ГЛАВА 10

ОТКРОВЕНИЕ

«Годы, проведённые мной в университете, я вспоминаю сейчас с оттенком нежной грусти, той, что обычно сопутствует подобным воспоминаниям, связанным с порою юности, полной надежд и планов, касающихся предстоящей жизни, с тем ощущением новизны и нежданной радости, которая настигает тебя чуть ли не ежедневно, даря новые чувства, впечатления и знакомства. Тем более, что южная кровь, текущая в моих жилах, напоенная избытком гормонов, толкала меня ко всё новым и новым встречам и приключениям, и в этом отношении факультет, на котором я обучался, как нельзя лучше соответствовал моим «жеребячьим» настроениям, благо, так уж повелось, что на «биофаке» испокон веков привлекательных, да и просто красивых девушек всегда было в избытке. Но несмотря на ту бесшабашную жизнь, которую вели все мои сокурсники, я всё же выкраивал время и для учёбы, потому что тайна, стоявшая за фактом возникновения жизни на нашей планете, влекла меня к себе с неудержимой силой. Я был уверен, что мне как никому другому дано было разгадать эту загадку. Во мне, словно бы птенец, вызревающий в яйце, ворочались, готовясь появиться на свет новые знания, присутствие которых я ощущал разве что не физически. Их подспудное существование будоражило моё воображение и я, готовясь к встрече с ними, ждал их появления, вооружившись всеми доступными мне текстами и откровениями выдающихся деятелей биологической науки, в те времена по существу лишь нащупывавших путь, по которому ещё только предстояло пройти всей современной биологии, в том числе и мне.

Время, которое пришлось на окончание мной университета, совпало с расцветом гонений на несчастных советских генетиков и мне, практически сразу же после окончания пятого курса принятому в одну из ведущих лабораторий страны, удалось избежать репрессий и не попасть в лагеря только лишь потому, что к моменту ареста я не успел проработать в этой лаборатории и нескольких дней. Следователей, допрашивавших меня, раздражало то, что я мало подходил для роли обвиняемого или же на худой конец – свидетеля. Они долго пытались выудить из меня нужные им показания, но моё неведение, вероятно, было настолько искренним, что они в конце концов махнули на меня рукой и отлупив для порядку, чтобы я не забывал того, как нужно любить и служить родной социалистической отчизне, отпустили восвояси.

И, как ни странно, день этот оказался одним из самых важных в моей жизни не только потому, что я вновь обрёл свободу, которую в глубине души считал уже для себя безвозвратно утраченной. Случилось так, что по воле Провидения со мной в тот же день произошло ещё одно событие, послужившее началом формирования во мне собственного взгляда на устоявшуюся и казавшуюся незыблемой систему взглядов, доминирующих в современном обществе. Именно тогда я понял, что мы живём в мире неверно истолкованном и лишь подогнанном под систему убеждений, удобную для сравнительно небольшого количества людей, преследующих определённые корыстные цели и корысть эта распространяется в равной степени и на науку, как и на прочие сферы человеческой деятельности. Я брёл по улице хлюпая разбитым носом, из которого уже прекратила сочиться кровь и несмотря на саднящую под переносицей боль, готов был петь от счастья. Потому что разверзшаяся, было, у ног моих пропасть, собиравшаяся уже поглотить меня со всей моей пока что не состоявшейся судьбою, вдруг, неожиданно и словно бы по мановению волшебной палочки сомкнулась, даруя мне надежду на то, что всё ещё может осуществиться в этой, чуть было не ускользнувшей от меня жизни. Я с удивлением и с неожиданно прихлынувшими к сердцу теплотой и умилением глядел по сторонам – на витрины расположенных вдоль улицы магазинов, на автомобили, гудевшие в клаксоны и нещадно дымившие несовершенными своими моторами, на пешеходов, спешащих по каким-то только им ведомым делам. И меня удивляло, что они, эти идущие навстречу мне люди, даже не догадывались о том, какой же страшной опасности удалось мне только что избежать, опасности, скрывавшейся совсем рядом в нескольких сотнях метров от той мостовой, по которой меня нынче неизвестно куда несли ноги. Мне тут же захотелось как можно скорее уйти подальше от этих улиц, прилегавших к огромному, возвышавшемуся над площадью зданию и даже не задумываясь о том, куда же собираюсь держать путь, я побрёл вперёд, покуда не дошёл до Манежной площади.

