ГЛАВА 1
ПОХИЩЕНИЕ
«У меня, как говорили мои родители, с самого детства был «ужасный» характер и никуда негодное поведение, поэтому–то отец мой, приходя с работы, первым делом спрашивал мать, весь день крутившуюся в кухне:
– Ну, что он сегодня ещё натворил, Клара? Лупить его, или же пускай его задница немного отдохнёт?
И в зависимости от того, что отвечала ему моя матушка он либо вытаскивал из шкафа толстый кожаный ремень, которым пытался втолковывать мне простые и, как ему казалось, хорошо известные всем остальным детям нашей улицы истины о пристойном поведении, должном отличать мальчиков из хороших семей, к числу которых, он ни на мгновение не сомневаясь, относил и наше семейство, либо, если же мне к его приходу не удавалось никоим образом «отличиться», меня отпускали с Богом, но, как правило, ненадолго.
Однако я, вовсе не огорчаясь этим и относясь к ремню как к пускай и неприятной, но неизбежной при моём образе жизни процедуре, бежал на улицу к ребятам и мы уходили порою на целый день куда-нибудь в известные только нам потаённые места, которых у нас было в избытке в окрестностях нашего небольшого городка и до позднего вечера носились по заросшим полынью и кустарником пустынным холмам, пугая юрких ящериц и змей, или же купались в мутной воде канала, уносившегося куда-то вдаль, к неведомым нам полям, тем, которые он призван был орошать.
Вечером, замызганный и исцарапанный я возвращался домой, готовый к очередному «нравоучению», которого мне иногда всё же удавалось избежать, если отец мой к тому времени уже спал – утром ему нужно было вставать спозаранку, отправляясь на завод к первой смене. Поэтому в эти удачные вечера я отделывался только тем, что мать, накричав на меня и оттрепав за уши, заставляла съесть какой-нибудь немудрёный ужин и затем отправляла в постель.
Вот почему, когда со мной впервые произошло то, что нынче называется похищением и схватившие меня отвратительного вида, дурно пахнущие зелёные существа тащили меня к тарелке, я, не успев даже как следует перепугаться, думал лишь об отцовском ремне и той трёпке, которую мне обязательно зададут, если я не явлюсь домой вовремя. Случилось это за год или два до войны с фашистами, на которой и погиб мой отец, уйдя на неё в числе первых мобилизованных бойцов и, как и многие из них надеявшийся вернуться через неделю–другую, ну может быть, самое большее – через месяц. Мне исполнилось к тому времени то ли десять, то ли одиннадцать лет и я, конечно же, тогда и представления не имел ни о пришельцах, ни об инопланетянах, ни о тех связанных с ними безумных проблемах, которыми мне потом придётся заниматься всю мою остальную взрослую жизнь.
А в тот день я сидел в одиночестве на бетонном берегу канала, глядя на зеленовато–бурые его потоки, состоявшие из стремительно уносившихся вдаль переплетающихся между собой водяных жгутов и злился на своих дружков, тех, что оставив меня как младшего стеречь удочки, сами отправились за молодой кукурузой, росшей на колхозном поле, что расположилось рядом со взлётной полосой грунтового аэродрома, с которого дважды в день взлетали фанерные самолёты–«кукурузники», несмотря на свою неказистую форму и весьма сомнительные лётные качества, вызывавшие неподдельное восхищение в наших детских сердцах.
