ГЛАВА 9
ПРЕВРАЩЕНИЕ
Несколько дней после выписки из госпиталя Гуров ходил словно бы сам не свой. Ему почему-то неловко было глядеть в глаза Сан Санычу так, словно бы он совершил какой-то предосудительный поступок, о котором тот мог ненароком догадаться. Но постепенно к неловкости этой стало примешиваться ещё и раздражение Камориным. Гуров нет-нет, а замечал, как проскальзывала у него по сердцу тонкой ниточкой злость, адресованная Каморину за то, что тот, как ни странно, но всегда оказывался прав, словно бы предвидя и предугадывая возможное развитие, связанных с Гуровым событий. Действительно, ведь он словно бы знал и о ночном визите на Гуровскую квартиру, и о тех сомнениях и смятении, что возникли у Гурова в душе, и, конечно же, сумел предвидеть то постыдное и ужасное «свидание» с мнимою девицей, чуть было не ставшее для Гурова роковым. Хотя Гуров и понимал, что на самом деле ему надо было бы не злиться на Каморина, а кланяться тому в ножки за то, что именно благодаря его участию Гуров был сейчас и жив, и здоров, но какое-то острое раздражение, нараставшее в нём день ото дня не позволяло Гурову быть не только благодарным Каморину, но более того, совсем скоро он стал ощущать по отношению к Сан Санычу разве что не ненависть.
Помимо того нервозность, отмеченная госпитальными эскулапами, словно бы и не думала исчезать и даже тот, пускай даже и краткий восстановительный курс терапии, который он прошёл во время пребывания в госпитале, ничем ему не помог. Ночами Гуров стал просыпался от преследовавших его странных, повторяющихся кошмаров. Ему постоянно снилась какая-то незнакомая, пустынная местность вся покрытая, насколько хватало глаз, пересохшей, потрескавшейся глиной и поросшая местами угловатыми, словно бы изломанными и исковерканными деревьями, стоявшими на большом отдалении друг от друга. Местность, грезившаяся Гурову во время этих не отпускавших его сновидений, была окрашена в багровые и оранжевые тона и даже небесный свод, простиравшийся над этим зловещим пейзажем, был кроваво-красным, прозрачным и казался плотным и густым, как застывшее клюквенное желе. Во сне Гуров испытывал жгучую жажду, ему казалось, что его пересохший язык тоже покрывается глубокими трещинами, сквозь которые начинает сочиться тёмная, почти чёрная кровь, от которой во рту становится ещё суше, потому что капельки выступающей на языке крови тут же сворачивались в мелкие твёрдые шарики так, что скоро весь рот у Гурова был словно бы забит горстью сухого, скрипевшего на зубах песка. Он с надеждой всматривался в кровавое небо надеясь на то, что оно вот-вот прольётся дождём, который наконец-то утолит его жажду, напоит эту пересохшую и растрескавшуюся, как такыр глинистую почву и даст жизнь изломанным угловатым деревьям, чьи ветви покрывала редкая и, словно бы покрытая толстым слоем ржавчины, жестяная листва. Но небо, равнодушное и безучастное к его мучениям, глядело на него раскалённым докрасна диском неизвестного Гурову светила, которое раз в пять было больше привычного ему земного солнца. Он просыпался обычно около полуночи весь в поту, на растерзанной постели, чувствуя во рту и в груди непереносимое жжение и в первые мгновения по пробуждению ему казалось, что и горло его, и пищевод заполняет увеличившийся до невероятных размеров язык дэсмода, пытающийся проникнуть к нему в желудок так, что тот сводило от резких и болезненных спазмов. Гуров бежал в кухню и пил долго и много, глотая воду прямо из-под крана длинными глотками до тех пор, пока жжение в груди не стихало и язык вновь не обретал прежнюю чувствительность, словно бы избавляясь от покрывавшей его, привидевшейся Гурову во сне, потрескавшейся корки. Чувствуя, как его поташнивает от большого количества выпитой им только что холодной воды, он ложился в постель для того, чтобы забыться сном, надеясь на то, что жажда не посетит его больше этой ночью, но часа через два он вновь просыпался от припекавшего его изнутри жара и не отойдя ещё ото сна, словно бы видел над собою кроваво-красный, пылающий небосвод.