Сверкнув окошками, к остановке, мимо которой я в ту минуту проходил, подкатил синий троллейбус, и я вместе с несколькими пассажирами, поджидавшими его на углу улицы Герцена, вошёл в него и уселся на свободное сидение, скрипнувшее мне в ответ своими пружинами. Это был один их тех, только что пришедших на московские улицы синих троллейбусов, поражавший меня своей красотой, отличавшей его от деревянных и полудеревянных предшественников, который, к тому же, мог развивать вполне приличную по тем временам скорость – до сорока километров в час. И вот на этой «огромной» скорости он уносил меня вдоль улицы Герцена по направлению к Садовому кольцу, у которого я довольно скоро и очутился. Всё так же не зная почему, я сошёл на углу Садового кольца и перейдя на противоположную его сторону пошёл вдоль Баррикадной не думая ни о чём и понимая, что впереди меня, наверняка, ждёт уйма свободного времени, потому что вряд ли кто-нибудь отважился бы взять на работу человека из той печально известной лаборатории, даже несмотря на то, что мой послужной список в стенах этого безжалостно разогнанного заведения не превышал и нескольких дней. Но тут передо мной возник вход в зоопарк, я недолго думая купил билет и вступил в его пределы, не догадываясь о том, насколько важным для всей моей последующей жизни окажется это посещение.

Поначалу не происходило ничего необычного – я обошёл большой пруд с коллекцией водоплавающей птицы, посмотрел на то, как катает детвору пони, запряжённый в повозку с колёсами на резиновом ходу, прошёлся вдоль клетки с хищниками, и, погуляв по аллеям зоопарка, решил заглянуть в обезьянник. Тем более, что недавно в московской вечерней газете была помещена заметка о том, что в зоопарке у пары орангутангов появился малыш, которого вместе с мамашей уже перевели в общее помещение, где его могут видеть все посетители зоопарка. В обезьяннике, как всегда, толпилось много народу и, конечно же, большинство посетителей находилось у клетки с орангутангами. Они отпускали шутливые замечания и делясь впечатлениями, пытались разглядеть детёныша, чьё маленькое, поросшее рыжей шерстью тельце, самка орангутанга прижимала к своей груди одной рукой, в другой руке она держала большое яблоко и, равнодушно поглядывая на толпящихся у клетки зрителей, жевала его, сплёвывая на пол яблочную кожуру.

Я протиснулся поближе к клетке так, чтобы мне хорошо было видно и мать, и детёныша, но так и не успел их толком рассмотреть, потому что в обезьяннике возникло какое-то движение, а затем раздался строгий женский голос:

– Товарищи, пропустите делегацию! – потребовала средних лет женщина, облачённая в строгий, почти мужского покроя пиджак и тёмную юбку, и толпящиеся у клеток посетители расступились, повинуясь её требованию. Женщина, которая, как оказалось, была экскурсоводом, прошла сквозь образовавшийся людской коридор, а за ней проследовала та самая делегация, которую она только что столь властно требовала пропустить.

– Китайцы, китайцы, – раздался со всех сторон одобрительный шепоток, что было вполне объяснимо, потому что Китай только что присоединён был к социалистическому лагерю и каждый житель нашей страны твёрдо знал, что «русский и китаец – братья навек!», как писали о том все центральные газеты, и говорило, непрестанно, московское радио.

