ГЛАВА 15

КАК ТО И БЫЛО ОБЕЩАНО

Был тёплый летний вечер, над Сокольниками плыло низкое солнце, готовое уйти за ломаную линию городского горизонта, когда Гуров в компании с двумя бритыми и одетыми в цивильную одежду уголовниками появился в уже известной ему автомастерской, что успела превратиться в пепелище в том времени, из которого ему довелось совершенно неожиданно для себя вернуться сюда, в это недавно минувшее прошлое. То самое прошлое, в котором протекала его спокойная и ещё ничем особым не выделявшаяся из общего ряда жизнь, прошлое, в котором, казалось, не было даже и намёка на тот странный и резкий поворот, произошедший в его судьбе, столь радикально сменившей своё течение.

В мастерской уже ждали прибытия гостей. Двое радушных хозяев – «старик» с «внуком» великаном, встретили их у порога и проводили в весьма просторные помещения большого, сложенного из местами уже позеленевшего силикатного кирпича, барака. Усадив их за стол «старик» с «внуком» выставили на стол две бутылки водки с немудрёной закуской, что вызвало одобрительные улыбки спутников Гурова, и после пары выпитых стаканов приступили к обсуждению предстоявшей им операции. Хозяева передали Гурову список тех адресов, которые ему предстояло посетить. К каждому из адресов прилагался подробный план расположения дома с указанием проходных дворов и прочих закоулков на случай внезапного и незапланированного отхода.

– Когда думаете начать? – спросил Гурова «старик».

– Думаю сегодня же ночью, – ответил Гуров, – ни к чему откладывать это дело в долгий ящик.

– Ну вот и хорошо, – улыбнулся «старик», – тогда давайте-ка выбирайте себе оружие. Вон там в столе целая куча разных «тесаков». Подберите себе каждый по руке, чтобы удобно было, – и с этими словами он выдвинул большой ящик стола, в котором действительно помещалось большое количество ножей, отличавшихся разнообразием форм и размеров.

Немного покопавшись в ящике и перебрав с десяток ножей, Гуров выбрал себе «финку» с отполированным до зеркального блеска лезвием, блеснувшем в свете висевшей под потолком мастерской лампы.

– Хороший нож, – одобрительно кивнул головой «старик», – можешь попробовать – острый как бритва.

Взяв из рук Гурова нож он подбросил в воздух газетный лист и взмахнув лезвием разрезал в воздухе лист пополам.

– На, держи, думаю, он тебя не подведёт, – возвращая ему «финку» сказал «старик».

Спутники Гурова порывшись в ящике тоже выбрали себе приглянувшиеся им ножи и, экипировавшись подобным образом, вернулись к столу – допивать оставшуюся в бутылках водку. Сумерки, повисшие за окном, понемногу превратились в совершенную темноту, говорящую о том, что на город опустилась ночь и Гуров со своими подручными собрались покинуть мастерскую.

– Ладно, мужики, Павлик вас отвезёт по нужному адресу, а затем доставит обратно. Он у нас Москву как свои пять пальцев знает, – сказал «старик» поднимаясь из-за стола и кивнув головою в сторону великана «внука».

– Что же, отлично, не нужно будет заботиться о транспорте, – ответил Гуров, с чем они и отправились в ночь для того, чтобы сеять ужас, горе и смерть среди совершенно незнакомых им людей, которые даже не подозревая о придвинувшейся к ним вплотную беде, готовились ко сну, расстилали постели, принимали душ, заводили будильники на ночь для того, чтобы проснуться вовремя тем утром, в котором ни им самим, ни их жизням уже не было места.

Вот начиная с той ночи и покатилась по Москве волна убийств, выделявшихся из числа прочих какой-то неописуемой, чудовищной жестокостью, походившей на безумные кровавые ритуалы, отправляемые взбесившимися маньяками. Убийства те обычно происходили ночью, после полуночи, и покуда доблестная наша милиция, сопоставив факты, обнаружила, что все жертвы этих кровавых преступлений являлись сотрудниками одной и той же научной лаборатории, помещавшейся в неком научно-исследовательском институте, расположенном на Варшавском шоссе, всё было кончено. Сотрудники лаборатории были вырезаны почти что в полном составе, включая и руководителя лаборатории, пожилого академика, погибшего в числе первых. Единственно, кто по мнению милиции мог уцелеть в этой ужасной бойне, был молодой сотрудник той самой лаборатории, о местонахождении которого на момент совершения последнего убийства ничего не было известно. Поэтому следственные органы, которым поручено было вести это дело, с большой долей вероятности предполагали, что именно он может являться одним из участников либо организаторов всех этих убийств, потому как у него вполне мог иметься мотив для совершения подобного преступления. И подобным мотивом могло являться ущемлённое самолюбие сего молодого человека, обида на сотрудников лаборатории, желание карьерного роста, да мало ли ещё что? Вот потому-то он и считался основным подозреваемым в следствии по этому делу.

