ГЛАВА 5

ЕЩЁ РАЗ О ВРЕДЕ ПРАВДЫ

В управление они вернулись уже после обеда, да признаться, Гурову не полез бы в рот кусок после того, что довелось увидеть ему в подвале магазина. Он долгое время не мог прийти в себя не только от представшего его глазам ужасного зрелища, но ещё и от мысли о том, что в каких-нибудь пятидесяти метрах от его дома творилось подобное зверство. А он, как и большинство остальных жителей микрорайона, ходил мимо этого магазина годами, совершал в нём покупки, не подозревая даже о том, что в его подвалах погибали в ужасных муках тысячи ни в чём не повинных, замученных дэсами людей.

– Ну, что голову повесил, всё этот подвал покою не даёт? – глядя на него спросил Каморин.

– Лучше не напоминай, Сан Саныч, а то, не дай Бог, сейчас снова блевану, – устало махнул рукой Гуров и взглянув на его побледневшее лицо Каморин понял, что это может быть не одним лишь пустым обещанием.

– Ладно, ничего уж тут не попишешь. Таков, стало быть, расклад, и нам надо с ним либо смириться, либо попробовать, хотя бы что-нибудь изменить. Это уже третья «красная точка» в этом году, которую мы ликвидировали, – сказал Каморин, – и все как одна в магазинах. Не знаю, чем им так магазины приглянулись?

– А что это вообще такое – «красная точка» и почему именно – красная? – спросил Гуров.

– Это что-то вроде нелегального бизнеса, который налаживают тут у нас пришельцы. Знаешь, как контрафактная продукция. У них там полностью централизованная экономика, но как и при любой экономической системе, всегда сыщется пара–тройка желающих проявить частную инициативу. Вот эти инициативные «упыри» и создают тут у нас своё подпольное производство, которое мы между собой окрестили «красными точками», наверное потому, что сначала отмечали их местонахождение на территории Москвы красным фломастером, да к тому же и специфика данного производства оправдывает, на мой взгляд, подобное название.

– А почему не «мясная лавка» или же не «бойня», мне кажется, что это название подходит больше? – спросил Гуров.

– То, что ты видел сегодня, Алёша, это, можно сказать, побочный продукт, на который среди «упырей» тоже есть постоянный спрос. Но главное, для чего создаются такие подпольные цеха, это, конечно же – кровь. Наша с тобой человеческая кровь, дружище. Ты видел там в подвале установку, которую я назвал «самогонным аппаратом»? Они её собирают из отслуживших фрагментов большой Сети. Что-то там переделывают, латают, а потом собирают такие установки по откачке крови в разных укромных местах, вроде этого твоего магазина. «Клиентура» там у них постоянная. Многие даже живут где-нибудь поблизости, для того, чтобы недалеко было бы ходить – заправляться. Может быть, даже и кто-нибудь из твоих соседей тоже один из таких «постоянных покупателей».

– Да брось ты, не может быть…, – вскинул на него удивлённые глаза Гуров.

– Ещё как может! Знаешь, сколько их тут среди нас «ползает»? Ты их даже и не отличишь от обычных людей! Вон у того же Андрюхи Коростылёва секретаршей работало подобное чудище. Глянешь со стороны, девка – просто красавица. Ни за что не заподозришь неладного, а на поверку оказалась – дэсмод. Наверняка ещё и кружила парням головы, а потом в самый интимный момент или кровь пила, или же вообще целиком сжирала, точно паучиха своих ухажёров. Сперва – любовь, затем – обед! Да и эта твоя – «бригадир кассиров». Наверное, не раз тебе покупку пробивала, а ты ведь так до самого конца ничего и не замечал. Правильно?

– Да я и допустить подобного не мог. Кстати, Сан Саныч, а не может быть того, чтобы они пускали бы всё это в продажу под видом фарша или ещё каким-нибудь другим образом? – спросил Гуров с опаскою вспоминая те фрагменты человеческих тел, которые он совсем недавно видел в подвале магазина и чувствуя, как к горлу его снова подкатывает тошнотворный комок.

