ГЛАВА 2

РОЖДЕНИЕ КОЛДУНА

Гуров вернулся домой где–то к семи часам вечера зайдя по пути в продуктовый магазин, располагавшийся на углу, тот самый, в котором он всегда делал покупки. Поначалу ничто не показалось Гурову странным в этом, так хорошо знакомом ему месте. Сложив продукты в тележку, он повез её к кассе, за которой сидела немолодая уже кассирша – Вера Семёновна, работавшая здесь со дня основания магазина и всегда подчеркивавшая сей факт, словно бы возносивший её надо всем остальным персоналом данного торгового заведения. Но сегодня Вера Семёновна, всегда столь приветливая с Гуровым, даже не посмотрела в его сторону. Она молча, с подчёркнутой небрежностью пересчитала протянутые ей Гуровым деньги и, сдав ему сдачу, демонстративно отвернулась от него.

– У Вас какие–то неприятности, Вера Семёновна? – спросил Гуров, привыкший к любезным улыбкам пожилой кассирши и к тому, что они всякий раз, изо дня в день, на протяжении всего того времени, как Гуров стал делать покупки в этом магазине, перебрасывались парой ничего незначащих, но подчёркивающих их взаимную симпатию слов.

– Нет, Алёша, неприятности, скорее всего, будут у Вас, – отвечала Вера Семёновна, поднимая на него тяжёлый, полный неприязни взгляд, – если Вы и дальше будете поступать подобным образом.

– Ничего не понимаю – каким «образом», Вера Семёновна? – снова спросил Гуров принимаясь проверять оставшиеся у него в кармане купюры, подумав о том, что может быть он по ошибке протянул кассирше не ту бумажку, чем и вызвал подобную реакцию с её стороны.

– Деньги здесь ни при чём, – не спуская с него тяжёлого взгляда проговорила Вера Семёновна, – подумайте лучше о своём поведении и о том, как пристало вести себя такому как вы молодому человеку, являющемуся, к тому же, офицером милиции с пожилыми женщинами. Мне ведь всё известно о том, как обошлись вы совсем недавно в метро с одной из моих приятельниц, – сказала она.

– Постойте, постойте, Вера Семёновна. Так это ваша приятельница пыталась выхватить у меня из рук портфель? – удивился Гуров, ничего не понимая.

– Знаете, что я Вам скажу, милый Алёша, вы должны видеть истинную причину происходящих с вами событий и к тому, что на самом деле за ними скрывается, а портфель ваш имеет к ним лишь косвенное отношение. Просто мне хотелось бы предупредить вас о том, что вы ступаете на неверную дорогу, которая ни к чему хорошему вас не приведёт. Подумайте о том, что я сказала и пока не поздно, откажитесь от сделанных вам сегодня предложений, это я по старой дружбе советую и потому, что вы, Алёша, мне глубоко симпатичны, – сказала Вера Семёновна и показывая всем видом, что разговор их на этом закончен, перевела свой взгляд, вдруг снова ставший любезным и приязненным, на небольшую очередь, уже выстроившуюся вслед за Гуровым.

– Следующий, – сказала она, отодвигая покупки, сделанные Гуровым на примыкавший к кассе лоток и не глядя бросив туда же пару полиэтиленовых пакетов, повернулась к нему спиной, а он, так ничего и не понимая, вышел из магазина.

Идя к дому, он ещё раз обескуражено оглянулся на магазин и чуть было не оторопел. Из-за витрин на него глядели угрюмые лица немногочисленных покупателей и персонала магазина, что сгрудившись у витрины, провожали его высокую фигуру злобными, полными ненависти взглядами.