Что это была за делегация, я судить не берусь, то ли это были китайские коммунисты, посетившие Москву, то ли их домочадцы, скучавшие в столице, куда они были эвакуированы из молодой Китайской республики, где до сих пор ещё было неспокойно, но не это привлекло моё внимание к китайской делегации. Я, замерев на месте, не отрываясь глядел на молодую китаянку с маленьким ребёнком на руках, которому навряд ли было тогда более полугода отроду. Ребёнок этот, судя по всему, страдал болезнью Дауна, так как у него была характерная для детей с подобным синдромом внешность, и меня просто поразило необыкновенное сходство между двумя, разделёнными решёткой, малышами. Различия между ними были столь минимальны, что меня просто охватил озноб от предощущения какой-то большой и значительной догадки, что вот-вот должна была появиться средь моих мыслей. И она, не заставив себя долго ждать, осветила мой разум внезапным и ни на что не похожим светом, раз и навсегда оставив в прошлом все те знания, что неустанно вдалбливались мне в голову моими преподавателями и поставив все мои представления о мире, в котором довелось всем нам жить, с ног на голову. Знание, которое возникло во мне словно бы вспышка, было истинным, я понял это уже потому, как учащённо и сладко забилось моё сердце в ответ на эти, внезапно ворвавшиеся в моё сознание, мысли. Оно было непохоже ни на что, даже на то, о чём говорил мне «Белёсый» во время наших с ним бесед, и я понял в тот миг, что он тщательно скрывал от меня что-то, о чём я, по его мнению, не должен был знать. А в голове моей пульсировала всё заслоняющая собою мысль о трёх человеческих расах, населяющих землю – белой, жёлтой и чёрной, и трёх видах человекообразных обезьян – белокожим шимпанзе, жёлтом орангутанге и чёрной горилле, и о том, что подобное совпадение просто не может быть случайным! А из этого вытекало заключение о том, что всё здание современной науки и основанное на нём человеческое мировоззрение не более чем заблуждение, а может быть и прямая, навязанная нам кем-то свыше ложь. Твёрдая уверенность в том, что я волею случая оказался на пороге какой-то большой и неразгаданной ещё тайны, не оставляла меня и покидая зоопарк я уже не сомневался в том, чему будет посвящена вся моя последующая жизнь.

С этого дня, казалось бы, всё изменилось и вокруг меня, да и во мне самом. Глядя по сторонам на тех людей, что окружали меня повсюду, я уже словно бы видел вместо них не прежних привычных и довольно наскучивших мне моих сограждан, а некие иные, гибридные существа, по чьему-то таинственному и неясному умыслу появившиеся на этой планете. Я пытался заглянуть и вглубь себя, надеясь найти там ответы на мучившие меня вопросы, но голоса, звучавшие во мне до той поры, сейчас словно бы смолкли и я не получал никакой информации из тех источников, которые до того обильно снабжали меня знаниями. Ни «Белёсый», ни кто иной из тех зелёных человечков, к которым я успел привыкнуть за долгие годы общения с ними, как привыкают к соседям, живущим с тобою на одной лестничной клетке, не являлись ко мне во все эти полные сомнений дни, так что я, в конце концов, понял, что мне, скорее всего, придётся рассчитывать только на себя и свои силы. Труднее всего мне приходилось оттого, что я ни с кем не мог поделиться этими новыми переполнявшими меня мыслями. Ни мои преподаватели, ни сокурсники, конечно же, не поняли бы меня, сочтя то, о чём я попытался бы им рассказать, в лучшем случае, бредом сумасшедшего, а то и просто накатали бы на меня донос и тут мне уже не удалось бы отделаться одним лишь только разбитым носом. Ведь получалось, что сейчас я замахнулся на один из краеугольных камней того материалистического мировоззрения, на основе которого мои соотечественники намеревались построить «новый мир добра, равенства и справедливости», а я хотел своими злокозненными измышлениями навредить им в этом благородном деле, копаясь в тех проблемах, до которых мне, по их мнению, не должно было быть дела.