– Честно говоря, не думаю, – ответил Сан Саныч, – во всяком случае мне таковые факты неизвестны. Хотя, кто их там знает – всё может быть. Ведь наши родимые рубли им всё же требуются. Закупали ведь они тот товар, который выставлен был у них там в зале для «балды», чтобы отоваривать простаков, вроде тебя. А тут, сам понимаешь – экономия на мясе, и немалая. Поэтому, подобного варианта исключать окончательно нельзя.

Не стоило, наверное, Каморину высказывать подобного предположения, потому что Гуров, позеленев, тут же вскочил с места и опрометью бросился из кабинета в коридор.

– Ну просто – «кисейная барышня»! – усмехнулся ему вслед Каморин.

Вернувшийся в комнату минут через пятнадцать Гуров был всё так же по-прежнему бледен, но, казалось бы, уже сумел совладать с собой и даже вскипятив воду, налил себе стакан растворимого кофе.

– Пей, пей, – сказал Каморин наливая кофе и себе, – он хотя и не то, что настоящий, молотый, но в подобных случаях помогает.

– Ужас, – задумчиво произнёс Гуров непонятно что имея в виду – происшествие ли в магазине, или же свою недавнюю реакцию на слова Сан Саныча.

– Да, хорошего мало, но в той ситуации, в которой мы сейчас оказались, нам остаётся только терпеть и надеяться на то, что всё же удастся справиться с этой напастью, – сказал Каморин прихлебывая из чашки.

– И чего это мы им дались? Что им нужно от нас, в конце концов? – спросил Гуров глядя мимо Каморина в окно, за которым был обычный солнечный день, ничем не отличавшийся бы от остальных дней, не принеси он в жизнь Гурова новые страшные знания, после которых многое и навсегда изменилось для него в окружавшей действительности, той, что казалась ему и привычной и достаточно понятной для того, чтобы в ней с достаточным комфортом мог существовать молодой, не обременённый ни семьей, ни серьёзными обязательствами человек довольно привлекательной наружности.

– Вот потому я тебя и заставляю прочесть дневники, там есть ответы на все вопросы, – сказал Каморин, – прочтёшь и многое сразу же поймёшь, Алёша. Дело в том, что мы нужны им в качестве пищевого плацдарма. Они используют нас так же, как мы используем наши земные виды животных. На Земле ими создано что-то наподобие глобальной сельскохозяйственной фермы, охватывающей почти всю нашу планету, где в качестве разводимого на поголовье скота выступает – человек, как ни прискорбно нам это осознавать.

– Как это? Ты что, Сан Саныч – серьёзно? – спросил Гуров и на лице его можно было прочесть крайнюю степень недоумения, смешанного с неверием.

– К сожалению – серьёзно! И нам, покуда, никуда от подобной участи не деться. Ведь сложность нашего положения ещё и в том, что пришельцы эти – дэсы, намного превосходят нас в интеллектуальном плане, да к тому же у них огромное число различных физиологических механизмов, наделяющих их такими возможностями, которые нам с тобой и не снились. Так что давай, читай побыстрее. Одно дело – я тебе что-то постараюсь пересказать своим корявым милицейским языком, и совсем другое – если ты прочтёшь всё это в дневниках Айрапетяна, не просто побывавшего там, в мире дэсов и ухитрившегося вернуться оттуда, что уже само по себе – чудо, но к тому же сумевшего ещё и детально описать и мир этих упырей и самих дэсов.

– Да я и так читаю по мере возможности. Просто в данный момент ни состояние моё, ни настроение не располагают к чтению. У меня перед глазами всё ещё стоит тот подвал. Я никак не могу увязать всё, что там происходило с той милой и приятной женщиной, которой казалась мне Вера Семёновна. Там всегда была такая приятная и по-домашнему тёплая атмосфера, что мне просто до сих пор не верится во всё это, – сказал Гуров.