Всё это продолжалось не день и не два. Мучения его становились всё продолжительнее и продолжительнее, так что в последние ночи он, можно сказать, и вовсе не сомкнул глаз мечась по кровати, словно бы в горячке и видя ввалившимися и покрасневшими от бессонницы глазами кровавое небо, заслонившее от него привычный потолок спальни. Гуров понимал, что заболел, но вместе с тем он был почему-то уверен, что ему ни в коем случае нельзя было обращаться к врачам. Словно бы какое-то второе его «я» запрещало ему сделать это, грозя немыслимыми бедами, которые могли бы последовать вслед за подобным обращением.
«Ерунда, ерунда, – говорил он себе, – наверное подцепил какой-нибудь грипп, пока валялся в госпитале. Ведь в любой больнице полным-полно заразы и от неё не убережёшься. Вот пройдет неделя-другая и всё встанет на свои места, и кошмары эти тоже прекратятся», – но на самом деле он в глубине души уже прекрасно понимал, что это никакой не грипп, что с ним приключилось что-то серьёзное, и обратись он сейчас к врачам – его упекут куда-нибудь, откуда он уже может быть никогда и не выберется.
В присутствии Каморина он старался держаться так, словно бы ничего не произошло, скрывая от него истинные свои состояние и настроение, и Сан Саныч тоже, точно бы не замечая в нём перемен, был с Гуровым как всегда – по-отечески доброжелателен. Иногда он слегка подтрунивал над ним, может быть для того, чтобы развеселить Гурова, потому что несмотря на старания, мрак, в который Гуров постепенно погружался нет-нет, а всё же временами прорывался наружу, ложась тенью на его, словно бы мгновенно каменеющее лицо. Гуров боялся того, что Сан Саныч знает об истинной подоплёке происходящих с ним событий и от этого неприязненные чувства, испытываемые им к Каморину, разгорались в нём с новой силой так, что по прошествии нескольких дней он уже был почти уверен в том, что только лишь Каморин и является причинной всех тех злоключений, что одно за другим обрушились на него в последние недели. Помимо прочего, у Гурова резко и неожиданно изменились предпочтения в еде, которой он прежде не придавал особо большого значения не испытывая пристрастия ни к одному из блюд, так как всегда считал, что человек «ест для того, чтобы жить…», а не наоборот. Но тем не менее, он уже не мог выносить даже вида той пищи, что готовилась и подавалась в их столовой и притаскивая свой обед из дому, старался съедать его незаметно от других так, чтобы не давать поводов для совсем не нужных ему пересудов, потому что это, как правило, были куски говядины, лишь слегка прихваченной на сковороде с обеих сторон и сочившейся обильным кровавым соком. Скоро Гуров понял, что организм его вообще отказывается принимать какую-либо иную пищу кроме мяса, так как всё остальное, что Гуров пытался есть, тут же извергалось его желудком обратно и в нём возникали уже хорошо знакомые Гурову спазмы, которые можно было устранить лишь всё тем же куском мяса, почти сырого и кровоточащего.
«Надо же, я постепенно превращаюсь в упыря?» – думал Гуров время от времени, но мысль эта, как ни странно, не вызывала в нём сейчас особой тревоги, напротив, она приносила ему что-то вроде злорадного удовлетворения и глядя на окружавших его людей он с удовольствием представлял то, что совсем скоро любой из них может оказаться в его власти и он, Гуров, тогда волен будет решать, как ему поступать – подарить ли своей жертве жизнь, или же выпить эту жизнь всю без остатка, до самой последней её кровавой капли.
