ГЛАВА 3
В БУНКЕРЕ
Утром я с трудом разлепил глаза, всё тело моё болело и ныло так, как ноет больной зуб, требующий вмешательства дантиста. Притащившись в кухню, я обнаружил, что, к счастью, там ещё оставалось немного растворимого кофе. Поэтому, заварив себе большую кружку, я достал крекеров из своего «сухого пайка», всегда хранившегося в квартире и кое–как позавтракал. Первым делом мне необходимо было обеспечить себя транспортом, связью и новыми документами. В гараже за домом стоял мой старенький «Форд», многие годы служивший мне верой и правдой, в ящике стола лежал запасной «мобильник», который я, недолго думая, поставил заряжаться, там же в столе хранились паспорт и права на машину, на имя Шустова Сергея Ивановича которыми я предусмотрительно и заблаговременно обзавелся.
Покончив с кофе, я оделся, как можно неприметнее, захватил с собой оба «ПээМа» с несколькими запасными обоймами и тремя коробками патронов, кейс с деньгами, новые свои документы и отправился на вылазку. «Фордик», застоявшийся в гараже, завёлся не сразу. Он немного покапризничал, покряхтел, как видно не желая покидать привычного места, и лишь затем зафыркал, затарахтел двигателем и нехотя выполз из гаража на улицу. Усевшись за руль, я дал возможность мотору немного прогреться, а затем, поколесив по окрестным дворам, нашёл отдалённую помойку, куда и выбросил, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания, пакет с окровавленной и заскорузлой своей одеждой. Отъехав от дома на весьма приличное расстояние, я достал из кармана «мобильник» и принялся звонить на Петровку, Женьке Сафронову, которого знал ещё по Афгану. К счастью, он оказался на месте.
– Жень, вруби свой мобильник, – сказал я, зная, что в управлении он обычно отключает свой мобильный телефон, – а то я сейчас не могу говорить по-городскому.
– А, это ты, – обрадовался Женька, и сказал, – давай перезванивай, сейчас врубаю.
Не мешкая, набрал я Женькин номер и стал ждать соединения, но недовольно–назидательный женский голос сообщил мне сначала о том, что «абонент временно недоступен», а затем, как видно смилостивившись, после повторного звонка, соединил с Женькой.
– Жень, у меня «подстава», – сказал я без обиняков, – давай подключайся, дело, думаю, не шуточное.
– Неужто даже тебя хотят на «бабки» развести? – усмехнулся Женька.
– Нет, тут что–то другое – покруче, – ответил я и рассказал ему обо всех произошедших со мною вчера событиях, конечно же не упоминая обо всём том, что довелось мне услыхать от словно бы сквозь землю провалившегося Лёши. Потому что Женька это иначе как «шизофренией» бы не назвал.
– Одним словом, Жень, прозондируй там насчёт моего дела, узнай, чего они там наскребли, кому его поручили, да и вообще, что там есть для меня интересного, – сказал я.
– Ладно, не волнуйся. Перезвони мне где–то после обеда, а ещё лучше к концу дня. Всё, Андрюха, будет нормально. Не в первый ведь раз, – постарался он успокоить меня.
– Я то перезвоню, да вот ты мобильник не отключай, – сказал я.
– Хорошо, с пятнадцати тридцати до шестнадцати мобильник будет включён, но учти, это только ради тебя. Ты ведь знаешь, если его не выключать, то он будет звонить круглые сутки, – согласился Женька.
– О Господи! Да заведи себе второй, и не раздавай номер направо и налево, – сказал я.
– Ты забыл, кажется, Андрюша, что я простой «мент», с простой «ментовской» зарплатой, и второй мобильник мне не по карману. Ну, всё, давай, до связи, – сказал он мне и тут же отключился.
Проехав ещё несколько километров и изменив место расположения, я позвонил к себе в офис. Трубку взяла Вероника.
– Агентство «Коростылёв и партнёры» слушает, – пропела она невинным, ангельским голоском.
– Привет, Вероника, это я. Сегодня меня не будет на месте, да и завтра, наверное, тоже. Так что поскучай пока что там одна без меня, – сказал я.
– Я это уже поняла. С утра приезжал Каморин из убойного отдела, сказал, что вчера вечером, после работы Вы зарезали свою Татьяну. Спрашивал, какие у Вас с ней были в последнее время отношения, – сказала Вероника.
«Так, значит дело моё у Каморина. Это, надо сказать, не так уж плохо», – подумал я, а сам спросил у Вероники:
– Ну, и что же ты рассказала Сан Санычу?
– Что я могла рассказать. Сказала, что жили Вы с ней «душа в душу». Хотя, говоря откровенно, Царство ей конечно небесное, но, в общем–то, туда ей и дорога. Давно было пора! Но, конечно же, не резать, это как–то неэстетично, а так, подсыпать чего–нибудь в стаканчик – и дело с концом, – мрачно пошутила Вероника.