– Н вот и хорошо, в дальнейшем старайся больше никогда не обольщаться по поводу «тёплой и домашней атмосферы», – ответил ему Каморин, – фермер ведь тоже бывает добр по отношению к своим питомцам – кого погладит по головке, кому почешет за ухом. У него могут быть даже и любимчики среди них, которых он привечает больше, нежели остальных, но всё это не мешает ему в нужное время пускать их всех под нож. Так что на сей счёт не стоит питать иллюзий. Я тебе могу даже больше сказать – дэсы по-своему даже заботятся о процветании нашего вида. Ведь многие открытия в медицине сделаны по прямой подсказке дэсов. А современные технологии – это ведь тоже не без их участия. Всех удивляет то, что после Второй Мировой Войны наука вдруг двинулась вперёд семимильными шагами, так вот в это самое время они и занялись нами вплотную, потому что необходимо было латать прорехи, возникшие в поголовье из-за той ужасной войны, обошедшейся человечеству в десятки миллионов жизней. Под угрозой было само существование их Сети. Поэтому и созданы были и атомная бомба, как инструмент сдерживания от возможной новой войны, и глобальные системы оповещения, да и вообще вся электроника, включая и Интернет, и весь космос с космическими кораблями, спутниками и станциями, всё это было получено нами от дэсов. Недаром ещё в Библии, в «Экклесиасте» было сказано, что приращение знаний человеческих будет означать и приращение зла на Земле. Так оно в точности и получилось. Хочешь – верь, а хочешь – не верь после этого в Писания! Так что и конец света, предсказанный в них, тоже, думаю, не за горами. И боюсь, что наступит он ещё на нашем с тобою веку, Алёша!

– Интересная информация. Что же выходит, что мы, люди, на самом деле такие тупые и ни на что не годные, что всё делали по подсказке каких-то упырей, для которых служим просто  кормом? – спросил Гуров голосом, в котором прозвучало мешавшееся с недоверием уныние.

– Да не такие мы уж и тупые, Алёша, но в том, что считаем мы своей культурой и цивилизацией, конечно же, без «нечистой силы» не обошлось. И тут нам надо смотреть правде в глаза. Плохо на данный момент обстоят наши дела, плохо... Вот я – сколько лет жизни отдал работе над этой проблемой, сына, можно сказать, из-за неё потерял, а и сейчас нет-нет, а проскочит мыслишка о том, что всё это – впустую, и нам уже ничего «не светит», так что всякий раз просто заставляешь себя верить в то, что всё образуется и снова, закусив зубы, «барахтаться» в этом дерьме! – сказал Каморин.

– Чёрт! Лучше бы я и вправду завалил эти ваши тесты, – понуро сидя на стуле сказал Гуров, – тогда я ничего этого бы и не знал. Жил бы себе как и прежде – в своё удовольствие. А тут, на тебе, такие мульки одна за другой, что не ровен час, и загремишь в дурдом!

– Давай договоримся – дурдом пока что подождёт, у нас и без того головной боли хватает. Так что бери себя в руки и «вперёд и с песнями», а там уж посмотрим. Тем более, что от судьбы не уйдёшь, и коли уж выпала тебе такая доля, то, стало быть, так тому и быть! И нечего сидеть и «голову посыпать пеплом» на манер какой-нибудь кликуши, офицер ты, в конце концов, или баба?! – сказал Каморин довольно суровым тоном, который, надо думать, возымел действие на Гурова, потому что он словно бы встрепенулся, стряхнув с себя дурное свое настроение и сказал:

– Да ладно, Сан Саныч, не сердись. Что уж сейчас и поныть немного нельзя. Ведь после визита на эту твою «красную точку» у любого башню снесёт. Думаю, что и сам ты тоже не плясал от счастья, когда впервые узнал обо всём этом кошмаре? – сказал Гуров.