Он часто стал ловить себя на том, что ему хочется ощущать в ладонях живую, тёплую человеческую плоть, перебирать её пальцами, разминать словно глину, чувствуя её пружинящую, наполненную живым соком упругость. Часто в метро во время часа пик он пристраивался рядом с какой-нибудь молодой женщиной, приникая к ней всем телом и делая вид, что прижат к ней толпящимися в вагоне метро людьми, наслаждался мягкой податливостью её стана, которую ощущал сквозь тонкую ткань своей летней одежды. Испытываемое им в это время удовольствие имело мало общего с простым сексуальным возбуждением, которое он, вполне возможно, испытал бы в другое время. Здесь дело было в ином – Гуров ощущал, как нежная плоть женщины словно бы трепещет при каждом биении её пульса от переполнявшей женское тело лёгкой и тёплой крови и это биение, проникая в глубину естества Гурова, разливалось у него под сердцем сладкой истомой, заставляя кружиться голову словно бы от выпитого шампанского и перехватывая дыхание. В такие минуты ему больше всего на свете хотелось вобрать всё это, прижатое к нему толпою трепещущее тело, в себя без остатка, но он не знал ещё, как ему это сделать и потому, когда двери вагона распахивались и женщина выходила на нужной ей остановке, Гуров чувствовал чёрную тоску, в которую тут же начинал погружаться его разум. Тогда он готов был разве не с кулаками бросаться на всех, кто оставался ещё с ним рядом в вагоне, нанося удары направо и налево так, словно случайные его попутчики повинны были в нахлынувшем вдруг на Гурова безумии – тяжком и едва им переносимом. Обычно он старался покинуть вагон вслед за выходившими на своих остановках женщинами и какое-то время брёл за ними на становящихся ватными ногах, глядя на то, как они удаляются от него, уносясь вверх по эскалатору. Чувствуя, как слёзы душат его, он близок был к тому, чтобы разрыдаться при виде исчезающей в толпе фигурки, которая всего несколькими минутами ранее дарила ему наслаждение, равного которому Гуров никогда не испытывал прежде. Ему хотелось вернуть себе это удивительное, наполнявшее его счастьем ощущение вновь и он, дождавшись поезда, садился в первый попавшийся вагон и пробравшись сквозь ряды плотно стоящих друг к другу пассажиров находил себе новое тело, прижавшись к которому принимался ловить исходящие от него тончайшие биения и вибрации. Порою женщины, чувствуя необычность в поведении словно бы приклеившегося к ним сзади мужчины, недовольно оглядывались на Гурова, но увидев рядом с собою молодого, благообразного человека, глядящего на них разве что не пьяными от желания глазами они, как правило, улыбались и часто, в свою очередь, тоже льнули к нему, словно бы поощряя Гурова к дальнейшим действиям.
Каким-то краем ещё опиравшегося на реальность сознания Гуров понимал, что такое положение не может продолжаться долго и рано или поздно оно должно закончиться для него чем-то, о чём он старался нынче даже не думать, предоставляя таким образом ситуации развиваться, словно бы самой по себе. Сложность его положения усугублялась ещё и тем, что он не просто должен был скрывать происходившие с ним изменения от окружающих, но ещё и продолжать работать, ежеутренне являясь на службу и ведя себя так, чтобы никто из сослуживцев не догадался бы об истинном его состоянии.
А события в управлении принимали весьма необычный оборот, и по делу об убийстве сотрудников Айрапетяновской лаборатории были получены, на первый взгляд, весьма обескураживающие данные. Выяснилось, что наряду с отпечатками пальцев, которые экспертиза отнесла к обезьяньим, на всех предметах, находившихся в квартирах погибших, удалось идентифицировать ещё и отпечатки, имевшиеся в картотеке и принадлежавшие двум рецидивистам, отбывавшим свои сроки в Н–ской колонии строгого режима, в которой содержались особо опасные преступники – серийные убийцы, маньяки и садисты. Но и это было ещё не все. Оказалось, что на момент совершения всех шести убийств оба подозреваемых находились в колонии, где им оставалось досиживать свои, более чем внушительные, сроки, причём один из них и вовсе пребывал в карцере за нападение на своего сокамерника, которому он откусил ухо. Поэтому решено было отправить кого-либо из сотрудников управления в командировку с тем, чтобы там в колонии на месте и разобраться с возникшей ситуацией. И Гуров, можно сказать, вытребовал эту командировку себе. С одной стороны ему хотелось, пускай даже и на несколько дней, но убраться подальше от управления и от всевидящего и всеведающего Каморинского ока, а с другой стороны он чувствовал, как его словно бы кто-то подталкивает отправиться именно в эту командировку; какой-то голос словно бы нашёптывал ему о том, что там, в колонии, произойдут с Гуровым чудесные перемены, после которых он станет совершенно иным, новым и совершенным существом, свободным от предрассудков, страхов, сомнений и боли, и это-то и будет для Гурова настоящим счастьем.
В командировку он выехал ранним дождливым утром и уже садясь в поезд подумал о том, что, наверное, не обидно будет провести этот не по-летнему пасмурный и прохладный день в дороге, укрываясь от дождя в тёплом и сухом вагонном купе. В попутчики ему досталась немолодая супружеская пара – мужчина лет пятидесяти и его жена приблизительно того же возраста. Оба они, как выяснилось, были школьными учителями, отправлявшимися после окончания учебного года в небольшой, располагавшийся неподалеку от колонии, в которую ехал Гуров, городок, из которого попутчики его и были родом. Мужчина, оказавшийся учителем физики, представился Николаем Николаевичем, а супруга его – Анна Александровна, преподававшая литературу в одной с ним школе, очень обрадовалась тому факту, что в одном купе с ними поедет молодой офицер милиции.
