ГЛАВА 6
ЧЕГО НЕ ЗНАЛ ЧАРЛЬЗ ДАРВИН
Когда после осмотра машины мы вернулись в мастерскую, Степаныч вывалил на стол из какой–то коробки кучу различных печатей, бланков и формуляров.
– Так, сейчас сделаем тебе на неё доверенность и тачка твоя. Так, где же этот штампик? Ага, вот он, дорогой… – бормотал он себе в бороду, возясь с бумажками. – Доверенность на чьё имя делаем? – спросил он, подняв на меня глаза.
– На Шустова Сергея Ивановича, – ответил я.
– Ну да, как же это я мог позабыть, – усмехнувшись подмигнул мне он.
– Слушай, Степаныч, а меня не «тормознут» с этой твоей доверенностью? – спросил я.
– Ну, других пока что не «тормознули», – резонно возразил Степаныч, – да и ты с какой нынче «ксивой» ходишь? То–то же! А тут какая–то паршивая доверенность!
Получив на руки состряпанные Степанычем бумаги, я отдал ему требуемую сумму и сказал:
– Вообще–то, откровенно говоря, я приехал к тебе не машины покупать, а поговорить о деле.
– Ну, давай поговорим, – сказал Степаныч, – всё сделаем, чего нужно.
– Для начала мне нужны данные на неких Сметанина и Ильяшенко. Мог бы Пашка покопаться в своих базах данных? – спросил я.
– Без проблем, – ответил Степаныч, – пошли в «детскую».
И мы прошли в Пашкину комнату, которую Степаныч называл «детской». Несколько цветных мониторов встретили нас своим мерцанием. А по комнате, отличавшейся от прочих помещений мастерской, идеальным порядком разливалось лёгкое гудение, исходившее от трёх системных блоков прятавшихся под столами.
– Обитель компьютерного гения, – сказал я.
– Да, которого не заставишь лишний раз книжку прочесть, – снова заворчал Степаныч.
– Дядя Андрей, кого Вам надо вычислить? – спросил Пашка, подсаживаясь к одному из мониторов и входя в какую–то программу.
– Лёша, как там зовут этого твоего Сметанина, со вторым его дружком? – спросил я у Лёши.
– Сметанин Пётр Николаевич, заместитель директора по науке, и Ильяшенко Александр Иванович – заместитель по общим вопросам, – ответил Лёша, подвигаясь поближе к сидящему за компьютером Пашке.
– Знавал я нескольких Ильяшенок, – сказал Степаныч, пока Пашка щёлкал клавиатурой, – были там и Александры, и даже двое Ивановичей. Этот твой с какого примерно года? – спросил он пристально вглядывавшегося в экран Лёшу.
– Да лет сорока, сорока пяти будет, а точнее не знаю, – ответил Лёша, не отрывая взгляда от монитора.
– Точно! Можешь, Пашка, и не искать. Это – «Саня Жмеринский». Ещё одна кличка – «Санька Конь». Три ходки в зону. Два вооруженных нападения, грабёж и ещё кое–что по мелочам.
– Ты, деда, как всегда прав! Ильяшенко Александр Иванович, 1959 года рождения. Так… Правильно…Грабёж, ещё один грабёж, нападение на сберегательную кассу в 1992 году, и, между прочим, последняя четвёртая ходка – за изнасилование. Так что, деда, ты этого, стало быть, не знал… – проговорил Пашка, продолжая стучать по клавишам.
– Ну, внучек, всего то ведь и не упомнишь. Да к тому же «растут» ведь люди, – усмехнулся Степаныч.
– Растут, растут, – согласился Пашка, продолжая колдовать с компьютером. – Ага, вот оно! В зоне этого «Коня» «опустили». Тем более что пострадавшая была сестрой его подельника.
– Странно, что только «опустили». За сестру подельника должны были «замочить», – со знанием дела сказал Степаныч. – Кстати, в подельниках у него ходил Косых Виктор Петрович – «Витька Косарь». Неужто это он с его сестрой?…
–Так, Косаря берём на заметку, – сказал я, – он ещё нам пригодится. Кто знает, что там может приключиться, если сведём мы вместе двух старых приятелей. Кстати, где он сейчас?