– Нет конечно, но и не паниковал как некоторые, на которых мы сейчас не будем указывать пальцем, – усмехнулся Каморин, – хотя, честно скажу, тоже поначалу всё никак не мог поверить в то, что всё это правда. Я ведь как привык думать – что человек, это венец творения. Нам подобную чушь постоянно вбивали в головы. И многим казалось, что так оно и есть. Тем более, что люди действительно доминировали как биологический вид по всей планете, во многом отличаясь ото всех остальных земных обитателей. Это уже потом, когда появились работы Айрапетяна, мы на многое взглянули по-иному и поняли, что отличия наши от прочих земных созданий не столь уж и велики и они, на самом деле, никого кроме нас самих и не интересуют. А интерес наш вид у тех, кого мы сначала по своей глупости считали «братьями по разуму», вызывает совершенно по другому поводу. Конечно, неприятно было осознать вдруг, что и тебя, и всех, кто близок и дорог тебе разводят здесь на Земле, словно бы свиней в свиноводческом хозяйстве, но человек – такая скотина, что постепенно ко всему привыкает. Вот и я привык к той работе, которой занимаюсь уже тридцать лет, а до меня занимался ещё кто-то, так что и ты тоже привыкнешь, никуда не денешься, а даст Бог, ещё и втянешься так, что без неё тебе вообще скучно будет жить. Потому что, если взглянуть на всё это несколько со стороны, то получается, что такие вот как мы хмыри и занимаются самым важным изо всех тех дел, которые только и можно себе вообразить. Ведь от того, как мы сработаем, зависит – будет ли человечество существовать на этой планете достойно или же всех нас ждёт ужасная судьба разводимого на убой скота. Так что вместо того, чтобы хандрить по поводу якобы напрасно сданных тобою тестов, лучше подумай о том, что тебе судьба даёт шанс попасть в число избранных – тех, кто не просто владеет самой засекреченной на Земле информацией, но эту информацию и добывает, а порой, когда это бывает возможно, пытается ещё и противостоять всему тому кошмару, который ждёт нас всех впереди.

Гуров сидел молча и уставясь в какую-то точку на старом видавшем виды паркете о чём-то думал. Он вдруг осознал, что родившийся в нём внутренний протест, заставлявший его упрямо отвергать новую, приоткрывшую ему свою жуткую изнанку действительность, порождён был той невероятной правдой, что пыталась прорваться в самые потаённые глубины его сердца для того, чтобы угнездившись в них, превратиться в непреходящие отчаяние и страх. Но всё его молодое и жаждавшее счастья естество противилось этому новому непрошенному знанию, противилось сознанию того, что жизнь его, согласись впустить он эту правду к себе в сердце, может раз и навсегда превратиться для него в череду полных чёрной безысходности дней.

«Не хочу, не хочу этого знать! Оставьте меня, оставьте в покое!», – словно бы кричал кто-то маленький и беззащитный, точно бы прятавшийся где-то в глубине души Гурова. Но чем сильнее нарастало в нём это внутреннее сопротивление, тем яснее становилось ощущение того, что пути назад для него уже нет, что жизнь его навсегда переменилась, пошла по новому, пускай и безрадостному, но единственно возможному руслу, когда судьба, подстерегающая тебя впереди даёт тебе шанс быть предельно честным и мужественным перед самим собой и перед тем миром, в котором тебе к несчастью выпало жить.