– Сами знаете, какое нынче время, – сказала она, – я, признаться, всегда перед поездкой волнуюсь в отношении возможных соседей по купе. Так устаешь от хамства за весь год, что волей-неволей хочется, чтобы во время отдыха тебе не досаждал бы никто из этой ужасной публики, от которой, кажется, нигде уже нет спасения.
– Что ж, Анна Александровна, постараюсь сделать всё возможное для того, чтобы не разочаровать вас в первый же день вашего отпуска, – ответил Гуров, на что супруги вздохнувши с облегчением взглянули на Гурова с благодарными улыбками, а Анна Александровна ответила на это:
– Я и без того уж вижу, что не разочаруете.
Гуров, извинившись, вышел из купе в коридор для того, чтобы дать возможность своим попутчикам устроившись в купе поудобнее, разложить багаж по полкам и переодеться в дорогу. Дверь купе с мягким клацаньем защёлкнулась за ним, и Гуров стал смотреть сквозь запыленное вагонное окошко на мокнущий под противным мелким дождём перрон, по которому небольшими группками стояли немногочисленные провожающие. Через минуту-другую где–то под вагоном заскрипели колёсные пары, поезд дрогнул, тронулся с места, а перрон и люди, стоявшие на нём, словно бы поползли назад, оставаясь в покидаемом Гуровым мокнущем под дождём городе.
До нужного Гурову пункта назначения нужно было добираться более шестнадцати часов, так что перед ним, как всегда во время поездок по железной дороге, вставала проблема вынужденного безделья, от которого он нынче страдал вдвойне. И причиной тому была сила, нараставшая в Гурове с каждым часом, несмотря даже на его полные жарких кошмаров ночи. Энергия, которую он ощущал каждой клеточкой своего будто бы обновляющегося тела, бурлила и билась в нём так, что Гурову порою казалось – ещё мгновение и она выплеснется из него сметая всё, что попадётся на её пути. Стоя у окна набиравшего скорость поезда он чувствовал, как руки его, наливаясь этой энергией, словно бы увеличиваются в размерах, оплетаясь новыми, тугими мышцами, шевелившимися у него под кожей точно змеи. Он сжал в ладони рукоятку, при помощи которой открывалось окно в коридоре и ему показалось, что вместо литого металла у него под пальцами оказался мягкий и податливый воск. Не поверив себе, Гуров отдёрнул руку с изумлением глядя на вмятины, оставленные на поверхности металла его пальцами.
«Этого не может быть, – подумал Гуров, – мне это просто мерещится из-за бессонницы».
Он снова коснулся пальцами поверхности металла, явственно ощущая под ними гладкие округлые углубления.
«Чертовщина какая-то, отчего это на нём могли появиться подобные отметины? Ведь тут нужен, по крайней мере, небольшой пресс или же, на худой конец, увесистый молоток, ведь это не какая-то там тонкостенная трубка, а как-никак литьё», – думал он, озадаченно проводя пальцами по рукоятке.
«Тебе ведь хотелось проверить свои силы, вот и получилось в точности по твоему желанию. Погоди, скоро ещё и не то сумеешь…», – прозвучал у него в мозгу чей-то голос, однако Гуров так и не понял, кто это был. То ли фразу эту прошептал некто посторонний, то ли он сам ответил себе на свой же вопрос.
Но тут двери его купе скользнули в сторону и Анна Александровна, уже успевшая переодеться в тёмно-синий спортивный костюм, приветливо улыбнувшись стоявшему в коридоре Гурову, проговорила:
– Ну всё, можете входить, молодой человек, мы с Николаем Николаевичем уже управились.
Войдя в купе, Гуров сел на своё место, располагавшееся на нижней полке, и принялся глядеть в окно на проплывающие мимо виды однообразных московских окраин. Но вот, пророкотав по короткому мосту, поезд пересёк московскую окружную дорогу, как всегда забитую автомобилями и Москва с её спальными районами и жмущимися к окружной дороге пригородами, наконец-то осталась позади.
– А Вы, молодой человек, отправляетесь в наши края тоже отдохнуть, или же по делу? – спросил Гурова Николай Николаевич.