Пашка снова застучал по клавиатуре и сказал:
– Полгода назад освободился и вышел из колонии строгого режима. Сейчас живёт в Туле, числится бригадиром в автосервисе.
– Значит, «крышует» автосервис, – уточнил Степаныч. – А интересно, знает он, где нынче обитает его «закадычный» дружок?
– Не знает, так мы подскажем. Есть там у него, какие–нибудь телефоны? – спросил я у Пашки.
– Целых три штуки. Один домашний и два служебных, – ответил Пашка.
– Хорошо! А теперь давай ищи Сметанина Петра Николаевича, – сказал я Пашке.
– Есть, конечно, несколько Сметаниных, но всё это не та публика, чтобы перелицеваться в зам. директора, пускай даже и в наше время, – отозвался Степаныч.
– На вашего Сметанина данных нет, – повернулся ко мне Пашка.
– Ну вот видишь, что я говорил, – удовлетворённо буркнул Степаныч.
– Войди в общую базу. Посмотри кто он вообще и откуда? Где родился, учился, женился. Состав семьи, привычки и всё такое. Ну, ты понимаешь, – сказал я Пашке.
– Понимаю, понимаю… Сейчас сделаем, – ответил Пашка и, перейдя ко второму монитору снова принялся колдовать над клавиатурой.
Через некоторое время он повернул ко мне своё несколько обескураженное лицо и сказал:
– Ёлки–палки, и здесь пусто!
– Как же это? Что, его не существует вовсе? – усмехнулся я. – Поищи в закрытых базах.
– Этот Сметанин у вас, случайно, не засекреченный специалист? – спросил я у Лёши, хотя и без того знал, каков будет ответ.
– Побойтесь Бога, Андрей Николаевич! – рассмеялся Лёша.
– Признаться, я так и думал, – сказал я.
– Нет его нигде! – сообщил Пашка, облазивший к тому времени все свои базы данных. – Других Сметаниных навалом, а этого вот, конкретного – Петра Николаевича, нигде нет. Так, будто до работы в институте его и не существовало вовсе. Не родился, не учился, не женился.
– Что же, Лёша, видимо ваш старик Айрапетян был прав в отношении него, – сказал я.
– Выходит, что так, – согласился, Лёша.
– Ну, вы ребята хотя бы намекните по поводу чего это прав был ваш академик – Царство ему Небесное, чтобы мы не стояли тут и не чувствовали себя полными болванами, – сказал Степаныч возмущённо.
– Как же тебе это объяснишь, Степаныч, если не веришь ты ни в Бога, ни в чёрта лысого. А тут, можно сказать, одна чертовщина, да и только, – сказал я.
– Обижаешь ты меня, Андрюха. Я ведь хоть в семинариях и не учился, да зато повидал всякого на своём веку, ты даже и представить себе не можешь, как часто я со всякими «чертями» дело имел. Что же до Бога вашего – ну не люблю я на эту тему антимонии разводить, по мне, что есть он, что нету его – всё равно. Только какое отношение это имеет к тому, что считал там какой–то покойный академик, не пойму? – сказал Степаныч и даже как будто немного рассердился.
– Ладно, не принимай близко к сердцу. Я и не думал тебя обидеть. В отношении же Айрапетяна я и сам пока что ещё не всё пойму, хотя пару раз уже пришлось повидать такое, что не приведи Господь… – сказал я.
– Если хочешь, то я могу и сам тебе и про Айрапетяна, и про всю его прекрасную лабораторию много чего порассказать. А ну–ка, внучек, где там у нас с тобой эта лаборатория «Палеогенетики»? Давай–ка мне её сюда, – сказал он, обращаясь к Пашке и тот послушно снова полез в свои программы.
– Так! – принялся Пашка читать с монитора, – «Айрапетян Георгий Суренович! 1929 года рождения. Место рождения город Тифлис Грузинская ССР. Национальность – армянин. Академик. Действительный член Российской Академии Наук. Доктор наук – цитогенетик...», так, это не интересно, это тоже, сказал Пашка. – Ага, это пошли научные статьи…, звания…, надо же, почётный академик пяти зарубежных академий – вот тебе и «хачик»!… Так, вот оно – «С 1988 года возглавляет лабораторию «Палеогенетики», созданную в том же году ещё решением правительства Союза ССР. Все работы лаборатории ведутся под грифом «совершенно секретно». Результаты работ лаборатории направляются непосредственно в межведомственную комиссию, созданную на базе Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ранее КГБ СССР), Главного Разведывательного управления Министерства обороны Российской Федерации и Службы безопасности Министерства внутренних дел Российской Федерации. Непосредственный контроль над деятельностью комиссии осуществляет лично Президент Российской Федерации»… Это то, что касается организационной стороны дела, – сказал Пашка, – а теперь посмотрим, чем они там занимаются.