Однако наряду с массой леденящих душу подробностей, сопровождавших все произошедшие в Москве в течение последней недели кровавые события, в каждом из них присутствовала некая сбивавшая следователей с толку деталь, и деталью этой являлись отпечатки обезьяньих пальцев и лап, в достаточном количестве находившиеся на месте каждого из преступлений. Создавалось впечатление, что сия обезьяна не просто присутствовала при каждом из убийств, но мало того – принимала в них самое непосредственное и активное участие. Это обстоятельство, конечно же, не облегчало стоявших перед следствием задач и поэтому оно продвигалось довольно медленно, и даже, можно сказать, зашло в тупик, когда выяснилось, что отпечатки остальных участников всех упомянутых выше злодеяний принадлежали двум рецидивистам, на момент совершения преступлений отбывавшим заключение в одном из лагерей строгого режима, что являлось для них стопроцентным и неопровержимым алиби.

Но тут, почти что вслед за всеми этими убийствами, последовали события настолько удивительные и фантастические, что все эти таинственные преступления сами собою словно бы отступили на второй план. Хотя они, как это выяснилось позднее, были непосредственно связаны с тем, что над Москвой, да и над прочими городами, среди бела дня стали роями носиться неопознанные летающие объекты, вызывая у жителей тех населённых пунктов, над которыми совершали они свои полёты, смешанные чувства, состоявшие из любопытства, опасения и страха. И надо сказать, что страх этот с каждым днём становился сильнее, так как посещения неопознанными летающими объектами городов стали принимать всё более навязчивый и зловещий характер. Оттого-то обитатели больших городов мало-помалу и начали покидать свои дома, стараясь убраться подальше из городских пределов, которые, казалось, грозили своим жителям скорой и неминуемой бедой.

Вот в эти самые дни зарождавшейся среди населения паники Гуров и вернулся в Москву из своей командировки в лежавшую среди засеянных пшеницей саратовских полей колонию. Первым делом, прямо с вокзала, направился он в управление к Каморину, с которым расстался в этом нынешнем времени всего-то четыре дня назад, собираясь отчитаться перед ним как можно скорее. Гурова по-настоящему тревожило то, как встретит его Сан Саныч. Ему почему-то казалось, что тот вероятнее всего уже догадывался о его участии во всех потрясших Москву зверских убийствах, тем более, что расследованием их занималось его управление.

Но по счастью Каморина в тот час в управлении не оказалось, он вновь уехал в Жуковский, где, как понимал Гуров, должны были происходить какие-то чрезвычайной важности события коли Сан Саныч наведывался туда чуть ли не ежедневно. Поэтому, вздохнув с облегчением он перевёл дух и спрятав в ящик стола отчёт о командировке, написанный им в первый же проведённый в колонии вечер, решил отправиться к себе на квартиру, дабы не искушать судьбу и не нарваться на Каморина, которому вздумалось бы вдруг возвратиться в управление.

Дорогой он стал убеждать себя в том, что ему давно бы уже надо перестать бояться Каморина, потому как он теперь не тот прежний Алексей Гуров, а новое, совершенное существо, рядом с которым и Каморин и все остальные жители Земли ни что иное, как племя примитивных, низкоорганизованных тварей, чьё предназначение – служить резервуарами для божественного напитка – тёплой и живой крови и более ничего. Тут перед внутренним его взором чередой замелькали эпизоды тех семи убийств, что совершил он вместе со своими подручными, во время которых сумел он, наконец-то, вдоволь напиться крови своих жертв. Ему тут же снова захотелось ощутить на губах этот солоноватый и ни с чем для него уже не сравнимый вкус, но он, конечно, понимал, что покуда ещё не пришло ему время бросаться на первого встречного для того, чтобы утолить возникшую в нём вдруг жажду, что это опасно и может повлечь за собою для него массу неприятностей. Но в то же время в нём жила уверенность в том, что он имеет право на подобный поступок, тем более, что кто-то словно бы нашёптывал ему прямо в ухо тихим и баюкающим голосом, что в этом его желании нет ничего противоестественного, что так и нужно поступать для того, чтобы удовлетворять свои потребности и желания, и что скоро наступит время, когда он будет волен в своих действиях настолько, насколько захочет, вот тогда-то он окончательно и поймёт то, какое же счастье всё, что приключилось с ним в последнее время.