– Я еду в командировку в Н–скую колонию. Надо там разобраться с одним дельцем, – отвечал Гуров, – хотя признаться, с удовольствием бы отдохнул где-нибудь в тихом спокойном месте и от работы, и от той жизни, которую веду в последнее время.
– Что ж, если сможете задержаться хотя бы денька на два, милости просим к нам в наш городок. Там у нас именно такое тихое место, о котором Вы говорите. Лес – грибной, охота, рыбалка, рыбы всякой полно, раки не переводятся, а это сами знаете, свидетельствует о том, что вода в реке у нас чистая, да и вообще надо сказать экологическая обстановка там у нас не в пример московской. Крупных предприятий нет, так что некому засорять и травить окружающую среду. Одним словом, можно и вправду, как следует отдохнуть, – сказал Николай Николаевич.
– Спасибо, конечно же, за приглашение, я бы с удовольствием, да вот боюсь только, что ничего не получится. Дело, по которому я командирован, довольно запутанное, в нём много неясностей и думаю, что с ним не так-то просто будет разобраться, – вздохнув ответил Гуров.
– Ну, смотрите сами, если надумаете, то – милости просим. Вы нас ни в коем случае не стесните, да и нам, признаться, будет веселей, – сказал Николай Николаевич.
«Надо же, какие гостеприимные! И не боятся приглашать к себе первого встречного, будто не знают, в каком мире живут», – подумал Гуров, а затем голос, пробудившийся в нём несколькими минутами ранее, когда он стоя в коридоре с изумлением разглядывал рукоятку окна с оставленными на ней отметинами, зашептал ему на ухо о том, что может быть ему как раз и не мешало бы воспользоваться этим приглашением, потому что именно там, в маленьком городишке, он наверняка сумеет реализовать все те не дававшие ему в последнее время покоя желания и фантазии, которые грозили, превращаясь в терзавшую его и не имевшую выхода страсть, окончательно лишить Гурова рассудка.
«Соглашайся, соглашайся, – шептал голос, – ну подумай сам, кто там в этом городке сумеет заподозрить в чём-нибудь сотрудника столичной милиции? Ведь там их местные менты наверняка только тем и заняты, что хлещут водку, да щиплют в базарные дни мелких лавочников, да торговок на рынке. По большому счёту никто и не узнает о том, что ты наведывался в гости к этим двоим. Можно нагрянуть к ним неожиданно на ночь глядя так, чтобы они не успели бы ни с кем поделиться новостью о госте, внезапно появившемся в их доме, а с утра пораньше, покуда все вокруг ещё будут спать, незаметно убраться из города. Так что и следов твоих никто не сыщет!».
– Знаете что, – взглянув на своих попутчиков неожиданно сказал Гуров, – а может быть мне и вправду воспользоваться вашим предложением? Необходимо ведь, в конце концов, и отдыхать, не всё же время работать из последних сил. Так что, если вы ещё не передумали – то я согласен!
– Вот и хорошо, – глянувши на мужа, который коротко кивнул ей головой в ответ, сказала Анна Александровна, – в таком случае запишите наш адрес и как нас найти в городе, но я думаю, с этим вы справитесь без труда, потому что городок наш действительно небольшой.
Достав ручку из внутреннего кармана куртки, Гуров аккуратно записал на листке бумаги продиктованный ею адрес чувствуя, как сердце его начинает учащённо биться словно бы от ощущения ждущей его впереди скорой и счастливой встречи. Спрятав записную книжку, он снова стал глядеть в окно и хотя с момента отхода поезда прошло ещё совсем немного времени, желудок его уже начал давать о себе знать, тем более, что в спешке Гуров так толком и не успел позавтракать, проглотив на бегу всего лишь небольшой кусок полусырого мяса – вот и всё. Он с беспокойством подумал о том, что попутчики его, наверняка, совсем скоро примутся угощать его захваченной ими в дорогу нехитрой домашней снедью, при мысли о которой Гурова тут же стало мутить.
«Чёрт возьми! Я ведь совсем не позаботился о том, что буду есть в дороге, – подумал Гуров, – а в этом поезде, как назло, нет вагона-ресторана. На худой конец можно было бы заказать там какой-нибудь бифштекс с кровью, а так придётся всю дорогу сидеть голодным. Но я навряд ли выдержу эту пытку, – думал он, чувствуя, как желудок его начинает сводить лёгкой спазмой, избавиться от которой, как он знал уже по собственному опыту, можно было лишь забив желудок сырым кровоточащим мясом.