– Занимались… – вздохнул Лёша.
– Ну ладно, занимались, – согласился Пашка. – Так так так! Что же мы здесь видим? Ага! Очень интересно! – и он принялся читать вновь, скользя глазами по экрану. – «По данным независимых источников, исследования лаборатории были направлены на создание нового вида оружия массового поражения. В отличие от всех известных видов вооружений, таких как ядерное, химическое и бактериологическое – средство, созданное коллективом названной лаборатории, отличается прямым деструктивным воздействием непосредственно на человеческий генотип, вызывая трансформации как на генном, так и в целом, на соматическом уровне. Механизм воздействия средства, созданного в лаборатории «Палеогенетики» под руководством действительного члена РАН, доктора наук Айрапетяна Г.С., заключается в замене в поражённом организме части человеческого генома неким искусственно созданным генным образованием, блокирующим синтез определённого вида белков и приводящем к утрате организмом свойств, присущих человеку как биологическому виду, а в конечном результате к полной депопуляции подвергшихся воздействию средства, территорий.»… Ни фига себе! Это ты там такой хернёй занимался? – спросил он, обращаясь к Лёше, на что тот лишь пожал плечами.
– Вот, деда, а ты говоришь мне – «книжки читай»! Видишь, до чего довели книжки в общем–то неплохого молодого человека, – кивнул он головой в сторону Лёши, – это же надо до такого додуматься – «утрате организмом свойств, присущих человеку, как биологическому виду». Надо же, даже блевать потянуло…
– Это не совсем так, – попытался было оправдаться Лёша. – То, что Вы сейчас прочли, имеет отношение к ранней фазе нашего исследования. А потом, когда появились первые результаты и перед нами открылась вся та глубина проблем, о существовании которых мы и не подозревали – мы пошли другим путём и вот к чему это нас привело…
– Вот ты бы, сынок, и рассказал нам обо всём, обстоятельно и с толком, – сказал Степаныч, – потому что по поводу этого вашего оружия мы кое–что уже поняли, а вот что это за такие проблемы, из–за которых вам с Андрюхой кто–то готов чуть ли не глотки перегрызть, мы пока что ещё себе не уяснили. Так что давай, не спеша, докладывай, у нас впереди ещё почти что целая ночь. И я думаю скумекаем мы, как вам с Андрюхой из этого дерьма выползти, в которое вы вляпались «пойдя другим путём».
– Слушай, а ведь и впрямь уж ночь на дворе! – сказал я. – А нам ведь отсюда ещё целый час до Кузьминок «пилить».
– Никуда вам отсюда «пилить» не надо. Остаётесь у нас и дело с концом! Вон, места на всех хватит, – сказал Степаныч, – да к тому же ты выпивши, не дай Бог, остановят тебя. Ни к чему им лишний раз под нос твои документы совать.
– Но ты ведь обещал, что доверенность «железная» и что я могу с ней кататься, сколько захочу, – сказал я, желая слегка поддеть Степаныча.
– Ну, мало ли что может быть. Ведь и на «старуху бывает проруха». Так что незачем, как говорится, искушать судьбу, – отвечал Степаныч.
– Действительно, дядя Андрей, я тоже считаю, что вам незачем торопиться. Заезжаете раз в год по обещанию, и сразу же назад… – вступил в разговор Пашка.
– Слыхал – «устами младенца, глаголет истина»! – сказал Степаныч одобрительно, снизу вверх глянув на «младенца». – Так что забудь насчёт своих Кузьминок.
– Может быть действительно останемся, – робко вставил Лёша, – здесь и вправду как–то спокойнее.