И тогда я вновь обратился к книгам, решив прочесть всё, что только было написано на эту столь влекущую меня к себе и волнующую тему. С той поры я на протяжении двух с половиной лет не вылезал из Ленинской библиотеки, в которой появлялся сразу же после лекций в университете и оставался в ней до самого её закрытия. И мало-помалу что-то, какое-то знание, стало складываться из того огромного нагромождения слов и фраз, которыми забита была моя голова под завязку. Конечно же, в числе первых я прочёл работу Дарвина «О происхождении видов путём естественного отбора» и работы прочих дарвинистов и первое, что просто бросилось мне в глаза, это нелепица, являвшаяся одним из фундаментальных принципов теории эволюции, утверждавшая наследование живыми организмами приобретённых в процессе жизни признаков и навыков. Второй, настолько же невразумительный, тезис, лежащий в основании этой теории, говорил о процессе самозарождения жизни на Земле. И для меня стало предельно ясным, что если бы во времена Дарвина было бы известно, что два эти «основополагающих утверждения» его теории ни что иное, как заблуждения автора, то никто, просто-напросто, не взялся бы всерьёз и рассматривать предложенные Дарвиным тексты. Но к тому времени, когда стало известно, что оба эти утверждения попросту игра воображения их создателя, теория эволюции уже занимала господствующее положение в биологии. Хотя, как я понял, и тогда, и сейчас ни Дарвин, ни теория эволюции так и не смогли дать корректного ответа на вопросы, касающиеся происхождения человека и развития жизни на Земле. А то, что эту теорию преподносят как факт, вовсе не делает её фактом, потому что в ней содержится столько остающихся без ответа вопросов, что её, скорее всего, можно принимать только на веру, как какое-нибудь догматическое религиозное учение.

Но всё же, несмотря на огромные сомнения, возникшие в моей душе после того, как я принялся изучать труды Дарвинистов, я задал себе следующий вопрос – что если допустить, что чудо, тем не менее, произошло и жизнь зародилась на нашей планете сама по себе, а первичный океан превратился в то, что эволюционисты называют «органическим бульоном», каковы в этом случае были бы шансы на то, что в этом «бульоне» возникла хотя бы одна белковая молекула? И как ни странно, поиски ответа на этот вопрос оказались не такими сложными, как казалось мне вначале, тем более что к тому времени уже было известно, что для простейшего белкового соединения нужно всего лишь двенадцать разновидностей аминокислот. Помимо этого, уже было подсчитано, что общее число способов их расположения в молекуле равно десяти в трёхсотой степени, а это означало, что в том «органическом бульоне» могло возникнуть десять в трёхсотой степени молекул, по-разному составленных из уже упомянутых мною двенадцати аминокислот. Но тогда получалась замечательная картина – если бы мы учитывали всего по одной молекуле каждого типа, то и тогда общий их вес составил бы десять в двести восьмидесятой степени граммов, а вес самой планеты Земля составляет всего лишь десять в двадцать седьмой степени граммов! А из этого следует, что не то что Земля, но и вся известная нам Вселенная с трудом вместила бы в себя всего лишь по одной молекуле каждой разновидности, превратившись при этом в один простейший белок. Но этого, к счастью, не произошло. Вселенная прекрасно живёт по своим, пока что мало понятным нам законам, вовсе не собираясь превращаться в студень.

Тогда я принялся изучать законы статистики и вероятности возникновения того или иного события и очень скоро наткнулся на так называемый «закон Бореля», гласящий: «события, вероятность которых ничтожно мала, никогда не происходят». И в случае, касающемся «самозарождения» жизни на Земле тоже получились очень интересные и красноречивые цифры. Оказалось, что для нашей Вселенной нижний предел вероятности, при котором может произойти то либо иное событие, равен десяти в минус пятидесятой степени. Но для того, чтобы жить, простейший белковый организм или же простейший клеточный орган должен состоять, как минимум, из двухсот тридцати девяти левосторонне ориентированных белковых молекул и существует всего лишь один шанс из десяти в двадцать девять тысяч триста сорок пятой степени, что это произойдёт. Но этого, согласно закону Бореля, не произойдёт никогда и ни при каких обстоятельствах! Тем более, что для возникновения жизни потребовалось бы множество совпадений, а тут, к сожалению, невозможно даже и одно. К тому же, возникшая живая частица должна быть не просто живой, но представлять собою ещё и «фабрику» по производству других живых клеток, в противном случае жизнь, даже и вспыхнувши, тут же угаснет без следа. Но, как я скоро понял, для эволюционистов ни цифры, ни вычисления, ни простая логика не являлись доказательством, они упрямо продолжали настаивать на том, что жизнь возникла сама по себе из какого-то первозданного хаоса. Впрочем, с не меньшим успехом можно верить и в то, что свалка металлического лома может породить, сама собою, какое-нибудь, пускай даже и несложное, техническое изделие – в виде мясорубки или же детского трёхколёсного велосипеда.