Я пытался было со скуки ловить рыбу в этой бегущей мимо воде, но настроение моё не располагало меня к рыбалке, да видимо и у рыбы было такое же, как и у меня, дрянное расположение духа, потому что она совершенно не интересовалась предложенным ей насаженным на крючок червяком. Так что поплавок мой только впустую прыгал по воде красным шариком, дразня меня своими бестолковыми, ничего не обещающими подёргиваниями. От долгого и бессмысленного смотрения на бегущую мимо воду у меня слегка закружилась голова и стало клонить ко сну и я, отбросив ненужную удочку, уселся уперевши голову в коленки совсем не заметив того, как совсем рядом со мной на пустыре бесшумно приземлился большой, блестевший на солнце НЛО. Правда, тогда я ещё не знал, что это НЛО, да и вообще ничего об этом не знал. Тем более, что первые данные в прессе об этих внеземных летательных аппаратах появились лишь в 1947 году, когда их увидел какой–то американский бизнесмен, совершавший прогулку на своём самолёте. В том же сорок седьмом году ещё одна тарелка разбилась в штате Нью-Мексико около американской военной базы «Райт Паттерсон», но тогда ни я, ни кто-либо другой из моего окружения, повторяю, не имели о летающих тарелках никакого представления. Хотя потом, когда я стал вплотную заниматься вопросами, связанными с присутствием на Земле инопланетных форм жизни, я понял, что упоминание о так называемых «небесных дисках» встречаются на протяжении всей истории человечества с древнейших его времён. Из чего я вначале заключил, что они негласно существовали где–то рядом с нами всё это весьма продолжительное время, но потом, когда проблема стала приоткрываться мне своими страшными и трудными для постижения гранями, я понял, что причина тут в другом. Им вовсе не нужно было таиться где–то в параллельном нашему миру пространстве, лишь временами, по неосторожности, попадаясь нам на глаза. Просто для них не существовало того линейного, направленного лишь из прошлого в будущее времени, в котором обречены были жить мы и они могли без особых проблем перемещаться во времени по любой из его координат.
Но в тот далёкий уже день, когда выскочившие из НЛО зелёные человечки, схватив меня липкими, когтистыми лапами за запястья и лодыжки, потащили к своему стоявшему поодаль кораблю, стараясь запихнуть сквозь небольшой люк в кабину, из которой несло тошнотворной смесью серы, эфира и аммиака, я и подумать не мог о том, что этот ворвавшийся внезапно в мою жизнь кошмар, определит всё последующее её течение и я навсегда буду прикован к этой ужасной изнанке нашего земного существования, которая станет моей болью, профессией и судьбой.
Однако в тот далёкий день, когда вдруг так странно закончилось моё безмятежно протекавшее детство, омрачаемое лишь постоянно присутствовавшей в нём угрозой порки, я попытался было вырваться из этих липких, крепко удерживавших меня лап, закричав тонким и непонятно откуда взявшимся у меня жалобным голоском, тем, что вероятно помимо своей воли кричит всякая жертва, попавшая внезапно в смертельную беду. Крик этот, вырываясь откуда-то из глубины перехваченной ужасом гортани, означает наверное лишь одно – что вот и закончилось всё, так быстро, нелепо, жестоко и неумно. И очень, очень жаль – до слёз жаль, что так оно произошло. Но потом я подумал об отцовском ремне и почему-то мысль эта возвратила мне силы, страх перед двумя зелёными похитителями, тащившими меня в тарелку прошёл и я принялся что есть сил дёргать и брыкать ногами, так что один из этих зелёных уродов даже издал угрожающий скрип, глядя на меня злобными чёрными глазами.
Но несмотря на мои попытки оказать сопротивление, им всё же удалось затащить меня в свой корабль и насильно усадить в кресло, тут же сомкнувшее вокруг моего тела металлические захваты, больно врезавшиеся мне в руки и бока, так что в этих местах у меня на следующий день появились здоровенные кровоподтёки. Жестокие зелёные существа подняли свой летательный аппарат в воздух и НЛО гудя промчался сквозь атмосферу в считанные мгновения, оказавшись за её пределами. Нас сразу же со всех сторон обступила чернота открытого космического пространства. Но я, бывший в ту пору заядлым лодырем, мало что знавшим о космосе и, скорее всего даже не слыхавшим этого «мудрёного» слова, появившегося в словарном обиходе населения нашей страны лишь в 1958 году, когда на околоземную орбиту запущен был первый спутник, подумал, что это каким–то непонятным мне образом за бортом тарелки внезапно наступила непроглядная ночь.