Войдя в квартиру, Гуров по обыкновению первым делом переоделся в свой домашний спортивный костюм и нацепив на ноги тапочки прошёл в кухню, собираясь приготовить себе ужин. То малопонятное и неприятное происшествие, что несколькими минутами ранее случилось с ним в магазине, ещё плескалось досадой и удивлением где–то в глубине его души. И он, понимая, что от него невозможно будет отмахнуться словно бы от какой-нибудь, ничего незначащей мелочи, решил попозже на досуге обдумать всё это как следует. Повозившись немного в кухне, он приготовил себе яичницу с купленным им только что беконом и поужинав на скорую руку запил скромную свою стряпню стаканом крепкого и несладкого чаю, так как слышал, что крепкий чёрный чай, якобы, нейтрализует холестерин, содержащийся в мясе и куриных яйцах.

Повалившись на стоявший в углу комнаты диван, он собрался было вернуться к чтению полученных им утром от Каморина бумаг и щёлкнув выключателем стоявшего в изголовье дивана торшера, открыл дневники покойного академика на заложенной им ещё до обеда странице. Но только было принялся он за чтение, как зазвонил стоявший тут же, на тумбочке телефон и сняв трубку Гуров услышал хорошо знакомый голос Сан Саныча.

– Ну что, Алёша, заезжал сегодня в морг или нет? – спросил Каморин и голос его звучал, прорываясь сквозь какие–то шумы и хрипы так, словно бы он звонил откуда-то издалека.

– Заезжал, – ответил Гуров, – ничего неожиданного они мне там не сказали. Обычная расчленёнка. Убийца, по всей вероятности – садист. Вот, собственно, и всё. А причина смерти, как и во всех предыдущих случаях – от многочисленных колото–резаных ран. Я взял у них заключение, так что, Сан Саныч, завтра всё сами увидите.

– Ну хорошо, молодец. А так, в общем, как твои дела, бумаги изучаешь, или нет? – спросил Каморин.

– Вот, только что собрался, было, читать дальше, как ты мне тут же сразу и позвонил, – ответил Гуров. – Кстати, Сан Саныч, со мной в последние полтора часа приключились сразу две странные вещи, – добавил он принимаясь рассказывать и о своей встрече с «сиреневой» гражданкой и о том непонятном разговоре, что случился у него в расположенном на углу продуктовом магазине.

– Так, интересная информация! Значит, говоришь, в магазине прямо рядом с твоим домом? Ну что ж, надо будет этот магазин в ближайшее же время проверить и я думаю, нас там могут ждать весьма неожиданные сюрпризы. А ты покуда не ходи туда больше и ничего там не покупай. Договорились? – сказал Каморин.

– Конечно же, договорились, как я могу ослушаться вышестоящее начальство, – ответил Гуров.

– Ладно, умник, ты вот что лучше – спать ляжешь, держи оружие наготове и хорошо бы с двойным запасом патронов. У тебя дома кроме твоего табельного пистолетишки что-нибудь ещё имеется? – спросил Каморин.

– Есть ещё ружьё охотничье, от бати осталось, – сказал Гуров, – а что?

– Ну вот и отлично! Ружьё это тоже заряди и пристрой его где-нибудь подле себя. Очень может быть, что оно тебе и пригодится, – посоветовал ему Каморин.

– Да ладно меня пугать, Сан Саныч. Кому я нужен, в конце концов, чтобы на меня устраивать покушения, – усмехнулся Гуров.

– Не скажи, не скажи, Алёша, ты ведь у нас сейчас уже почти что «посвящённый». Да к тому же на твою беду оказалось, что живёшь рядом с нехорошим местом, где каждый день всякая нечисть собирается. Судя по всему там, в магазине, у них, скорее всего, «красная точка» в подвале, где все эти упыри и заправляются, так что смотри, будь и впрямь осторожен, всё это не шутки, поверь мне, я уж знаю, что говорю, – сказал Каморин и в голосе его Гурову почудилась искренняя озабоченность.

– Хорошо, Сан Саныч, постараюсь быть осторожнее и весь, с ног до головы, обложу себя оружием, чтобы было из чего отстреливаться, в случае чего, – согласился Гуров все ещё мало веря в то, что ему и в самом деле может угрожать какая-то опасность.