«…То первое сентября, с которого начался мой пятый школьный год, я запомнил на всю свою жизнь по той причине, что от меня как от чумного шарахались почти все мои соученики. Никто не хотел стоять со мной рядом и из-за этого торжественная линейка, на которую всех нас построили в школьном дворе, какое-то время никак не могла начаться. Наша классная руководительница, пытаясь восстанавливать поминутно рассыпающийся строй, хватала беглецов за руку и тащила на пустующее рядом со мной место, но они всё так же, с тупым, замешанным на страхе упрямством, стоило ей только на мгновение отвернуться, отбегали от меня на несколько шагов или пытались пристроиться к какой-нибудь другой шеренге, так что рядом со мной в строю с обеих сторон постоянно зияли прорехи, которые никто из моих бывших товарищей по играм не желал заполнять своими телами. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался сам директор школы, который довольно быстро навёл порядок, отвесив пару звонких оплеух и подзатыльников малолетним смутьянам и те, почёсывая стриженные наголо затылки, смирившись со своей участью, стали в строй рядом со мной – «колдовайкой».

Позднее подобное отношение к своей персоне я испытывал ещё не раз, но тот первый акт всеобщего отрицания моей личности особенно сильно врезался мне в память. Конечно же, не надо быть особо проницательным, чтобы догадаться, что и в классе за партой я так же оказался один и никакие уговоры и угрозы, последовавшие со стороны классной руководительницы Тамары Григорьевны, не произвели на моих одноклассников никакого впечатления. Никто из них так и не согласился сидеть со мной, шарахаясь от меня так, как шарахаются от волчонка дворовые собаки, и я ещё долго, до тех самых пор, пока мы с матерью не переехали из этого жуткого захолустья в Москву, восседал за партой пускай и в гордом, но тоскливом одиночестве. Но до отъезда должно было пройти ещё целых шесть лет, в которые уместились и война, и гибель моего отца, ушедшего на эту войну, и годы полуголодного существования, которое вели все мы, пребывая в напряжённом ожидании вестей, приходящих с фронта, но, несмотря на общую для всех беду, я всё больше и больше отдалялся от обитателей нашей рабочей слободки, что делало мою жизнь и жизнь моей, ни в чём неповинной матери – невыносимой.

Сидя в тот день за последней стоявшей у стены партой, я видел склонённые над учебниками и тетрадями головы своих одноклассников, о чём-то перешёптывавшихся между собой и временами исподтишка оглядывавшихся на меня так, что мне казалось, будто они только тем и занимаются, что постоянно обсуждают мою персону и то, как бы посильнее мне насолить. Конечно же, больше всего на свете мне захотелось тут узнать – о чём же это они перешёптываются на мой счёт? И как тогда на лунной станции, где я внезапно для себя услышал похожие на переливчатые тягучие звуки мысли зелёных человечков, я услыхал и мысли всех, кто находился в эту минуту со мной в классе. Вначале в голове у меня возник едва уловимый шум, похожий на гудение, сопровождавшийся к тому же ещё и звоном в ушах. А затем из этого звона, словно бы шелестя, стали слагаться слова и целые фразы, которые сливались друг с другом воедино так, что мне поначалу ничего не удавалось разобрать. Взглянув на стоявшую у доски Тамару Григорьевну, я попробовал было «приблизить» к себе её мысли, как это удавалось мне со зрением, когда я, пытаясь рассмотреть поподробнее тот или иной орган в становящихся вдруг прозрачными телах, словно бы фокусировал на них свой внутренний взор так, что орган этот точно бы вырастая в размерах, становился видимым вплоть до мельчайших подробностей. Нечто подобное произошло сейчас и с моим слухом, он будто бы сконцентрировался вокруг мыслей Тамары Григорьевны и мысли эти вдруг со всей отчётливостью зазвучали в моей голове. Но, честно говоря, лучше бы я никогда и не слышал этих ее мыслей.