Сидя в прочно обхватившем меня кресле я вначале хотел было расплакаться, но подумав о том, что слёзы мои наверняка не окажут на зелёных уродцев никакого воздействия, заставил себя сдержаться, чувствуя то, как в моей груди словно бы разливается то ли ледяной холод, то ли совсем неотличимый от него и едва переносимый мною ужас, понимал, что единственное, чего мне в этот момент хотелось по-настоящему, так это, сорвавшись с места бежать, бежать без оглядки до тех пор, покуда хватит сил, покуда не свалишься на подкосившихся, сведённых судорогой ногах разбивая в кровь коленки – лишь бы освободиться от этого необъяснимого и жуткого наваждения, в котором два зелёных похитивших меня чудовища молчаливо вглядываясь в царившую за бортом темноту вели тарелку к какой-то неведомой мне цели.
«Надо было слушаться родителей, а не таскаться чёрт знает по каким помойкам», – подумал я обречённо и при мысли о родителях слёзы, что я старался до этого сдерживать, брызнули у меня из глаз и я расплакался горько и навзрыд так, как только и может расплакаться насмерть напуганный десятилетний ребёнок.
«Не бойся, мальчик, мы не причиним тебе никакого вреда», – услыхал я вдруг слова, словно бы вспыхнувшие в моём детском сознании. – «Мы только осмотрим тебя, сделаем анализы и отпустим домой», – снова прозвучал голос словно бы стараясь успокоить меня. Но я, не переставая поскуливать, всё продолжал лить горючие слёзы до тех пор, пока один из зелёных уродцев не повернул ко мне своего отвратительного лица и не проскрипел голосом с пощёлкиваниями, выползавшим откуда–то из глубины его зелёной глотки.
– Хватит плакать, мальчик, ты ведь слышал, что тебе нечего бояться, скоро мы тебя отпустим и ты отправишься домой. Мы сделаем так, чтобы ты не опоздал и вернулся вовремя. Так что не думай о ремне, сегодня обойдётся без него, хотя, конечно же, ты его заслуживаешь. Мы давно наблюдаем за тобой и пришли к выводу, что ты нехороший мальчик. И даже у нас с тобой, скорее всего, будет связано немало неприятностей.
– Мне не нужны ваши анализы, – сказал я, пытаясь вытереть мокрое от слёз лицо о плечо, так как руки мои крепко прижаты были к креслу, – я ничем не болен. И живот у меня уже два дня как прошёл, но это была не болезнь – это всё от сырой кукурузы, которую мне дал Борька.
– Хорошо, что прошёл, поэтому ты пока сиди спокойно и помолчи, ты нам мешаешь, – сказал зелёный человечек и с этими словами вновь повернулся к панели управления, принимаясь нажимать на ней какие–то кнопки.
НЛО, накренясь на один бок, пошёл на снижение и даже мне из моего кресла, что располагалось у задней стенки пилотского отсека, было видно, как под нами разворачивается, выгибаясь у горизонта дугой, поверхность какой–то планеты, словно бы горевшая серебром на глухом и тёмном, как чёрный бархат фоне глубокого космоса. Я, конечно же, не понял тогда, что вижу под собой поверхность Луны, испещрённую кратерами, следами от метеоритов, впадинами, образующими лунные моря, мне казалось, что мы по–прежнему парим где–то над Землёй. Над той её частью, что погружена была сейчас в ночь, разливавшуюся, насколько хватало глаз по небесному своду, за который принимал я разворачивающуюся перед моим детским взором бесконечность. Лишь много лет спустя, когда в мозгу моём стал образовываться хотя бы относительный порядок и знания небольшими крупицами начали проникать в него, занимая в бесшабашной моей голове надлежащее им место, я понял то, где довелось мне побывать, но ещё долго так и не мог поверить в то, что всё это приключилось со мною наяву.