– Ты вот что сделай, – сказал ему Каморин, – поставь у входной двери каких-нибудь банок стеклянных на стуле так, чтобы, если кто дверь ночью вздумает открыть, банки бы посыпались и разбудили тебя в том случае, если ты конечно заснёшь. И ещё, ты мне вот что скажи, кровать твоя далеко от окна стоит, или же близко? – спросил Каморин.

– Да я вообще–то живу на шестом этаже, так что в окно ко мне может залезть разве что какой-нибудь альпинист, – усмехнулся Гуров.

– Они залезут, и не только на шестой этаж. Тут ты не обольщайся. И вообще, если можешь, то передвинь свою постель как можно дальше от окна или же ложись прямо на полу где-нибудь в углу, чтобы тебя невозможно было бы застать врасплох, – сказал Сан Саныч, – одним словом постарайся продержаться этой ночью, а я завтра в Москву вернусь, там мы с тобой и разберёмся.

– А где ты сейчас, Сан Саныч, тебя что–то совсем плохо слышно? – спросил Гуров.

– Да не так чтобы очень уж далеко от Москвы, но видимо здесь нестабильная зона приёма сигнала, вот всё в трубке и хрипит. Ну да ладно, всё – давай, держись. Завтра приеду, всё обговорим, – сказал Сан Саныч на прощание и повесил трубку.

«Вот тоже – «не было печали»! Действительно, и какого чёрта решил я сдавать эти дурацкие тесты? Ведь прекрасно понимал, дубина, что просто так подобные тестирования не проводят, что обязательно подсунут в итоге какую-нибудь работёнку, от которой полезешь на стену! Так нет же – выслужиться захотелось. Вот и нашёл приключение на свою голову!», – подумал Гуров, вытаскивая из стоявшего на застеклённом балконе шкафа принадлежавшую когда–то его отцу двустволку и коробку патронов к ней.

Пройдя в прихожую, он выстроил, по совету Сан Саныча, баррикаду из имевшихся в доме банок и бутылок, расположив её на прислонённом ко входной двери стуле так, что она при малейшем толчке должна была вся посыпаться на пол, произведя достаточно шума для того, чтобы разбудить спящего Гурова.

«Береженого – Бог бережёт!», – подумал Гуров, завершая «строительство» стеклянной баррикады, а затем, проверив обойму своего «Макарова», вновь улёгся на диван решив, что он и так достаточно далеко стоит от окна и его вовсе нет нужды передвигать.

Поставив заряженное ружьё рядом с расположенным в изголовье торшером, он открыл рукопись на заложенной ранее странице и наконец–то принялся за чтение.

«…Лёжа на прозрачном столе, я видел склонившиеся надо мной зелёные лица, глядевшие на меня немигающими чёрными глазами. Один из зелёных человечков подсоединил к моей прикованной к столу руке какой-то кубический, сделанный из золотистого металла предмет, в котором было несколько круглых, узких отверстий. Просунув в эти отверстия мои пальцы, зелёный уродец нажал на чёрную, матово поблёскивавшую кнопку, находившуюся на верхней поверхности куба и в ответ на это предмет зажужжал, а я почувствовал, как в пальцы мне впиваются словно бы сотни крошечных иголок так, что через мгновение я уже не мог шевельнуть ни одним из них из боязни, что боль, возникшая в пальцах от этого множества мелких уколов усилится, да к тому же я смогу серьёзно пораниться.

Должно быть на поверхности куба появились какие-то данные о моём организме, потому что зелёные человечки принялись переглядываться между собой, из чего я смог заключить, что со мной что-то было не совсем так, как они того ожидали. Точно так же переглядывались в прошлом году и врачи районной поликлиники, когда я, упав с дерева, сломал себе руку. Тогда мне сделали рентген и глядя на снимок двое врачей, наша участковая – Нелли Петровна и ещё один дядька с рыжими от табака усами, несколько минут переглядываясь о чём-то шептались между собой, пока не объявили моей матери, что мне обязательно надо будет наложить гипс, в котором, кстати, я и проходил целых полтора месяца, почти до самого конца лета.