В кармане его пиджака лежал листок с адресами нескольких находившихся в его районе «красных точек», переданный Гурову благожелательным «Белёсым» и, нащупав этот листок, Гуров подумал о том, как же он был ещё совсем недавно далёк от истинного понимания вещей, воспринимая действительность искажённым и немощным сознанием жалкого человеческого существа. Он вспомнил о том ужасе, что охватил его при первом посещении «красной точки» в подвале расположенного рядом с его домом магазина, мимо которого довелось ему в эту минуту проходить и в который всего несколькими неделями ранее наведывался он со спецназом, даже не подозревая о тех чудесных изменениях, что ждали его впереди.

«Действительно, каким же я был дураком! Не завари я тогда всю эту кашу с «сиреневой гражданкой» и ночной пальбой из окон, «красная точка» была бы у меня под самым боком. Чего уж лучше?…», – думал он, входя в подъезд своего дома.

Поднявшись в лифте к себе на этаж, Гуров собрался было вставить ключ в замочную скважину, но дверь, оказавшись незапертой, медленно и с протяжным скрипом отворилась от этого лёгкого его прикосновения.

«Интересно, кто бы это мог быть?», – подумал Гуров, вытаскивая пистолет из подплечной кобуры и осторожно, стараясь не шуметь, входя в свою прихожую. Но предосторожность его оказалась напрасной, квартира была пуста, хотя в ней повсюду и видны были следы недавнего обыска, которые словно бы никто и не думал от Гурова скрывать. Вывороченные ящики комода, вещи и книги, разбросанные по полу могли, конечно же, навести Гурова на мысль о том, что в доме его побывали воры, но словно бы демонстративно оставленные на столе резиновые хирургические перчатки, которыми пользуются эксперты-криминалисты во время выездов на объект и следы порошка, при помощи которого кто-то снимал отпечатки пальцев с валявшихся тут же бутылок и стаканов, говорили Гурову о том, что в квартире у него побывали вовсе не воры, а коллеги по земной его профессии.

«Ну, вот и всё, – подумал Гуров, присаживаясь на край стоявшего у стены дивана, – теперь уже больше нет смысла скрывать правду. Сегодня же «пришью» этого проклятого Каморина, от которого никому житья нет!», – и тут же будто бы в ответ на злобные его мысли зазвонил стоявший на столике у дивана телефон.

Гуров в нерешительности сидел, свесив плетьми руки так, словно боялся дотронуться до трубки, но телефон звонил не переставая и Гуров понял, что звонивший знал наверняка о том, что он находится сейчас у себя в квартире. Чувствуя, как в груди у него поднимается волнение, от которого сердце принимается строчить мелкой и частой дробью, он снял трубку нетвёрдой рукой и подняв её проговорил хриплым и словно бы чужим голосом:

– Гуров у телефона, слушаю вас…

– Я почему-то так и думал, что это должен быть именно ты, негодяй, – услышал он в трубке знакомый и твёрдый голос Каморина, – уже неделя, как я почти не сомневался в том, что ты и есть та самая, не дававшая мне покоя, «обезьяна». Знай же, сволочь, я даже не буду тратить времени на то, чтобы взять тебя. Для такой гадины, как ты это будет малым наказанием. Ты скоро всё получишь сполна вместе с новыми твоими хозяевами. Это я тебе твёрдо обещаю.

– Я даже не знаю, как всё это получилось…, – попытался было что-то пролепетать Гуров в ответ, чувствуя безотчётный и неистребимый страх перед Камориным, но тот не стал его и слушать.

– Запомни, подонок, если по твоей вине в Москве, или где бы то ни было, погибнет ещё хотя бы один человек, то тогда держись. Я сам лично оторву тебе больную твою башку. А сейчас слушай меня и запоминай – через полчаса ты приедешь в управление и сдашься с повинной, конечно же, если в тебе осталась хотя бы капля здравого смысла. О совести я уже не говорю. Это будет самое лучшее из того, что ты сможешь сделать для себя в данной ситуации, – сказал Каморин и повесил трубку.