Когда же я спросил у нашего преподавателя по Дарвинизму, как же всё-таки появилась жизнь на Земле, он, состроивши умную мину, ответил мне, что жизнь появилась на Земле очень давно и имела простую форму, считая, вероятно, что дал мне исчерпывающий ответ, словно бы не понимая того, что вместо ответа он занялся простой подменой понятий. Но что значит какое-то мелкое мошенничество, когда речь идёт о святая-святых – теории эволюции, противоречащей, надо сказать, не только законам статистики, логики и молекулярной биологии, но и такому всеобъемлющему закону, как второй закон термодинамики, утверждающему, что сложные системы превращаются в простые, а не наоборот и, следовательно, ни о какой «волшебной» самоорганизации молекул и превращении их в более сложные структуры не может идти речи, если же, конечно, не было некой творческой силы, сумевшей эти превращения произвести. Кстати, и утверждение, прозвучавшее из уст моего преподавателя о том, что «жизнь зародилась очень давно», также вызывает у меня и по сию пору большие сомнения и сомнения эти отнюдь небеспочвенны. Очень многие данные, которых просто не хотят замечать приверженцы эволюционной теории, говорят нам о сравнительно молодом возрасте Земли. К примеру – солевой баланс океанов. Если допустить даже, что первичные океаны были совершенно пресными, а поступление в них солей на всём протяжении существования планеты было сравнительно равномерным, то и тогда оказывается, что современного уровня солёности можно было достичь всего лишь за двести тысяч лет, а не за шестьсот миллионов, как утверждает теория эволюции, а это означает, что для возникновения и развития жизни на Земле эволюционным путём, согласно теории вероятности, попросту не хватило бы времени. О молодости нашей планеты свидетельствует множество и других фактов – это и осадки, формирующиеся за счёт пыли, приносимой в океан с материков и за счёт отмирания микроорганизмов. Если принять за точку отсчёта сроки, называемые эволюционистами, то толщина этих осадков должна была покрыть дно океанов слоем толщиной более чем в тысячу километров. На самом же деле в центре Атлантики их нет вовсе, а у берегов они лишь изредка достигают толщины двух километров. Это и толщина отложений метеоритной пыли, оседающей на поверхность нашей планеты ежедневно в количестве тысячи тонн, которая должна была укрыть Землю сплошной жёсткой стометровой коркой, но этого нет не только на Земле, но даже и на лишённой атмосферы Луне, где эти процессы должны были бы идти значительно быстрее. Это и постоянное снижение напряжённости магнитного поля Земли, измеряемого с 1885 года в различных местах земного шара очень тщательно. И результаты этих измерений показывают, что напряжение магнитного поля снижается с поразительной быстротой – ровно наполовину каждые тысяча четыреста лет. А из этого следует, что возраст нашей планеты мы должны измерять не в миллионах, а в лучшем случае в десятках, или же сотнях тысяч лет. Но и это ещё не все – можно было бы вспомнить и о скорости формирования речных дельт, которые говорят, что сроки их формирования редко превышают сорок – пятьдесят тысяч лет. Это и скорость накопления радиоактивного углерода, который по последним данным накапливается раз в двести быстрее, чем было принято считать до сих пор. И все эти факты говорят о том, что планета наша ещё очень молода и для возникновения и развития на ней жизни за счёт случайных превращений не хватило бы никакого времени. Тем более, что для создания даже из уже существующей клетки сложного организма требуются миллионы и миллиарды превращений, следующих друг за другом в определённой и строжайшей последовательности, а не сами собою и как попало – о чём, совершенно не задумываясь, говорят эволюционисты.

И вот, по мере того как я всё дальше и дальше углублялся в проблему возникновения жизни на нашей планете, в голове у меня возникала стройная и последовательная цепочка знаний, свидетельствовавшая о том, что современное здание созданной человечеством науки, в большинстве своём, ложно и умозрительно. И только лишь несколько научных дисциплин сумели избегнуть этой печальной участи развиваясь медленным, но верным путём, проверяемым экспериментами и строгими математическими вычислениями.