Но тут, неожиданно для себя я услышал вдруг тот беззвучный разговор, которым обменивались между собой стоявшие возле моего стола отвратительные зелёные существа и это произошло настолько внезапно, что сначала я даже не поверил в то, что слышу их. В отличие от того возникшего в моём сознании голоса, который по пути сюда, на эту базу, пытался успокоить меня обещая, что со мной ничего страшного не произойдёт и не случится, голоса, возникшие в моём мозгу на сей раз, совершенно не походили на человеческую речь. Это были какие–то заунывные длинные звуки с постоянно меняющейся тональностью, иногда прерываемые разной частоты стрекотаниями и пощёлкиваниями, походящими на птичьи трели, только вот в отличие от птичьих, звучащие не вовне, а где-то под сводами моего детского черепа. Но самое удивительное оказалось в том, что я прекрасно понимал, о чём переговаривались стоявшие рядом со мною существа. Мозг мой словно бы сам собою принялся переводить мне эти, походившие на тонкие подвывания, разговоры зелёных человечков. Из которых я понял, что отличаюсь от большинства побывавших здесь, под сводами этого большого зала людей. Что я совсем не такой, как того хотелось бы зелёным уродцам. У меня кокая-то древняя, пугающая их наследственная структура, которая к неудовольствию зелёных человечков всё ещё временами встречалась на Земле и с которой они ничего не могли поделать. И даже просто взять и отправить меня на тот свет было для них чрезвычайно сложно, потому что от людей с такой, как у меня наследственной структурой зависели какие-то очень важные и очень мешающие зелёным уродам «напряжения» в живой материи. Люди эти были словно бы расставлены кем-то в различных узловых точках развития человеческого вида и от них зависело многое из того, как будет развиваться жизнь всего человечества на планете Земля. Вот потому-то их и нельзя было так запросто взять и убрать. Насильственная смерть каждого из них могла бы привести к катастрофическим для зелёных уродцев последствиям. Я понял, что люди эти, как предохранители в том ламповом радиоприёмнике, которым премировали моего отца за хорошую работу на заводе, они словно бы сами того не ведая несут незримый караул, защищая нечто сокровенное, что должно быть сохранено человеческим родом навсегда от каких бы то ни было посягательств.

Честно говоря, тогда я не принял всего этого на свой счёт, для меня это была лишь некая информация, цепочкой заунывных звуков прошедшая через мой захлёбывающийся ужасом детский мозг и лишь много лет спустя я понял то, что имели ввиду зелёные человечки в тот далёкий и долго казавшийся мне кошмарным сном день.

А потом я снова оказался на берегу канала, который покинул, казалось бы, не один час назад. Я сидел глядя на бегущие струи воды, на верхушки тростника, колышущегося под лёгкими порывами летнего ветра, удочки мои всё так же нетронутыми лежали рядом со мной и если бы не боль в суставах, которые ещё совсем недавно были перехвачены тугими металлическими браслетами и не кровоподтёки на теле, я подумал бы, что всё это мне лишь пригрезилось из-за жаркого, стоявшего в зените солнца, отчаянно припекавшего непокрытую макушку моей раскалывавшейся от боли головы. Но вот минут через двадцать появились мальчишки из нашей дворовой команды, те, что отправились добывать кукурузу на колхозное поле, мы стали грызть брызжущие сладким молочным соком молодые не успевшие вызреть окончательно початки и я, постепенно успокоившись, словно бы и позабыл о страшном, имевшем совсем недавно в моей жизни место происшествии.

– Ну что, хочешь ещё кукурузу? – спросил у меня Шуруп, бывший главарём нашей дворовой банды и время от времени издевающийся то над одним, то над другим из своих «поданных», тех, кто конечно же был послабее и помладше остальных. На мою беду, я тоже принадлежал к этой группе малолетних изгоев, сносивших безропотно подобное обращение ради одной только цели – не быть изгнанным из банды, оставаясь для всех остальных её членов «своим», несмотря ни на что.