Гуров ещё какое-то время продолжал сидеть на диване слушая, как из трубки доносились отрывистые гудки отбоя. В душе его, сменивши страх перед Камориным, возникло вдруг равнодушное безразличие ко всему тому, что могло ждать его впереди, но и оно скоро исчезло, уступая место щемящему ощущению горя и чёрной тоски, заполнившим его сердце. Он вдруг ощутил то непреодолимое расстояние, что отделило его от прежней его жизни, показавшейся ему в эту минуту словно бы сложенной из доброго света и тепла. Воспоминание о ней, возникшее словно бы где-то на краешке изменённого его сознания, говорило Гурову о том, что жизнь та была наполнена каким-то важным для него смыслом, надеждами, чистыми желаниями. В ней рядом с ним были настоящие друзья, был Каморин, которым он искренне восхищался и на которого всегда и во всём мог положиться, было ожидание какого-то обязательного счастья и любви, ждущих его впереди разве что не за каждым поворотом улицы того города, что и сейчас, несмотря ни на что, продолжал оставаться для него самым дорогим и любимым местом на земле. Но в то же время он понимал, что всё это уже ушло от него безвозвратно, что он сам перечеркнул ту прежнюю жизнь, погнавшись за жуткими химерами, что непонятно как угнездились в его голове.

«Наверное, мне надо было тогда бороться за себя», – подумал Гуров, чувствуя, как по щеке его тёплой дорожкой скользнула слеза. Но в то же время словно бы чей-то голос произнёс потерянно и обречённо: «Поздно, уже очень поздно…».

– Да, поздно! Ну и очень хорошо! Ну и катись всё к чёрту! – крикнул Гуров и вскочив с дивана размахнувшись, запустил телефонной трубкой в стену так, что брызнув, пластмассовые осколки полетели во все стороны, усыпая пол мелким чёрным крапом.

– Хрен вам я приду с повинной, – продолжал кричать он, топая ногами в бессильной злобе, – хрен вам! Ещё посмотрим, кто кого, ещё посмотрим!

От бывшего только что в нём настроения не осталось и следа. Бешеная злость переполняла сейчас его душу, и он и вправду готов был растерзать в эту минуту первого же встречного безо всякого сожаления и оглядки. Но через минуту-другую он ощутил, как злость сменяется каким-то равнодушным отупением, странная сонливость навалилась на него и упав на диван он уже не чувствовал, не видел и не слышал ничего, кроме звона и шума в ушах.

За окном уже царили сумерки, когда Гуров наконец-то пришёл в себя. Он лежал на диване в той же позе, в какой и повалился на него пару часов назад. Шум и звон, стоявшие у него в ушах, исчезли и он слышал, как из-за отворённого окна долетают в комнату звуки вечернего города. Где-то там, на улице, гудели моторами и сигналили автомобили, лязгал и трезвонил идущий по соседнему бульвару трамвай и раздавались голоса спешащих домой после окончания рабочего дня прохожих. Повернувшись на бок, Гуров увидел, что в кресле у письменного стола сидит кто-то, кого он не сумел сразу как следует разглядеть из-за разлитых по комнате теней и стоявшего по углам полумрака.

«Каморин!», – острой иглой вонзилась ему в висок пугающая мысль и он попытался, было, нашарить рукой пистолет, который лежал где-то тут у дивана.

– Не бойся, я не Каморин, – скрипучим, с пощёлкиваниями голосом дэсмода произнесла расположившаяся в кресле фигура.

– Ах, это Вы, – проговорил Гуров, пытаясь приподняться и чувствуя, как язык с трудом ворочается у него во рту, – сейчас я передам вам дневники Айрапетяна… Сейчас, вот только поднимусь...

– В них уже нет нужды, – сказал «Белёсый» выходя из тени, – уже поздно, мы опоздали. Хотя, признаться, я успел их прочесть, пока ты спал. Правда, это уже и не имело смысла. Они сумели доставить вирус и заразить им нашу колонию на Земле так, что совсем скоро тут от моей расы не останется и следа, – и с этими словами он небрежно отбросил от себя рассыпавшуюся по полу стопку исписанных бумажных листов.

– А что будет со мной? – спросил Гуров, чувствуя, что ему всё труднее и труднее становится говорить.

– С тобой произойдёт всё то, что и должно происходить в подобных случаях. Ты получишь то, что заслужил, в этом можешь и не сомневаться, – усмехнулся «Белёсый».

– А что я заслужил? – просипел Гуров сквозь стиснутое спазмой горло.

– Скоро увидишь, судя по всему, ждать осталось совсем немного, – ответил «Белёсый», – кстати, ты наверняка не успел прочесть дневники до конца. Знаешь, на какой фразе они обрываются?

Чувствуя, как у него немеют язык и гортань, Гуров отрицательно мотнул головой.