Справа от себя сквозь иллюминатор я увидел большое строение, похожее на прижимавшееся к серым, уходящим к горизонту барханам перевёрнутое блюдце. Я принял его за какой–то затерянный среди пустынных холмов стадион, на котором вполне вероятно проводились соревнования по футболу или же по каким-нибудь другим видам спорта, о которых я в те времена мало что знал, но тут в самом центре металлическая крыша «стадиона», состоявшая из огромных, напоминающих странной серповидной формы лепестки, пластин, стала раздвигаться, образуя в своей середине круглое отверстие и НЛО, загудев, начал снижаться, а затем, совсем скоро, проскользнув в это отверстие мы очутились внутри огромной шлюзовой камеры, в которой помимо нашей находилось, кажется, ещё около пяти летающих тарелок. Снаружи что–то стукнуло, упёршись нам в бок, это, как я догадался уже значительно позже, к борту тарелки пристыковался металлический рукав, служивший входом во внутренние помещения большой лунной станции, на которую мы прибыли. Затем раздалось шипение, давление воздуха внутри НЛО и на станции уровнялось и скользнув в сторону, люк открылся, открывая экипажу доступ в освещённый тусклым желтоватым светом коридор. Зелёные уродцы, выбравшись из своих кресел, подошли ко мне и один из них направил в мою сторону узкую трубку, из которой вырвался тонкий луч голубого света, который словно бы лишил меня воли и способности двигаться. Тело моё обмякло, я не мог пошевелить и пальцем, но тут один из уродцев щёлкнул каким–то рычажком, располагавшимся где–то позади меня под сидением кресла и металлические оковы, удерживавшие моё тело во всё время нашего пути, с лёгким лязганьем разомкнулись. Подхватив меня под повисшие плетьми руки, уродцы направились вглубь коридора, волоком потащив за собой и моё непослушное и словно бы пребывающее в лёгком параличе тело. Коридор этот был довольно длинным, так что с минуты две я чертил подмётками своих истрёпанных сандалий по его рубчатому металлическому полу замысловатые вензеля. Но вот наконец-то он закончился и мои похитители, остановившись перед большой полукруглой дверью, принялись нажимать на расположенные рядом с ней кнопки, после чего створки дверей сдвинувшись, разъехались в стороны, и меня поволокли дальше сквозь расположенные анфиладой внутренние помещения станции.
В большом зале, куда мы попали минут через пять, находилось ещё около десяти зелёных человечков. Они группами по двое–трое копошились вокруг нескольких столов, стоявших в центре зала, на которых лежали пристёгнутыми за руки и ноги люди – мужчины и женщины, страшно кричавшие от боли, причиняемой им этими бессердечными зелёными мучителями, с невозмутимым равнодушием взиравшими на страдания своих жертв. Я увидел, как крупному мужчине, лежавшему на одном из столов, в ноздрю был введён металлический, похожий на штопор предмет, который стал, медленно вращаясь, погружаться всё глубже и глубже, до тех пор, пока он, вероятно, не достиг лобных пазух. Раздался жуткий хруст ломающихся костных перегородок, мужчина истошно закричал, из носа и изо рта у него хлынула кровь, и он потерял сознание от нестерпимой боли, что разрывала его мозг, но и это не произвело на зелёных уродов никакого впечатления. Они продолжали всё так же беззвучно проводить над несчастными, бьющимися на столах пленниками свои жуткие эксперименты, при виде которых у меня на голове зашевелились мои выгоревшие на солнце волосы и заныло под ложечкой. Я попытался было вырваться, понимая то, какого рода «анализы» мне предстоят, но тело моё по–прежнему не слушалось меня, так что мне оставалось только одно – плакать, плеваться и поливать зелёных извергов таким отборным матом, за который мой отец, услышь он его, измочалил бы о мой тощий зад не один ремень.