– Хочу, – ответил я, чувствуя, что за этим заданным мне Шурупом вопросом кроется какой-то непонятный пока-что мне, но явный подвох.

– Тогда сплавай на ту сторону и получишь кукурузу, – сказал Шуруп под одобрительный гогот бестолковых моих товарищей по играм. – Вот смотри, какой здоровенный початок. Сплаваешь туда и обратно – будет твоим, – издевательски усмехнулся он, помахав початком перед моим облупившимся на солнце носом.

– Да нет, не надо, не нужна мне кукуруза, – ответил я равнодушно пожимая плечами и прекрасно понимая, что мне не удастся проплыть и метра, как меня снесёт потоком воды, несущейся по уходившему под уклон каналу и выплыву ли я где-нибудь там внизу, через много километров или же моё мёртвое, ободранное о шершавые бетонные берега канала тело будут есть рыбы и клевать вороны, жившие в росших вдоль канала тополиных рощах, не знает никто.

– Трус, трус, трус, – стал дразнить меня Шуруп, – трус несчастный! Испугался, в штаны наложил! – кричал он, похлопывая в ладоши и приплясывая вокруг меня. А за ним и остальные наши дворовые «безмозглики» стали хлопать в ладоши, обзывая меня трусом и маменькиным сынком. Хотя на самом деле, ни один из них не отважился бы переплыть канал в этом месте и сам Шуруп, доведись кому-либо заставить его совершить подобный безрассудный поступок, наверняка бы скулил от страха упираясь своими обутыми в старые провонявшие кеды ногами о бетонный берег канала.

Мне чуть не до слёз стало обидно из-за того несправедливого унижения, которому я подвергался, тем более что я и так заслужил свою долю кукурузы тем, что стерёг оставленные на меня этой малолетней шпаной удочки. И ещё я со всей отчётливостью ощутил то, что Шурупу хотелось бы увидеть, как я утону на самом деле или же разобьюсь насмерть о твёрдые берега канала. Я понял, что ему совершенно безразлично, погибну ли я из-за этой его идиотской прихоти, распростившись навек со своей жизнью, которой он захотел сейчас распорядиться так, будто имел на это хотя бы какое-то право. И тогда я вдруг увидел совсем другого, непривычного мне Шурупа так, словно бы он внезапно стал прозрачным, как стекло и я мог видеть каждый его орган, каждый самый потаённый уголок его организма, которые, как это бывает в кино, точно бы приближались к моим глазам по моему желанию так, чтобы я мог поподробнее их рассмотреть. Я видел кровь, бегущую по его жилам, видел белые нити нервов, оплетающие всё его тело изнутри, видел распространявшиеся по этим белым нитям нервные возбуждения, голубыми искорками вспыхивающие внутри нитей, видел его мозг, залитый каким-то грязно-фиолетовым, словно бы воспалённым сиянием, видел его сердце ритмично сокращавшееся, тёмно-синее, местами словно бы испускавшее из своих трепещущих от злого возбуждения тканей сгустки абсолютной черноты, медленно расползающиеся по его поверхности. В желудке его я увидел куски плохо прожёванных им кукурузных початков, которые он всегда глотал с жадностью и торопливо, словно бы боясь того, что не успеет нажраться до отвала и его смогут опередить остальные мальчишки такие же, как и он – жадные и голодные. Вначале я было удивился увиденному, но удивление это прошло буквально через мгновение и взглянув на остальных беснующихся вокруг меня ребят, я увидел и их такими же – точно бы сделанными из стекла. Внутри их словно бы сделавшихся прозрачными тел всё, не прерываясь ни на минуту, сокращалось, перемещалось, постоянно двигаясь в каком-то раз и навсегда заданном ритме, который собственно и был их жизнью. Тут я со странным и неизвестно откуда пришедшим злорадством подумал о том, что без труда, не шевельнув даже пальцем могу разрушить этот ритм и тогда эти злые кричащие мне в лицо обидные слова недоумки попадают на землю, словно подкошенные и околеют тут же у моих ног, словно собаки, так ничего и не поняв за те короткие дни, что отведены были им Провидением и ничему не научившись.