Тамара Григорьевна была молодой и довольно привлекательной женщиной. Муж её работал инженером на том же заводе, что и мой отец и я пару раз встречал его, когда мы с отцом прогуливались по городу. Он, как и его супруга, был ещё молод и понравился мне, наверное, ещё и тем, что принадлежал к иному, влекущему меня к себе с неудержимой силой миру, в котором обитали непохожие ни на меня, ни на моих близких существа – люди с высшим образованием. Вот из-за этой испытанной мною к нему симпатии и из-за того явного уважения, с которым отзывался о нём мой отец, мысли Тамары Григорьевны, ясно зазвучавшие вдруг в моём мозгу, повергли меня в граничившее с оторопью изумление. Они вызвали у меня настолько сильное и внезапное отвращение к моей учительнице, что я чуть было не расплакался тут же на уроке от возникшего в моей груди чувства тяжёлой и горькой беды, а в сердце моё словно плеснуло злой и жгучей ненавистью к этой молодой и порочной женщине.

В мыслях Тамары Григорьевны многое было мне непонятным, но я, тем не менее, явственно ощутил, что улыбавшаяся нам милой улыбкой учительница, лепетавшая что-то о начале нового учебного года, о ждущих нас всех впереди безусловных и потрясающих успехах, в которых она ни на минуту не сомневается, на самом деле была крайне озабочена и испугана чем-то, что она называла – «задержкой». Не зная ничего о том, что представляла собою  «взрослая жизнь», я, однако же, сумел понять, что с начала столь пугавшей её «задержки» минуло уже больше недели и что Константин Петрович, наш директор, имеющий ко всему этому прямое отношение не желает её даже слушать и вместо того, чтобы искать ей врача, только смеётся в ответ и говорит, чтобы она рожала ребёнка своему «дураку мужу». Потом Тамара Григорьевна, всё так же продолжая о чём-то лепетать, перевела взгляд на меня и я почувствовал испытанную ею при виде моей физиономии досаду.

«Господи, и без того нервы на пределе, а тут ещё и этого чокнутого идиота оставили в школе! Нет бы перевести его в интернат для умственно отсталых, или же просто исключить, потому что таким как он не место рядом с нормальными детьми. Так нет же!.. Вот мне и придётся отдуваться из-за него целый год. Не знаю, что будет с дисциплиной?!.. Ведь ребята его просто терпеть не могут! Действительно, надо будет что-то предпринять… А, ладно – понаставлю ему двоек полный журнал, а потом поставлю вопрос на педсовете о переводе его в спецшколу. И пусть только этот зараза – Костя, попробует не сделать этого для меня, уж тогда я с ним за все поквитаюсь!..», – думала она, продолжая говорить о том, как она рада всех нас видеть такими отдохнувшими за лето, загорелыми и набравшимися сил. А я сидел, еле переводя дух от свалившегося на меня внезапного и плохо ещё умещавшегося в детской моей голове открытия о том, что наша Тамара Григорьевна, обязанная сеять в наших душах «разумное, доброе и вечное», просто обычная, грязная шлюшка!

Итак, будущее моё в этом классе стало для меня достаточно ясным. Наверняка Тамаре Григорьевне удалось бы осуществить этот свой план. Тем более что для его реализации ей не нужно было прикладывать особенных усилий. Наставь она мне двоек побольше, да надави чуть-чуть на нашего Константина Петровича и всё – я в спецшколе для недоумков. Но мне, признаться, вовсе не улыбалась перспектива попасть в школу для умственно отсталых детей, где для меня, по её мнению, было самое место, вот потому-то я и решил бороться за себя всеми доступными мне способами. Конечно же я чувствовал, что здесь в этом классе меня ждёт отнюдь нелёгкая жизнь, но я, тем не менее, не смотря на свой юный возраст, уже понимал, что подобная спецшкола – это клеймо на всю жизнь, от которого вряд ли когда удастся избавиться. А мною тогда уже завладели амбициозные планы – я решил, что обязательно, во что бы то ни стало, буду поступать в институт и более того, уже даже приблизительно знал, чем буду заниматься в будущей моей жизни, потому что мне страстно хотелось разгадать ту тайну, которой с недавних пор обернулось для меня моё же собственное земное существование.