– Вот и оставайся, сынок, к нам сюда никакая сволочь не сунется, а если вдруг и надумает, то уж сумеем так встретить, что вовек не забудет, – сказал Степаныч, похлопав Лёшу по плечу. – Но только с тебя причитается – должен будешь рассказать, как оно всё на самом деле есть, а иначе, сам понимаешь… Как там у вас учёных говорят – «неверные посылки приводят к неверным результатам.» То–то же!
– Я готов рассказать всё о чём только сам знаю, вот только как начинаю об этом рассказывать, то обязательно тут же что-нибудь случается и всё заканчивается стрельбой. Такое впечатление, что кто–то не желает, чтобы я и рта раскрыл, и чтобы та загадка, которую на свою голову разгадал Айрапетян, стала бы кому–нибудь в конце концов известной, – сказал Лёша.
– Ну, по поводу стрельбы ты не беспокойся, сюда и мышка не проскочит незамеченной, – усмехнулся Степаныч, и повернувшись к Пашке, сказал: – Давай–ка, внучек, включи «периметр».
– Сейчас включу, – ответил Пашка, и раздвинул дверцы стенного шкафа, за которыми оказался настоящий пульт наблюдения, состоявший из семи экранов. Телекамеры, переключающиеся с обычного режима на режим ночного видения создавали панорамный обзор всего двора, а при нарушении его периметра каким–либо объектом чуть крупнее собаки, автоматически включалось освещение, заливавшее весь двор ярким светом.
– У нас тут, сынок, тоже всё по науке – по военной науке! – сказал Степаныч, показывая Лёше стальные с прорезями ставни, закреплённые с внутренней стороны окон и способные уберечь обитателей сего строения от всяческих нежелательных контактов. – Так что пусть только сунется кто – враз получит в лоб девять граммов.
– А кстати, есть у тебя что-нибудь из серьёзного арсенала? А то у меня кроме ПээМа ничего нет, – спросил я у Степаныча.
– Да сыщется что-нибудь, не отпущу вас с пустыми руками, – ответил Степаныч, усаживаясь в видавшее виды потёртое кресло и приготовившись слушать Лёшу. – Ну, давай начинай, не тушуйся, сынок, – сказал он, махнувши рукою словно дирижёр.
Лёша немного помолчал, так, словно бы раздумывая с чего ему лучше начать, а затем, взъерошив себе волосы, что вполне вероятно помогало ему сосредоточиться, сказал:
– Любое гениальное открытие или выдающееся научное достижение чаще всего возникает из кажущихся на первый взгляд очень простыми, общеизвестных фактов, о которых знает, как правило, любой школьник.
– Точнее, любой «ботаник», – хохотнул Пашка, тут же получивши за это подзатыльник от деда.
– Ну, пускай любой «ботаник», – согласился Лёша, – не в том суть. Главное здесь то, что если кому–то вдруг удаётся связать воедино эти общеизвестные факты, до этого казавшиеся всем простыми совпадениями, не имеющими друг к другу никакого отношения, то получается совершенно неожиданный результат. Что, собственно, и произошло с нами, когда работы в лаборатории уже близились к завершению. Дело в том, что в биологической науке таких не случайных совпадений больше, чем где бы то ни было. Просто так построена вся система обучения, что современные биологи получают, к сожалению, очень однобокое образование, их не учат мыслить критически и поэтому они, в большинстве своём, не видят закономерности в этих совпадениях и просто «кричащих» противоречий, которые лежат в основании фундаментальных теорий, формирующих мировоззрение современных людей…
– Это не «Марксизм–Ленинизм», часом ли? – усмехнулся Степаныч.
– Тоже мне, артисты! Дедушка от внука недалеко ушёл, – сказал я. – Дайте же парню рассказать. Он и так мучается чтобы вам, дурням, всё понятнее объяснить, а вам всё «хаханьки»!
– Что ж, Андрюша, «как известно от осинки, не родятся апельсинки», – сказал Степаныч. – А ты продолжай, продолжай, сынок, не обращай внимания на старого дурака, это я так, не по злобе… – подбодрил он Лёшу.