– Слушай, Шуруп, – неожиданно для самого себя сказал я, – если мне будет надо, то я безо всякого смогу переплыть через канал туда и обратно, а ты, если ты такой смелый попробуй только заставить меня, пускай я и младше тебя на два года. Давай с тобой на спор, что ты не сможешь ко мне и пальцем прикоснуться и сам наложишь говна полные штаны.

– Что ты мне сказал, козлина, – стиснув для большего эффекта зубы проговорил Шуруп и с угрожающим видом двинулся ко мне, а вся остальная свора, смолкнув, замерла от неожиданности. Да и понятно, слыхано ли было, какой-то замухрышка «тянет» на самого Шурупа!

Хихикая и ничего не понимая, они приготовились стать свидетелями одной из тех скорых и безжалостных расправ, которые Шуруп учинял над членами своей шайки, безоговорочно признававшей над собой его лидерство. Но ко всеобщему изумлению Шуруп словно бы прирос к своему месту, будучи не в силах сдвинуться с него ни на шаг. Он замахал руками пытаясь дотянуться до меня скрюченными пальцами и разве что не зарычал от бессильной злобы, потому что я, глядя на него, запретил ногам его двигаться и погнал те варившиеся у него в желудке куски кукурузы вниз по кишечнику видя, как по ногам у Шурупа потекла жёлтая вонючая жижа, трусы вздулись на заднице пузырём и вокруг него стало распространяться отвратительное зловоние.

– Вот ты и обосрался, Шуруп, – сказал я, – видишь, я оказался прав! С этих пор ты будешь усираться каждый раз, как только тебе захочется сделать кому-нибудь гадость или обидеть кого-нибудь. Понял меня – это тебе наказание за твои издевательства.

– Убью, убью тебя! – кричал размазывая слёзы по перепачканному лицу Шуруп не в силах сойти с места, но ответом на злобные эти угрозы были лишь новые извержения его кишечника, так что ветхие от постоянных стирок трусы, собственно и составлявшие всю его одежду тем далеким уже летним днём, лопнули сзади по шву, явив миру в полном объёме зловонный позор Шурупа.

Мальчишки, прекратив прыгать вокруг меня, во все глаза глядели на своего атамана, к тому времени уже разревевшегося не на шутку и ещё не зная, как им реагировать на всё происходящее, молча и растерянно топтались вокруг.

– Я всё своей маме скажу…у…у! – ревел некогда грозный Шуруп, с которого слетела вся его напускная «крутизна» и важность. – Она тебе покажет, как колдова…а…ать! – заливался он. Колдовайка несчастный, колдовайка…а…а!

– И ещё запомни, ты не должен будешь никогда и никому угрожать и вообще говорить плохих слов, – медленно проговорил я глядя на сидевших в верхушках тополей ворон, – а иначе с тобой будет вот что, – сказал я представляя, как этим греющимся на солнце птицам, вдруг словно бы ни с того, ни с сего захотелось, снявшись с насиженных веток, слететь сюда вниз на бетонный берег канала для того, чтобы каждой, хотя бы раз, но тюкнуть, в темечко мощным и чёрным своим клювом рыдающего рядом с бегущими потоками воды, маленького негодяя.

Вороны, расположившиеся на отдых в стоящей поодаль тополиной рощице встрепенулись, и я увидел, как по их телам разлилось вдруг возбуждение, словно бы оттого, что достигшее птиц горячее моё желание включило в их мозгу некий сигнал, стремительными синими искорками побежавший по их птичьим нервам. Синие вспышки эти становились всё интенсивнее, пока не превратились в сплошное сияние, залившее тела птиц сплошным потоком и они, став на крыло, с резким, коротким карканьем, полетели к нашей жавшейся у берега ватаге…»