«А что если заставить говорить её лишь то, о чём она на самом деле думает и что беспокоит её по-настоящему?» – подумал я,– «Соединить мысли, звучащие в её подленькой башке напрямую с языком так, чтобы вместо этого лепета, срывающегося с её губ она говорила бы лишь о том, что её действительно тревожит. Да ещё и заставить её везде и всегда говорить одну только правду».

Я посчитал забавной эту мысль. Мне даже представилось, как в голове у Тамары Григорьевны происходит что-то вроде короткого замыкания и я словно увидел яркую синюю вспышку, полыхнувшую где-то под сводами её черепа.

«Вместо того, чтобы болтать всякую ерунду, сказала бы просто и ясно, что ей на всех нас наплевать, потому что Константин Петрович сделал ей ребёночка и на самом деле её сейчас заботит только то, как ей изо всего этого выпутаться. А ещё её заботит то, как бы исключить меня из школы, для того чтобы я попал в интернат для умственно отсталых детей, потому что она считает меня придурком!» – подумал я.

И тут же, словно бы отзываясь на мои мысли, Тамара Григорьевна запнулась, приклеенная было к её лицу улыбка сползла с губ и она, презрительно сощурив глаза и оглядев торчавшие над партами стриженые головы, сказала:

– Как же я вас всех ненавижу – дегенераты! Все вы дегенераты – все! Понимаете вы это или нет?! И мне не до вас и до ваших оценок, потому что на самом деле ни один из вас не заслуживает ничего более, чем единица. А этот идиот – ваш директор, обещал мне дополнительные часы, если я буду спать с ним, а сам, мерзавец, сделал мне ребёнка и – в кусты. Говорит, чтобы я рожала от него! Ха–ха–ха! Хотела бы я посмотреть кто кроме его толстозадой жены вообще согласится от него рожать?! Как будто бы от него можно родить что-нибудь достойное, а не такого же дегенерата, как и все вы! У…у…ух, как я всех вас ненавижу!.. А ты что улыбаешься – Айрапетян? Обещаю – тебе недолго осталось учиться в этой школе! Я даже готова ещё сто раз переспать с этим вонючкой директором, только бы он перевёл тебя в спецшколу для дефективных. Я наведу порядок в этом классе, обещаю вам! Можете в этом даже и не сомневаться, слышите вы, недоумки – дети недоумков?!...

Всё оставшееся от урока время Тамара Григорьевна несла подобную же околесицу. Она раздала даже несколько весьма приличных оплеух сидевшим на передних партах классным подхалимам и, как я чувствовал, всё время порывалась подойти ко мне поближе. Видимо моя стриженая, так же как и у всех «под бокс» голова, не давала ей покоя. Но всякий раз словно бы какая-то неведомая сила удерживала её от меня на приличном расстоянии, не давая ей возможности переступить через тот невидимый, отделявший её от меня рубеж. В очередной раз направляясь в мою сторону и глядя на меня свирепыми, ничего хорошего не предвещающими мне глазами, Тамара Григорьевна, не дойдя до моей парты каких-нибудь пары метров, поворачивала назад и подзатыльник доставался кому-то другому, но не мне.

Иногда она, словно бы обессилев от того злобного монолога, что беспрестанно лился из её брызжущего слюною рта, садилась на стул в изнеможении и уставившись на меня пьяными от ненависти глазами, говорила хриплым сорванным голосом:

– Я знаю, негодяй, это всё твои штучки! Я всё вижу! Тебе это даром с рук не сойдёт! Я с тобой поквитаюсь – урод дефективный! Будешь ты у меня в интернате для идиотов сидеть!..

А затем снова следовали хождения по классу и раздача подзатыльников и повествования о том, какой же сволочью оказался наш «вонючка директор», спавший с нею вот уже на протяжении полугода, но так и не давший ей дополнительной нагрузки в виде учебных часов, что, конечно же, отрицательно сказывалось на её зарплате.