– Хорошо, попробую продолжать, – обречённо вздохнул Лёша. – Это, к сожалению, Виктор Степанович, не «Марксизм–Ленинизм», а современная теория эволюции, с её постулатом о всесилии естественного отбора как движущей силе эволюции. Такое впечатление, что современные последователи Дарвина просто не видят того вопиющего факта, что хвалёный естественный отбор не в силах заставить ни один живой организм на земле совершить эволюционный скачок. Другими словами, невозможно представить себе ситуацию, когда под влиянием естественного отбора одна группа живых организмов трансформировалась бы в другую. То есть никогда ни одна собака, как бы нам этого не хотелось бы, не превратиться в, скажем, кошку или лошадь…
– Ну почему же, – заёрзал на стуле Пашка, – наш Султашка совсем как лошадь, а жрёт как слон!
– Я понимаю, Паша, что тебе наверняка скучно слушать всё то, о чём я сейчас говорю, но уверяю тебя – это очень важно, – сказал Лёша, не сменяя ровного тона, но по всему видно было, что ему уже стало надоедать Пашкино ёрничанье.
– Ладно, пацаны, вы только не подеритесь, – примирительно сказал Степаныч, – а ты, сынок, не обращай на него внимания. Ведь одно слово – «сила есть ума не надо»!
– В общем, когда пытаешься современным эволюционистам указать хотя бы на этот противоречивый факт, они начинают бормотать что–то о мутациях. В которых ровным счётом ничего не смыслят или совсем не желают обсуждать эти вопросы, потому что это их просто не устраивает, так как и они сами и их теории становятся вдруг никому не нужными. Ведь что ужасно в этой ситуации – всё на самом деле обстоит совершенно не так, как принято считать благодаря тому же Дарвину и его последователям. А ужасно это потому, что на самом деле – ужасно! И вот Айрапетяну, а вместе с ним и всем нам, работавшим в этой лаборатории, удалось узнать всю эту ужасную правду, и от той картины мироздания, которую придумало для себя человечество, она не оставила и камня на камне.
– Слушай, сынок, а ты постарался бы рассказывать всё это и впрямь как-нибудь попроще. А то ей Богу, такое впечатление, что сидишь на каком–нибудь симпозиуме, – сказал Степаныч, и словно бы извиняясь добавил, – только ты не обижайся на меня старика.
– Ладно, постараюсь попроще, – согласился Лёша. – Я не знаю, слышали вы или нет про расшифровку человеческого генома?...
– А как же, конечно слыхали, – кивнув головой для солидности, сказал Степаныч.
– Так вот, с самого начала стало понятно, что с геномом человека что–то обстоит не так, как того ожидали. Когда он наконец был расшифрован, то выяснилось, что в его развитии нет никакой последовательности, а есть один, общий для всех живых организмов, «базовый геном», и как дополнение к нему, маленькая щепотка генов, благодаря которой и различаются все живые существа на Земле. Оказалось, что генотип человека отличается от генотипа дождевого червя всего на каких–то пять процентов, а наиболее обескураживающим сюрпризом явилось то, что самым близким к человеку по составу нуклеотидов существом оказались не человекообразные обезьяны, а гигантский муравьед.
– Во как! – Сказал Степаныч. – Вот живёшь себе, живёшь, а так и не знаешь, кто там к тебе оказывается в родню набивается. Всегда был уверен, что произошёл от обезьяны, радовался, можно сказать сему факту, а тут на тебе – муравьед! Хорошо ещё, что не какой–нибудь там завалященький – а гигантский!
– Вы, Виктор Степанович, можете не огорчаться по поводу муравьеда. Человек действительно произошёл от обезьяны, но совсем не так, как принято было считать до сих пор, – сказал Лёша.
– Ну, слава Богу, ну обрадовал, а то я, честное слово, уж и не знал что думать… – рассмеялся Степаныч, а потом сказал. – Смешной, ей Богу, ты малый…
– Одним словом, когда это стало известно, то Айрапетян высказал предположение, которое и нам, сотрудникам лаборатории, поначалу показалось непонятным, о том, что гены и хромосомы не являются определяющим фактором наследственности, что это всего лишь одна из частей механизма наследования признаков, большая часть которого пока нам не известна, и вполне вероятно вообще лежит за пределами нашего восприятия. Что геном, это просто лишь некий механический набор молекул служащий для запуска программы развития в нужном направлении, а затем уже поэтапно включаются новые «контролирующие программы». И что программы эти могут лежать и вне организма, используя его лишь как субстрат, или же как средство для своей реализации. Таким образом получалось, что главное здесь программа, а организм – нечто вторичное, существующее внутри неё и для неё.