Гуров проснулся от звона разбившегося стекла. Рукописи, за чтением которых он заснул, выскользнув у него из рук валялись рядом, а позабытый им торшер всё так же отбрасывал на диван пятно жёлтого света, за пределами которого царил полумрак. И всё же света в комнате было вполне достаточно для того, чтобы Гуров сумел разглядеть как кто-то выбив в оконной фрамуге стекло, рассыпавшееся по полу множеством острых осколков, лезет в окно, переваливаясь через подоконник. Выхватив из-под подушки пистолет, он направил его на ввалившуюся сквозь окно фигуру и, хриплым, ещё не отошедшим ото сна голосом, сказал:

– Ещё шаг, паскуда, и схлопочешь себе пулю в лоб.

На что тот, проникший в окно с улицы, ни проронив ни звука кинулся на Гурова, вытянув перед собой руки, на которых Гуров хорошо успел разглядеть блеснувшие в скудном, разлитом по комнате свете, устремлённые к его лицу, крючковатые когти. Не задумываясь, несколько раз кряду он нажал на спусковой крючок, всаживая пулю за пулей в грузное повисшее на нём тело и оттолкнув его от себя увидел, как обмякнув, повалилась на пол, словно громадная тряпичная кукла, из тех, что сажают на чайники и самовары, та самая «сиреневая» гражданка, преследовавшая его сегодняшним днём в метро.

«Вот незадача, – подумал Гуров с досадой, – сейчас ещё и труп в квартире! Вот тебе и получил «новую увлекательную работу». На что ты только рассчитывал, дурак? Ведь сейчас Бог знает, что начнётся. Иди, доказывай, что гражданка эта сама влезла к тебе в окно на шестой этаж, а не ты привел её в дом. Кто поверит, что такая туша может вот так – запросто, лазать по стенам, выбивая окна, расположенные на верхних этажах, да ещё и вламываться среди ночи в спальни к мирно спящим гражданам. О Господи! И зачем я только послушал Сан Саныча, подбившего меня на эту авантюру!».

Включив люстру, осветившую комнату ярким светом, Гуров осторожно подошёл к валявшемуся посреди комнаты трупу и осторожно попытался поддеть ногой грузное лежавшее на брюхе тело, из–под которого уже поползла по паркету синяя, издающая резкий запах серы, жидкость. Но тут «труп», выпростав подвёрнутую под него правую руку, ухватил Гурова за лодыжку и с силой потянул на себя так, что у Гурова даже слетел с ноги его домашний тапок, шмякнувшийся в вонючую синюю лужу, по которой уже побежали крупные пузыри, лопавшиеся с характерным, едва слышным звуком. Едва удержавшись на ногах, Гуров выцелил затылок «сиреневой» гражданки и всадил в него ещё две из остававшихся в обойме пистолета пуль. Туша, распростёртая на полу дёрнувшись, застыла без движения, а когтистая лапа медленно разжавшись, выпустила Гуровскую лодыжку, оставив ему на память изорванный в клочья носок и пару глубоких царапин, которые он тут же, не мешкая, принялся заливать йодом из висевшей в кухне аптечки.

Когда Гуров вернулся в комнату размышляя о том, как же ему быть дальше, трупа, лежавшего на полу всего несколькими минутами ранее, уже не было, а вместо него посреди комнаты помещался отвратительного бурого цвета шевелящийся сгусток, с торчащими из него кусками розового плаща настырной гражданки, столь беспардонно вторгшейся к Гурову среди ночи. Сгусток этот, весь словно бы извивался изнутри из-за шедших в нём процессов распада и пузыри, что время от времени все ещё появлялись на его поверхности, лопались уже не столь бурно как прежде, а словно бы с неохотою, медленно и лениво отзываясь на стихавшее внутри сгустка бурление. По комнате разливался тошнотворный смрад, от которого у Гурова запершило в горле и стали слезиться глаза. Держа наготове отцовское ружье, он осторожно выглянул было в выбитое «сиреневой» гражданкой окно и едва успел отпрянуть. Прямо на него, бросившись с крыши соседнего дома, помчалось на кожистых, словно у летучей мыши крыльях, жуткого вида, покрытое зелёной морщинистой кожей существо, попытавшееся выдернуть Гурова из окна вероятно для того, чтобы он разбился, свалившись с высоты шестого этажа прямо на холодный асфальт освещённого ночными фонарями тротуара.