Когда же я стал знакомиться с материалами, относящимися непосредственно к происхождению человека, то вопросов, вызывавших у меня недоумение, стало ещё больше. Я понял, что антропологов, занимающихся этой проблемой, мало интересовали факты сами по себе и та истина, которая была в них заключена. На поверку оказалось, что их больше всего заботило только одно – чтобы факты эти не разрушили бы теорию, возводимую ими с таким трудом и с такой беспардонной наглостью по отношению к истине, о которой они, на самом деле, ничего не желали знать. И дело тут было не в ошибках, не в неверной интерпретации полученных данных, а в простой подгонке их под нужные стандарты и даже о прямом подлоге и лжи. Потому что почти все выдвигаемые ими в качестве доказательства своей правоты окаменелости, оказывались, в конце концов, либо подделкой, либо попросту не выдерживали никакой критики при внимательном и беспристрастном их изучении. Упомяну лишь некоторые из них.

Широко разрекламированный череп «пилтдаунского человека», получившего даже для солидности латинское название – «эоантроп», на самом деле оказался обычным вырытым из могилы черепом, к которому какой-то «шутник» прикрепил искусственно состаренную обезьянью челюсть. «Небрасский человек» – которого тоже дружно сватали на роль ещё одного из предков человеческой расы, обозвав его так же весьма научно – «гесперопитеком» даже несмотря на то, что на самом деле ничего, кроме одного зуба не было найдено. Однако, на самом деле, позднее выяснилось, что сей замечательный зуб оказался зубом дикой свиньи. Хотя к тому времени, когда это стало ясным, «учёные» уже успели «воссоздать» по этому зубу «внешность» этого «прародителя человечества». Останки так называемого «яванского человека» – питекантропа, ещё одного «предка» человека, найдены были Эженом Дюбуа на острове Ява вместе с останками людей современного типа, что он, кстати говоря, долгое время скрывал, так как из этого следовало, что та обезьяна, череп которой был выкопан им в месте массового захоронения людей, не могла быть их предком, потому как жила и вероятно погибла в одно с ними время. Об этом говорит и находка так называемого «венгерского человека», отнесённого к «человеку разумному», то есть – современному типу людей и жившему более четырёхсот тысяч лет тому назад, в одно время со своим «предком» питекантропом. Так что все эти австралопитеки, зинджантропы, питекантропы и прочие мартышки на самом деле всегда оказывались не более как некими видами приматов, живших либо в одно время с человеком, либо даже намного позже него. А Провидение, глядя на попытки эволюционистов совместить несовместимое, словно бы в насмешку над ними, постоянно подбрасывает им новые и новые находки, всё время отодвигающие появление современного человека всё дальше вглубь тысячелетий.

Вот почему, когда я принялся за изучение литературы, описывающей черепа, принадлежащие кроманьонцам, которых, согласно существующей в антропологии классификации, относят к современному типу – «человека разумного», я уже знал, что мне обязательно следует ждать какого-нибудь подвоха со стороны эволюционистов и антропологов и, надо сказать, не ошибся в своих предположениях. Оказалось, что объём мозга у них превышал объём мозга современного человека на целых четыреста кубических сантиметров – почти на треть, а это огромная величина! К тому же выяснилось, что жили эти люди современного типа раньше, чем неандертальцы – тоже считавшиеся одно время предками человека. Но и это ещё не всё. Даже мозг неандертальцев, изображаемых обычно в виде обезьяноподобных чудищ, которыми, кстати сказать, они никогда не были, а были весьма симпатичными ребятами, внешне мало чем отличавшимися от современных людей, превышал объём мозга наших современников в среднем на сто кубических сантиметров. А из этого следует, что если стать на точку зрения эволюционистов утверждающих, что в процессе эволюции живые существа приобретают полезные свойства и избавляются от свойств вредных и мешающих развитию, то получается, что для человека, как для биологического вида, вреден большой объём мозга, а его уменьшение и редукция – благо! Но вот в это, как раз, верится с большим трудом.