– Реакционное, утопическое и антинаучное воззрение, – усмехаясь, проговорил Степаныч.
– Лёша, Степаныч ведь предупреждал, что не любит разговоров о Господе Боге, – сказал я, – а ты явно клонишь в эту сторону.
– Да ни к чему я не клоню. Всё это, к сожалению, не имеет прямого отношения к нам как к биологическому виду. Хотя человек, более чем кто–либо на этой планете, искусственно созданное существо, – отозвался Лёша. – Просто, когда наконец–то мы увидели, какой трансформации могут подвергать себя дэсы, то поняли, насколько прав был Георгий Суренович. Ведь ОНИ способны перестраивать даже свою физиологическую структуру самым радикальным образом. Превращаясь, по сути дела, в совершенно иной биологический объект, и всё это за счёт одного лишь волевого усилия или же усилия мысли, – сказал Лёша.
– Так, давай–ка, не спеши, сынок! Кого это вы увидели, и кто такие эти «дэсы»? – спросил Степаныч насторожась.
– Это «пришельцы», Степаныч, или «инопланетяне». Зови, как хочешь! Лёша вот называет их «дэсами». Но это, наверное, дело вкуса или привычки. Мне лично плевать, как их там надо правильно называть. Я вот сегодня «замочил» парочку, и ещё «замочу», если потребуется, – сказал я, глянув на вдруг почему–то помрачневшего Степаныча.
– Так так так! Кого это ты сегодня «замочил»? Давай, выкладывай, но только не морочь мне голову, а то она и так уже кругом идёт от всей этой болтовни… – сказал Степаныч, глядя на меня в упор.
– Их, стало быть, и замочил – двух дэсов. Один из них прикидывался моей Вероникой, а другого мы застукали на стоянке. Хотел заминировать мой автомобиль, – ответил я, ещё не понимая произошедшей в Степаныче перемены. – Да не переживай ты так. Это были не люди. Точно тебе говорю. Хотя и вижу, что ты мне не веришь. Думаешь, наверное, что я чокнулся из–за этих последних событий, вот и «мочу» всех без разбора.
– Нет, я-то как раз тебе верю, – сказал Степаныч, – и совсем не думаю, что ты чокнулся. Просто не надо было тебе этого делать, Коростылёв! Что скажешь, внучек? – глянув на внука, спросил он у Пашки.
– Да, Коростылёв! А ведь я предупреждал тебя, сука, чтобы ты не лез в это дело, – заговорил вдруг Пашка каким–то чужим голосом. Голосом хамившего мне вчера вечером по телефону и перерезавшего Татьяне горло негодяя. Он встал во весь свой гигантский рост и тряхнув плечами двинулся ко мне.
– Так значит это ты и есть тот самый поганый «Павлик»? – спросил я, глядя в уже начавшие изменяться его черты.
– Ну что, допрыгался, Коростылёв, а ведь тебя предупреждали! – скрипя и пощёлкивая заговорил Степаныч, вставая с потёртого кресла и подвигаясь ко мне вслед за «внуком». – Говорили тебе, мудила, чтобы был ты «хорошим мальчиком» и вёл себя как полагается? Отдавай лучше сам дневники Айрапетяна, Коростылёв, если хочешь умереть лёгкой смертью, а иначе горько пожалеешь, что вообще на свет появился. Отдавай эти сраные дневники, слышишь, сука! – взвизгнул он, и в его, прямо у меня на глазах, ставших вдруг когтистыми позеленевших лапах, блеснуло остро отточенное лезвие большого ножа.
«Видать и впрямь – допрыгался», – подумал я, глядя на то, как «Павлик» подойдя, заносит надо мною свою могучую руку с зажатым в ней топором. Я инстинктивно сжался в ожидании неминуемого удара понимая, что уже не успею выхватить пистолет из–под плеча, как тут в комнате раздалось два сухих, хлёстких щелчка. Это «ботаник» Лёша уложил их обоих двумя выстрелами из «ПээМа», который, благодарение Богу, я сообразил дать ему накануне несколькими часами раньше.