Вскинув ружье, Гуров произвёл из обоих стволов два выстрела – дуплетом, осыпая зелёного упыря зарядом крупной дроби, а упырь, чиркнув о стену рядом с окном костяным заострённым концом своего крыла так, что от стены отвалился небольшой кусок штукатурки и поплыло плохо различимое в ночной темноте облачко пыли, издал громкий скрежещущий крик и отчаянно взмахивая крыльями, полетел вниз, ломая ветви росших в небольшом скверике у дома деревьев. Перезарядив имевшееся у него в наличии оружие, Гуров стал звонить Сан Санычу на его мобильный, но вначале никто долго не брал трубку, а затем далёкий и заспанный голос Каморина без предисловий спросил:

– Ну что там у тебя стряслось, герой, никак побывали визитёры?

– Да, Сан Саныч, прости, что бужу среди ночи, но и впрямь ситуация неординарная. На меня сейчас хотело напасть какое–то крылатое существо, вроде летучей мыши, но величиной со взрослого мужика, а до того та «сиреневая» гражданка, о которой я тебе рассказывал, вломилась прямо через оконное стекло и представляешь, это не взирая на то, что у меня здесь шестой этаж, – торопясь стал рассказывать о только что произошедших с ним событиях Гуров.

– И где же сейчас эти ужасные создания, что не дают спокойно выспаться молодому и подающему большие надежды офицеру милиции? Судя по тому, что ты звонишь мне живой и здоровый, ты сумел с ними разобраться? – усмехнувшись, спросил Каморин.

– Вот ты смеёшься, а мне тут было не до шуток. Если бы знал, что так оно обернётся, то ни за что не согласился бы на это задание. Да к тому же дома чёрт знает, что творится. Вонь несусветная, посреди комнаты какой-то ком похожий на кучу засохшего дерьма. А ещё, что я скажу милиции, которую наверняка кто-нибудь из соседей вызовет – такую я тут развёл канонаду.

– Ну, по поводу милиции можешь не беспокоиться. Покажешь им своё удостоверение, а если этого будет недостаточно, позвонишь мне. Да к тому же, что они могут тебе предъявить? Трупов-то нет. Ну подумаешь, на полу кучка чего-то непонятного, но и её можно выбросить до их приезда, сам посуди – кому нужна куча засохшего дерьма? Вынеси её на помойку – на неё никто и внимания не обратит. Так что, единственно из-за чего они могут к тебе придраться, так это из-за того, что перебудил весь квартал своею пальбой. Но и это тоже не страшно. Скажешь, что, дескать, была перестрелка. Преступник стрелял по твоим окнам с соседней крыши, тем более что у тебя стёкла наверняка выбиты…, – сказал Сан Саныч

– Выбиты…, – подтвердил Гуров.

– Ну вот видишь, как хорошо. Так что тебе, Алёша, не о чем беспокоиться. Ну приедут менты из вашего районного отделения, ну напишут какие-то там бумаги – всё это ерунда. Завтра всё, что надо, мы с ними решим. Им ведь совсем не нужно знать того, чем мы с тобой на самом деле занимаемся. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, бери совок со шваброй и спускай всё, что осталось от этой погани в мусоропровод, кстати, и вони в квартире будет поменьше. Ну всё, отбой, мне и без того скоро уже ехать на полигон. Так что жди меня в Москве завтра часам к одиннадцати, не раньше, а сам чтобы как штык в девять был уже на месте. Я с утра перезвоню, проверю. И чтобы бумаги, что я тебе дал, изучал бы со всей тщательностью, понятно, умник?! – сказал Каморин на прощание и повесил трубку.

назад