Спазмы у него в желудке точно бы в ответ на движения вагона становились всё сильнее и сильнее, так что через какие-то полчаса в животе у Гурова крутило с такой силой, что он, пытаясь не подавать виду, принялся незаметно массировать живот рукой. Однако эта уловка, надо сказать, мало ему помогла, лоб у него совсем скоро покрылся испариной, а лицо побледнело и исказилось гримасой боли, которую он так и не сумел скрыть. Озабоченно глянув на него, Николай Николаевич закрыл дверь купе и обратясь к своей супруге сказал:
– Аннушка, молодому человеку явно не по себе, налей-ка ему нашего соку, он должен ему обязательно помочь.
Услыхав о соке Гуров стал протестующее махать рукой, говоря что-то сквозь стиснутые от боли зубы, но Анна Александровна, не обращая внимания на его протесты вытащила из сумки странный, прямоугольной формы, похожий на термос сосуд, густо увитый переплетением разнокалиберных металлических трубок, и придвинула к себе стоявший на столе пустой стакан. Нажав на какую-то ручку, расположенную в верхней части термоса, она заполнила стакан шипящей струей красной и тёплой жидкости, над которой поднялись еле различимые струйки белёсого пара, и не успев ещё принять стакан из рук мило улыбавшейся ему Анны Александровны, Гуров уже знал наверняка, что в нём была тёплая и свежая человеческая кровь...
К концу дня всё меж ними уже было обсуждено и решено. Попутчики его, не сменяя человеческого облика и всё так же оставаясь приветливыми и заботливыми, посвятили Гурова в суть того плана, который им предстояло исполнить совместно и Гуров не мог не согласиться с тем, что план этот был и прост, и в то же время достаточно головоломен для того, чтобы его можно было бы так просто разгадать. После стакана крови, выпитой им, Гуров почувствовал себя намного лучше, все спазмы и боли покинули его, голова сделалась ясной настолько, что Гурову стало казаться, будто в мире более не осталось вопросов и проблем, которые были бы недоступны его разуму. И всё то, что совсем недавно Гуров считал находящимся за гранью своего понимания, что было погружено в тайну, скрывавшуюся за плотной и тёмной завесой, состоявшей из неведения, сделалось вдруг для Гурова абсолютно ясным и простым, не оставлявшим более никаких сомнений в истинной своей природе.
Впервые за последнее время в душе Гурова, а точнее сказать в том, что от неё осталось, воцарился покой. Он словно бы наконец-то, за долгие и полные страдания дни пришёл к согласию с самим собой. И все те мысли, болезненные и пугающие, говорившие ему о том, что путь, по которому он двигался ведёт его прямиком в ад, остались позади, потухнувши и исчезнув в его недавнем и уже ушедшем от него навсегда человеческом прошлом, к которому он, признаться, и не желал возврата. Уже лежа на своей нижней полке, когда бегущий по рельсам поезд весь отошёл ко сну, Гуров словно бы о чём-то, что было с ним давным-давно, вспоминал своё управление, свою работу в нём, сослуживцев, которые казались ему сейчас маленькими, суетливыми зверушками, смешными и нелепыми, на которых он, неизвестно почему, но должен был тратить бесценное время своего земного существования. И лишь одна фигура Каморина не укладывалась в это новое ощущение о прежней и уже минувшей его жизни. Фигура эта словно бы нависала над Гуровым, над его новой и влекущей к себе судьбою и Гуров чувствовал, как в сердце его просыпается страх перед Камориным, и порождаемая этим страхом жгучая к нему ненависть.
В ту ночь Гуров заснул не скоро, возбуждение, порождённое новыми ощущениями, новыми мыслями, пришедшими к нему, прогоняло сон, и он долго ворочался с боку на бок на жёсткой вагонной койке. Но постепенно стук колёс и мерное покачивание вагона сделали своё дело, и Гуров забылся тихим и лёгким сном, в котором на этот раз ему уже не пригрезился странный, раскалённый докрасна мир, изнывающий под лучами неведомого гигантского светила. Он проспал до самого утра ощущая нечто похожее на ту безмятежность, которая приходит к человеку лишь в раннем детстве, когда ребёнок ещё не перешагнул грани, за которой в душе его разворачивается борьба между Добром и Злом. Так и бедняга Гуров, в сердце которого улёгся, наконец, этот сжигающий человеческую душу огонь, переступив через грань и оказавшись далеко за той чертой, где дано человеку сделать выбор, уже не ощущал ничего кроме равнодушного и пустого покоя, принимаемого им нынче за счастье.