Меня тоже, как и всех остальных несчастных, попавших к ним в лапы людей, зелёные человечки положили на холодный прозрачный стол, сделанный, как мне показалось, из толстого стекла и пристегнули к нему жёсткими браслетами, тут же врезавшимися мне в запястья и лодыжки. Подобные же металлические браслеты обхватили мои колени с локтями, а поясницу стянул гибкий металлический захват, мешавший мне как следует дышать и намертво прижавший тело моё к холодному столу…»
Отложив в сторону толстенную тетрадь и удивлённо глянув на сидевшего за соседним столом Каморина, что-то сосредоточенно писавшего на белом листе бумаги, Гуров спросил:
– Послушай, Сан Саныч, насколько я понимаю, потерпевший этот был академиком, занимался генетикой, а тут ты мне подсунул какой-то фантастический роман с инопланетянами. Для чего он мне, я и так в детстве фантастики начитался.
– Это, Алёша, не фантастика. К сожалению, всё, о чём ты прочтёшь в этих тетрадях – реальность, как ни печально это осознавать, – ответил ему Каморин, – просто мне необходимо ввести тебя, хотя бы отчасти, в курс дела. Потому что сразу шесть аналогичных случаев, сам понимаешь, я всё один не потяну. Вот мне и рекомендовано было свыше привлечь в группу именно тебя. Дело ведь непростое, им занимается одна очень серьёзная межведомственная комиссия, в которой и я имею несчастье состоять. Там и решили, что из многих кандидатур, которые были им представлены, ты, пожалуй, больше других подходишь для того, чтобы заниматься расследованием этих преступлений. Тесты показали, что у тебя именно тот тип психики, который позволит тебе справиться с заданием, да и с «ай–кью» у тебя, несмотря на твой молодой ещё возраст, тоже, как оказывается, всё в порядке, хотя, так, глядя со стороны, вроде и не скажешь, – усмехнулся Каморин.
– Ладно, причём тут мой «ай–кью», ты меня лучше заранее предупреди, если тут какой-то розыгрыш. Может быть, это всё ещё продолжаются ваши дурацкие тесты и это тоже один из них? Я надеюсь, что не из-за этой вот беллетристики ты заставил меня дать подписку о неразглашении? – спросил Гуров кивнув на лежавшие на столе тетради.
– Да какие ещё тесты, – отмахнулся Каморин, – тесты закончились. Теперь разгребать надо всю эту кучу трупов. Я всегда знал, что всё это закончится чем-то подобным. Уж очень далеко залезли ребята из лаборатории в те сферы, в которые доступ простым смертным был запрещён. Вот тебе и результат. Пять зарезанных сотрудников лаборатории во главе с Жоркой Айрапетяном, да ещё сбоку припёка – голова сожительницы одного «крутого» парня, который занимается частным сыском. Кстати, может быть, ты его и знаешь – Коростылёв Андрей. У него сейчас своё агентство – адвокатские услуги, охрана, розыск, расследования. Одним словом, весь набор. И говорят, что он со всем этим вполне справляется, агентство его на хорошем счету.
– Это случайно не тот Коростылёв, который служил в Афганистане? – спросил Гуров. – Тот и вправду – «крутой» мужик. Я о нём такие истории слыхивал, что не знай я его, то в жизни бы не поверил, подумал бы, что выдумывают всё. Только он то тут причём?
