезающиеся своими резинками у колен в её полные, с трясущимися икрами ноги.

А я, глядя на то, как она, приплясывая, опрокинула чернильницу, залившую весь её дурацкий рецепт, заходясь от хохота катался по покрытой белой несвежей пелёнкой банкетке…»

В управление Гуров явился к девяти часам, как о том его и просил Каморин. Остаток ночи прошёл довольно спокойно, если не считать того, что ему ещё больше часа пришлось затратить на уборку. Но милиция, как ни странно, так и не явилась к нему в квартиру, из чего Гуров и заключил, что то ли соседи его слишком крепко спали и не слышали всей той возни и пальбы, что имела место среди ночи, то ли им было всё равно кто, где и в кого стреляет. Минут через десять после появления Гурова на рабочем месте позвонил и Сан Саныч.

– Ну, что там у тебя новенького, – спросил он, – надеюсь, что никто больше не лез к тебе в квартиру?

– Нет, не лез, – ответил Гуров, – правда, я с утра наведался в скверик, в который свалился тот второй упырь и надо тебе сказать, что никаких характерных признаков его гибели там не нашёл.

– То есть, ты хочешь сказать, что кучи, похожей на засохшее дерьмо там не было? – спросил Каморин.

– Угу, я именно это и хочу сказать, – ответил Гуров.

– Ну, это ещё ничего не значит, её с утра пораньше могли убрать те же дворники, хотя, конечно же, не исключён и другой вариант, – сказал Сан Саныч.

– Какой, – спросил Гуров, – что я не убил его, а только ранил и эта зелёная сволочь притащится сегодня ко мне снова?

– Можно сказать и так. Только ты должен знать, чем меньше ты будешь их бояться, тем сложнее им будет с тобою справиться. А по поводу предстоящей ночи можешь не беспокоиться. Мы что-нибудь придумаем, – ответил Каморин.

– Вот спасибо тебе – успокоил, а то я, признаться, думал, что теперь всё время буду развлекаться подобным образом, – сказал Гуров.

– Ладно, жди меня часа через два, – сказал Сан Саныч, – поедем сегодня разбираться с этим твоим магазином. Уж очень мне не понравилось то, что ты мне о нём рассказал.

Он действительно появился как и обещал к одиннадцати часам и с места в карьер стал звонить по телефонам, договариваясь о том, чтобы послать группу с проверкой нехорошего магазина, расположенного рядом с домом Гурова и через час всё уже было готово для того, чтобы отправляться по названному Гуровым адресу.

– С нами поедут пятеро ребят из нашего спецназа, все они давно уже в курсе дела и знают, как себя вести во всяких нестандартных ситуациях, которые нас там, наверняка, ждут. Так что вместе с нами, да ещё и экспертом–криминалистом, получается – восемь человек. Думаю, это более чем достаточно, – сказал Сан Саныч, когда они уже шли по коридору, чтобы усесться в ждавшую их во дворе управления служебную «Газель».

– Кстати, как продвигается изучение дневников моего покойного друга – читаешь? – спросил Каморин когда «Газель», выехав за ворота управления, помчалась по улицам города.

– Куда же денусь – читаю, – ответил Гуров, – честно говоря, довольно интересно писал этот твой академик.

– Да это вообще был во всех отношениях необыкновенный человек. Одно слово – гениальный учёный. Знаешь, Алексей, я уверен, что он наверняка обладал какими-то тайными знаниями, которыми то ли не успел, то ли не захотел поделиться. Потому что просто так невозможно было бы создать всё то, из-за чего скоро человечество будет «стоять на ушах». Даже представить себе не могу, как это у него получалось. Скорее всего, у него была способность видеть истинную причину всего происходящего, мимо которой до него другие учёные проходили сотни раз, но ни у одного из них нигде даже не ёкнуло. Наверное, мозги у него были устроены как-то по-другому, не так, как у обычного человека.

– Скажи, Сан Саныч, а он, случайно, тебе фокусов с тараканами не показывал? – усмехнулся Гуров.

– Да что там какие-то тараканы, он порой такое вытворял, что если бы я сам своими глазами не видел, и расскажи мне про то кто другой, я подумал бы что всё это враньё или же тот, кто рассказывает просто «сбрендил», – ответил Каморин.

– Ну и что же такого он вытворял? – заинтригованно спросил Гуров.

– Ладно, потом как-нибудь расскажу, потому что мы уже подъезжаем, – сказал Каморин, – давайте ребята, проверяем оружие и – с Богом. Тут, судя по всему, должно быть настоящее гнездо этих тварей. Так что будем делать всё «с чувством, с толком и расстановкой».

– Да ладно Саныч, в первый раз что ли? Не волнуйся, всё сделаем – путём, – сказал командир спецназовцев передёргивая затвор автомата. И прибывшая на место группа без лишнего шума покинула «Газель».

назад