Утро следующего дня выдалось ярким и свежим. Солнце, едва взошедшее над землёй, окрасило лежащие окрестные пейзажи сияющими красками, в которых уже не оставалось места для окутывавшей их совсем недавно ночной темноты. Открыв глаза, Гуров увидел сидевших рядком напротив него Николая Николаевича с Анной Александровной, молча и в упор разглядывавших спавшего Гурова, так что он даже вздрогнул, было, в первое мгновение от этого двойного пристального взгляда.
– Как спалось, молодой человек? – спросил Николай Николаевич, улыбнувшись Гурову.
– Отлично, – ответил Гуров, – давно, признаться, так не спал…
– Это оттого, что всё для вас стало на свои места. Дело в том, что вам нечего больше искать. Вы нашли именно то, к чему и были предназначены ещё до рождения, – сказал Николай Николаевич.
«Неужели ещё до рождения мне уготована была судьба предателя?» – усмехнувшись подумал Гуров, и словно бы отвечая на его мысли Николай Николаевич сказал:
– Какие глупости, молодой человек! О каком предательстве здесь может идти речь. Вы возвращаетесь к своей изначальной природе. Неужели вы думаете, что всё происходящее с Вами – случайно? Я надеюсь, вы понимаете то, что Вы – избранный, и миссия, возложенная на вас чрезвычайно сложна, так что она вряд ли может быть ещё кому-нибудь, кроме вас, под силу, а всё остальное всего лишь иллюзии и заблуждения.
– Давайте завтракать, – вмешалась Анна Александровна, выставляя на стол всё тот же прямоугольной формы, похожий на термос сосуд, называвшийся – сублиматором. В нём из концентрата крови можно было, добавив к нему немного воды приготовить раствор, почти ничем не отличавшийся от свежей человеческой крови.
На вопрос Гурова, где бы он мог обзавестись подобным прибором, Николай Николаевич ответил, что сублиматор этот они оставят ему в подарок, а заправлять его можно будет в любом из тех мест, которые бывшие коллеги Гурова называли между собой – «красными точками». Гуров тут же вспомнил подвал магазина, что располагался неподалёку от его дома и всю ту картину, которую довелось ему там увидеть. Но на сей раз воспоминания эти не вызвали в нём прежней реакции – напротив, он остался к ним совершенно равнодушным, как если бы они касались его визита в обычную мясную лавку, или же в какое-либо иное из подобных заведений.
– Не забывайте только подливать воды. Видите клапан, как только начнёт мигать вот эта лампочка, сразу же отвинчивайте крышку и лейте воду, пока лампочка не погаснет. Концентрата вам хватит ещё на неделю, а потом уж и заправите его. Где заправлять – мы вам подскажем. Но я не думаю, что вы захотите продолжать питаться этим суррогатом, когда имеется возможность использовать свежий продукт, – сказала Анна Александровна глядя на Гурова с многозначительной улыбкой.
– Наверное… Пока ещё не знаю, – отвечал Гуров, пожав плечами.
– А я даже не сомневаюсь, – не сводя с него своего многозначительного взгляда проговорила Анна Александровна.
К двенадцати часам поезд подошёл к той станции, на которой Гурову нужно было сойти, и попутчики его тепло попрощались с ним. Николай Николаевич покинувши купе проводил его до самого выхода из вагона и стоя в тамбуре, махнув Гурову на прощание рукой, крикнул:
– Как только со всем управитесь, сразу же вызывайте нас, как мы и договорились. Не волнуйтесь, всё будет именно так, как мы и задумали!
– Сразу же вызову, – ответил Гуров тоже в ответ махнувши рукою и глядя на то, как поезд, дёрнувшись и пророкотав вагонными сцепками, медленно набирает ход, унося новых его знакомцев по направлению к тому городку, из которого они оба, якобы были родом.
Сунув руку в карман, он нащупал переданную ему небольшую квадратную коробочку с несколькими кнопками на её металлической поверхности, предназначенную для связи с новыми его знакомыми и оглядевшись по сторонам, зашагал к автобусной остановке дожидаться автобуса, который и должен был довезти его до ворот колонии.