– Да притом! К нему обратился пацан из той Айрапетяновской лаборатории, который уцелел после учинённой там резни, ну он за это дело и взялся, пожалел мальчишку. А кому-то видать очень не хотелось, чтобы он лез в эти дела, вот его и решили припугнуть – убили, для начала, его сожительницу, прямо у него на квартире. Да ещё и его пытались подставить. Там везде его отпечатки, всё кровью перемазано, одним словом, сам понимаешь, как это бывает. Но он не стал дожидаться, пока они за него примутся, А сам за эти три дня сумел отстрелять несколько тех «зелёных уродов», про которых ты только что читал в дневниках. Да к тому же вчера, в Академгородке сумел отбить у них НЛО. Его наши лётчики уже оттащили в Жуковский, на базу. Пытаются там разобраться, как раньше принято было говорить, «с образцом вражеской техники». Так что, даст Бог, скоро, может быть, сподобимся прокатиться с тобой на летающей тарелке. Кстати, дневники эти я получил от Коростылёва, они вместе с пацаном этим – Лёшей Михайловым, сумели уберечь все лабораторные бумаги от исчезновения. А им ведь цены нет! В них, в бумагах этих, может быть, содержатся секреты, из-за которых ещё не один из нас голову сложит, – сказал Каморин.
– Слушай, мне, тем не менее, всё же как-то не очень во всё это верится. Может быть, не стоило меня привлекать к этой работе и тесты ваши выдали совсем не тот результат, который следовало? Не проще было бы тебе включить в состав группы того же Володьку Шубина, тем более что он твой заместитель и парень умный? – спросил Гуров.
– Каждому своё, – отвечал Каморин, – Володьке тоже есть чем заняться. На его шее сейчас, считай, повиснет всё Управление. Я ведь не имею права отказаться от работы в комиссии, а там её сейчас «выше крыши». Ты, Алексей, даже не представляешь себе, кто курирует всю эту работу и сколько от неё сейчас зависит. Так что, давай, изучай все те бумажки, что я тебе предал, да ещё не забудь получить сегодня результаты вскрытия по последнему случаю, с этой Коростылёвской «мадам», Царство ей небесное, и приобщить их к общему делу. А мне сейчас уже надо уезжать. Вот только допишу этот чёртов документ и поеду.
– Хорошо, а кроме этого, чем ещё заниматься? Будет какое задание? – спросил Гуров.
– Лёша, что отличает классного следователя от просто хорошего, ты об этом никогда не задумывался? – спросил Каморин глядя на Гурова глазами, в которых заплясали весёлые огоньки.
– Много чего отличает, я тебе так сразу и не скажу, – начал, было, Гуров.
– Зато я тебе скажу, – усмехнулся Каморин, – классного следователя ото всех прочих, мой дорогой, отличает «чугунный зад», на котором он может сидеть сутки напролёт, изучая все имеющиеся в его распоряжении материалы. Тогда-то и будет толк. А бегать с места на место – много ума не надо. Осмотрел место преступления и молодец, остальное сделают эксперты–криминалисты с оперативниками. Твоё же дело – сидеть на этом «чугунном заду» и думать, думать, думать. Думать до тех пор, покуда не сложишь все те обрывочные данные, что у тебя имеются, словно мозаику. А там смотришь, и возникает из этих вроде бы ничего не значивших кусочков – истина. Так–то, дружище! – и покончив с нравоучением Каморин снова склонился над листом бумаги, принимаясь за прерванную было работу.
– Слушай, Сан Саныч, тогда давай я смотаюсь к медэкспертам сразу же после обеда, чтобы было побольше «кусочков» для получения этой твоей конечной истины, а потом уж продолжу изучение сего манускрипта, и начну – думать, думать и думать, как то и пристало классному следователю. А я ведь классный, правда? Иначе вы меня не выбрали бы для столь ответственной работы, – сказал Гуров.
– «Шут ты гороховый», а не следователь! – отмахнулся от него Каморин. – Делай, как знаешь, но смотри – посеешь документы, я сам лично тебе башку оторву! Ладно, всё, мне пора ехать в Академгородок к Андрюхе Коростылёву, там дел невпроворот, а я тут на тебя трачу своё драгоценное время. Всё, пока! Завтра к девяти чтобы был в Управлении, – складывая исписанные листы в портфель и выходя из комнаты Гурова, где он сидел из-за того, что в его кабинете шёл ремонт и там было грязно и шумно, сказал Каморин.