Вспыхнувший вслед за этим скандал превзошёл все мои ожидания. После окончания урока в нашем классе, Тамара Григорьевна, всё так же одержимая «манией правдивости», принялась бродить по школьным коридорам, делясь со всеми встречными своими мыслями по поводу «вонючки директора», обманувшего её ожидания и вместо обещанных учебных часов, просто-напросто «обрюхатившего» её.

– Представляете, какой негодяй, – говорила она, – ещё и предлагает мне рожать от него ребёнка для того, чтобы мой несчастный муж всю жизнь воспитывал этого его ублюдка! Вы где-нибудь видывали подобное?..

И оставив собеседника растерянно и радостно хлопающего глазами от свалившейся вдруг на него словно бы внезапная удача, необыкновенной новости, которой он готов был тут же, не мешкая начинать делиться со всеми своими близкими, друзьями и знакомыми, она следовала по коридору далее для того, чтобы следующая жертва её внезапной откровенности тоже почувствовав себя осчастливленной и обладающей тайной, от которой почему-то вдруг неудержимо начинал чесаться язык, принималась судорожно перебирать в уме весь тот состоящий из множества имён список, который в самое короткое время необходимо было оповестить о чудесном, словно бы самими небесами ниспосланном известии. Одним словом, не прошло и получаса, как школа гудела, точно растревоженное осиное гнездо от множества пересудов и толков, конечно тут же достигших и директорского кабинета. Кто-то, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил какому-то вышестоящему начальству и, судя по тому, как наш Константин Петрович поспешно, пряча глаза и краснея, словно брошенный в крутой кипяток рак, покинул школьное здание, можно было судить, что события стали развиваться стремительно, принимая нешуточный для него оборот.

Как стало известно позднее, директор наш, как то и пристало подвизающемуся на ниве среднего школьного образования «рыцарю», поначалу пытался, было, всё отрицать, говоря, что Тамара Григорьевна попросту сошла с ума. Он потрясал при этом какими-то справками из поликлиники, долженствующими свидетельствовать о его недееспособности, пытаясь убедить вызвавшее его на ковёр начальство в своей непричастности к тому переполоху, невольной виновницей которого была наша блудливая учительница. Но когда, наконец, и она возникла в кабинете, где разворачивались все эти столь грозные и трагические события, он, спрятав справки в портфель смолк, но, надо сказать, ненадолго, потому что Тамара Григорьевна, не тратя времени даром, вцепилась в остатки его шевелюры, которые он с тщательностью факира распределял по своему яйцевидному черепу, пытаясь прикрыть ими весьма откровенную лысину и стены высокого кабинета огласили его полные мучительного страдания вопли.

Конечно же во всей этой неприглядной, но довольно обыденной истории не было ничего смешного, тем более что директора нашего тут же уволили с работы, обвинив его в «моральном разложении». Помимо этого он был ещё и основательно бит супругом своей любовницы, который, как оказалось, вовсе не собирался «с достоинством переживать свой позор» и посему нашему любвеобильному Константину Петровичу досталось от него не один раз, так что он на протяжении целого месяца после описанных событий нет-нет, а появлялся на улице с опухшей от тумаков физиономией, на которой всякий раз сияли свежие синяки. Тамару Григорьевну действительно сочли тронувшейся умом, и она весьма продолжительное время лечилась от странного и редкого помешательства, в результате которого больная постоянно говорила одну лишь только правду, что, конечно же, абсолютно противоестественно. Но ребёнок, который и был причиной всех этих столь «украсивших» начало нового учебного года событий, так и не появился на свет. Дело в том, что его попросту не существовало и та «задержка», столь обеспокоившая нашу классную руководительницу, оказалась ложной, вызванной какими-то иными, более прозаическими причинами, нежели «роковая любовная страсть», разгоревшаяся где-то в пропахших сыростью школьных кабинетах из-за дополнительных учебных часов, что должны были благотворно отразиться на получаемой Тамарой Григорьевной зарплате…»

назад