В последнее время, когда удалось закончить работы по расшифровке человеческого кода, выяснилось, что отличия генома человека от геномов других видов живых существ в количественном плане, на первый взгляд, не столь велики. От мыши мы отличаемся всего пятью процентами генов, а от шимпанзе немногим более чем одним процентом. Это дало возможность эволюционистам говорить о том, что процесс эволюции налицо и человек наверняка произошёл от обезьяны. Но при этом умалчивается несколько очень значительных фактов. Во-первых, поборники эволюционного учения никогда не упоминают того, что в этом одном проценте, столь воодушевляющем их, кроется сорок миллионов однонуклеотидных, дупликационных и прочих отличий от ДНК шимпанзе, да к тому же обнаружено шесть регионов ДНК, которые вовсе отсутствуют в ДНК шимпанзе. Во-вторых, при подобных подсчётах учитываются всего лишь пять процентов генов из всего генома, так как принято считать, что остальные девяносто пять процентов ДНК это всего лишь «пустынные зоны», не несущие никакой информации, связанной с синтезом белка. Эти «пустынные» участки и «тандемные повторы» даже назвали «паразитическими», хотя проще, как мне кажется, было предположить, что мы просто не в состоянии пока понять, для чего они нужны и за какие функции, помимо синтеза белка, должны отвечать. С таким же успехом можно считать «паразитическим» большую часть объёма человеческого головного мозга по той причине, что физиологи весьма смутно представляют себе то, какими функциями он управляет. В-третьих, и этот факт, признаться, должен нравиться эволюционистам менее всего, оказалось, что помимо шимпанзе на Земле существуют животные, геном которых в процентном отношении отличается от человеческого ещё меньше, чем упомянутый ранее геном шимпанзе – например, южноамериканский гигантский муравьед, не имеющий никакого отношения ни к человеку, ни даже просто к обычным обезьянам. Но эволюционисты молчаливо обходят подобные факты стороной и понятно по какой причине, но, однако, хватит об этом.

Сегодня, когда человечество насчитывает шесть миллиардов человек, трудно представить себе, что оно возникло когда-то всего из нескольких десятков тысяч особей, о чём можно судить по так называемому гену вариабельности. И конечно же, подобный рост человеческой популяции, произошедший по историческим меркам «в мгновение ока», не мог состояться сам по себе без участия некой силы, заинтересованной в подобном росте числа человеческих особей на этой планете. И силой этой, как скоро мне сделалось ясным, были не кто иные, как дэсы. Тем более, что «Белёсый» в тех прервавшихся внезапно беседах, которые он вёл со мной, не раз упоминал о каких-то манипуляциях и экспериментах, которые дэсы проводили с человеческим генотипом. Я долгое время размышлял надо всем этим, пытаясь объяснить себе факты, которые, на первый взгляд, казалось бы, противоречили друг другу. Меня смущали те повсюду возникавшие триады, что мерещились мне, как только я пытался сопоставлять всем давно и хорошо известные данные, имевшие отношение к появлению на Земле человека. Три вида высших обезьян, три человеческие расы, трое сыновей Адама – Каин, Авель и Сиф, трое сыновей Ноя – Сим, Хам и Иафет, всё это казалось мне неслучайным и более походило на ключ, отпиравший двери, за которыми всех нас должна была поджидать тайна – неожиданная и ужасная, как это и оказалось впоследствии. Но главное, что нравилось мне менее всего, заключалось в том, что триады эти противоречили хромосомным сайтам, отвечавшим за наше генетическое происхождение. Разбиваясь на четыре группы, сайты эти свидетельствовали о том, что у современного человечества было не три, как мне того хотелось, а четыре источника, из которых оно и брало своё начало. Какое-то время мне даже казалось, что я иду по неверному и ничего мне не обещавшему пути до тех пор, покуда на глаза мне не попалась статья из какого-то потрёпанного дореволюционного издания, в котором говорилось о Каине, его непонятно откуда взявшейся жене и Каиновой печати, проклятием повисшей над человечеством. И тогда я, словно бы, прозрел!..»

назад