После обеда, перед тем как отправиться в морг, Гуров предусмотрительно снял копии с преданных ему Камориным документов.
«Не дай Бог пропадут ещё эти бумажки, которым, по словам Сан Саныча – цены нет, он мне и вправду «башку оторвёт». За ним ведь не задержится», – думал Гуров, подкладывая на лоток копировального автомата чистые листы бумаги.
«И надо же было мне пройти эти чёртовы тесты! Нет бы, написать в анкетах какую-нибудь глупость, так я ещё старался, из кожи лез, чтобы показать какой я у мамы с папой вырос умный. Вот дурак! А теперь возись с этим шизофреническим бредом покойного академика. Мир, конечно же, праху его», – и он чуть ли не сплюнул в сердцах.
Покончив с копированием, Гуров запер документы в сейфе и захватив копии с собой, покинул управление, понимая, что ему сегодня уже вряд ли удастся вернуться назад.
«Ну что же, почитаю вечером на сон грядущий, развлекусь. Будем считать, что таким образом я беру работу на дом», – подумал он, усмехнувшись и входя в вильнувшие перед ним своей стеклянной плоскостью двери метрополитена.
Во время перехода с одной линии метро на другую ему вдруг почудилось, будто за ним увязалась какая-то гражданка средних лет, одетая в тёмно-сиреневый плащ из под которого в известных местах выпирали её довольно обширные округлости. Кося краем глаза по сторонам, он видел её сиреневый силуэт, возникавший то справа, то слева позади него и ему это почему–то показалось даже смешным. Он остановился у аптечного киоска, расположенного в вестибюле станции – сиреневый силуэт замер на небольшом расстоянии от него, и его обладательница принялась делать вид, что прилежно рассматривает витрину соседнего расположенного неподалёку киоска. Гуров, повернув, пошёл в направлении противоположном тому, которым шёл раньше и силуэт, качнувши всеми своими обширными выпуклостями, тоже последовал за ним. Подойдя к ленте эскалатора, Гуров, неожиданно для своей преследовательницы, побежал вниз, перескакивая со ступеньки на ступеньку и достигнув последней ступени лестницы, оглянувшись, увидел, как подбрасывая шарообразную грудь и дробно топоча полными обутыми в тёмные со шнуровкой ботинки ногами, «сиреневая» гражданка несётся вслед за ним так, словно бы боится потерять его, упустивши из виду. Он стал за колонной на перроне станции так, чтобы его не было видно со стороны эскалатора и принялся ждать. Запыхавшаяся гражданка так внезапно появилась из–за колонны, что Гуров от неожиданности даже вздрогнул. Тяжело дыша, она не говоря ни слова вцепилась пухлыми своими руками в видавший виды портфель Гурова, в котором в числе прочего находились и только что сделанные им копии документов и стала тянуть его на себя.
– Да ты что, обалдела совсем, дура старая! – воскликнул Гуров, дёрнувши портфель к себе, но «сиреневая» гражданка, не проронив ни слова, продолжала с завидным упорством, сопя тащить портфель у него из рук.
Но тут, по счастью, подошёл поезд, Гуров, что есть силы толкнул «сиреневую» в грудь и толстый её зад, видимо перевесив, потянул сопящую от напряжения гражданку вниз, потому что она, охнув, уселась на мраморные плиты, которыми вымощен был перрон, глядя с ненавистью на скрывшегося за захлопнувшимися вагонными дверями Гурова. А он чуть было не разинул рот от изумления увидев, как из–за подёргивающейся словно бы от беззвучного рыка верхней губы «сиреневой» толстухи блеснули острые, точно отточенные карандаши, многочисленные клыки костяным, в несколько рядов, частоколом торчавшие из розовых её дёсен.