– Так вот, послушай, хотя вряд ли это принесёт тебе успокоение, – проскрипел «Белёсый» и прикрыв огромные чёрные глаза полупрозрачными веками стал произносить фразы так, словно бы читал их с листа:

«Глубокая ночь стоит на дворе и судя по тому, что происходит вокруг меня, это одна из последних ночей в моей жизни. Как бы там ни было, но я не сомневаюсь в том, что участь моя предрешена и ОНИ сделают всё для того, чтобы уничтожить меня. Тем более, что мы вплотную приблизились к тому моменту, когда ИМ уже не будет смысла заботиться о возможных нежелательных последствиях, что могут быть связаны с моей насильственной смертью. Слишком многое нынче поставлено на карту – ещё несколько дней и вирус будет синтезирован, а это конец всему – моей работе, моей жизни, а главное – существованию дэсов и тому миропорядку, что создан был ими на этой планете. Но я ни о чём не сожалею и со спокойной душою принимаю всё, что уготовано мне судьбой. Теперь я более, чем когда-либо, убеждён в том, что у каждого из тех, кто по соизволению Господа появляется на этот свет, имеется своё сокровенное предназначение, которое каждый должен в себе отыскать и посвятив ему всего себя без остатка, не взирая ни на что, суметь воплотить заданный ему свыше урок. Потому что только лишь это и движет нами и нашими судьбами, только в этом исполнении высшего долга и кроется истинная нравственность, делающая нас людьми. И по большому счёту иных причин для того, чтобы проживать эту жизнь на Земле, ни у кого из нас нет!..»

– Понимаешь ли ты, о чём он хотел сказать? – спросил «Белёсый» глядя на лежавшее перед ним на диване покрытое густой шерстью существо, в которое прямо у него на глазах превращался Гуров, а затем, помолчав мгновение, заскрипел вновь: – Ну что же, глупое животное, я надеюсь, что ты хотя бы сейчас стал осознавать то, что происходит с тобой на самом деле? Наконец-то ты получил сполна всё то, что тебе и причиталось. Так что, думаю, даже твой Каморин не мог бы упрекнуть меня на этот раз в несправедливости, хотя, по сути дела, я тебя и обманул…

В комнате прозвучал неприятный квакающий смех, запахло чем-то отвратительным – настоянным на сере смрадом зверинца, а потом словно ветерок пробежал по стенам, колыхнув занавеску в окне и «Белёсый» исчез так, словно его и не было здесь вовсе всего лишь мгновение назад.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем лежавшая на диване, обросшая чёрным волосом фигура с трудом поднявшись доплелась до окна и взгромоздившись на подоконник, рухнула вниз с высоты шестого этажа.

* * *

Сидя в своём кабинете Каморин видел, как небо, от края и до края, заполняют сияющие всеми цветами радуги корабли дэсов.

«Стало быть, сработало. Доставили вирус в самое их «гнёздышко», иначе не решились бы они на массовую высадку», – думал он, глядя на то, как гигантские диски зависают над городскими кварталами, заслоняя собою редкие, едва проступившие на вечернем небосводе звёзды.

«Конечно же, народу погибнет – немерено, пока они все не попередохнут там в этих своих тарелках. Но всё равно, хорошо уже и то, что удастся наконец-то покончить с этой нечистью, и хотелось бы надеяться, что с Божьей помощью, навсегда».

Глядя в окно, он видел, как в днищах кораблей что-то, словно бы дрогнув, сдвинулось в сторону и из них одновременно, и точно по команде, полетели густым роем по направлению к земле крылатые фигурки дэсов, освещённые бьющими из открывшихся в кораблях люках лучами иссиня белого света.

«Ну вот и всё, началась «Жатва», как то и было обещано! – думал Каморин, положив перед собой на стол автомат с пятью запасными полными патронов рожками и глядя на приближавшийся к земле густым и стремительным потоком, зловещий рой.

Он понимал, что прямо сейчас, через какие-то мгновения всё вокруг него погрузится в хаос и отчаяние. Что тот мир людей, к которому он привык, считая его разве что не единственно возможной формой существования человека на Земле, исчезнет навсегда. А на место ему, может быть, придёт нечто иное, заключающее в себе все те нереализованные возможности и оборванные линии развития, которыми могла бы следовать судьба рода людского, если бы они не были отобраны дэсами у его биологического вида в самом начале – вскоре после его сотворения.

Будут ли те новые люди из грядущего, придвинувшегося уже вплотную мира счастливее и совершеннее его современников, Каморин не знал. Да это и не казалось ему важным в эту минуту, потому как главное сейчас состояло в том, что Ферме всё же пришёл конец и что отныне человек будет избавлен от проклятия той ужасной печати, которую нёс он в себе сквозь всё долгое время своего несчастного пребывания на этой земле.

КОНЕЦ

02 июня 2006 года

назад