– Да, человеколюбия тебе не занимать, – сказал я ей, спросив на прощание, – а что там известно по поводу вчерашнего моего посетителя, этого странного Лёши, не давал ли часом о себе знать?
– Ну как же, звонила ваша «весёлая» Софья Петровна, сказала, что вчера внук её прибежал к ней весь окровавленный, с двумя, как она сказала «ножевыми ранениями», но судя по тому, что она никуда его не возила, а просто всё залила зелёнкой, я думаю, что там какая-нибудь ерунда – пара царапин и всё. Просила Вас ей сразу же позвонить, как только Вы появитесь, – доложила Вероника.
– Хорошо, я ей позвоню, как только сумею, – заверил я Веронику и на этом прервал разговор.
Поколесив снова по городу и убедившись, что за мной нет «хвоста», я остановился в каком–то заставленном «ракушками» дворе, и лишь тогда позвонил Софье Петровне. Голос у неё был и испуганный и подавленный в одно время.
– Андрюшенька, как хорошо, что Вы позвонили. Лёшенька вчера прибежал весь в крови, изрезанный, и рассказал мне про весь тот ужас, который приключился с ним и с Вами. Я до сих пор поверить не могу в то, что всё это происходит в действительности. А ведь у него при подобных же обстоятельствах погибли почти что все его коллеги, – тут она, вероятно, прослезилась, потому что в трубке послышались всхлипывания.
– Да, к сожалению, Софья Петровна, пока что ничем хорошим порадовать Вас не могу. Но Вы не отчаивайтесь. Я уверен, что сумею во всём разобраться, тем более что сейчас уже дело это касается ещё и меня. А где сейчас Лёша, случайно не у Вас? Мне нужно было бы с ним переговорить, – сказал я.
– Так, погодите секундочку, сейчас вот только разверну бумажку, – ответила она, понизив голос так, словно бы опасалась, как бы её кто не услышал, а затем зашептала мне адрес, по которому мог я отыскать её внука.
– А что, телефона там нет? – спросил я.
– Нет, Лёша сказал, что там что–то вроде какого–то заброшенного завода. Он сейчас там прячется, но он обещал, что Вы легко догадаетесь, как Вам там его отыскать. Там будто бы есть то ли какой–то знак, то ли метка, по которой Вы его сразу же найдете. Ещё он сказал, что будет Вас там дожидаться двое суток, потому что не знает, что с Вами стряслось, и живы Вы вообще–то или же нет, а потом будет каких-нибудь образом пробираться в Академгородок, – сказала Софья Петровна.
– Хорошо, если же он всё же каких-нибудь образом до Вас дозвонится, то передайте ему, чтобы он сидел там тихо и никуда бы не высовывался. Я прямо сейчас еду к нему.
Судя по адресу, продиктованному мне Софьей Петровной, тот заброшенный завод, что предстояло мне найти, должен был находиться в промзоне Южного округа. Я неплохо знал те места и там действительно нынче хватало недостроенных, заброшенных, растерзанных и обанкроченных предприятий на которых, казалось бы совсем недавно, работали тысячи людей, сейчас уже неизвестно куда подевавшихся. Я снова направил свой «Форд» по направлению к Варшавскому шоссе, невольно удивляясь подобному совпадению, и уже, через какие–то полчаса был на месте.
Внушительное строение, к которому я подъехал, оказалось недостроенным заводским корпусом, прячущимся за бесконечно длинным бетонным забором, огораживавшим поросший бурьяном, вперемешку с полынью и лопухами, двор. Остановив машину у зияющей дыры, так и не ставшей заводской проходной, я принялся оглядываться вокруг, надеясь обнаружить ту подсказку, что должна была, по словам Софьи Петровны, помочь мне в поисках её Лёши. И тут меня словно громом поразило – прямо передо мной, на сером заборе было намалёвано красной масляной краской, с тонкой указующей стрелочкой под ним, слово «Ферма», которое, как я понял, не мог написать никто кроме Лёши. Рискуя пропороть шины о бутылочные осколки, устилающие почти всё пространство заросшего сорными травами двора, я поехал, хрустя попадавшим под колёса стеклом, к большой трансформаторной будке, чей кирпичный остов гнилым зубом торчал у дальнего заводского крыла. На уцелевшей створке железной двери, ржавой от времени и проливных дождей, обильно поливавших её во все эти безжалостные к ней годы, той же красной краской было выведено – «Ферма» и стрелка указывала куда–то вниз в землю.
Поставив машину так, чтобы её не было видно с дороги, я вошёл в будку, надеясь обнаружить там хотя бы какие–то следы пребывания в ней Лёши, но кроме изломанных и полуистлевших деревянных ящиков, да кусков проржавевшего кровельного железа, некогда служившего будке крышей, поначалу ничего не нашёл. Однако, в дальнем углу разделённой на несколько секций будки я увидел в бетонном полу ведущую куда–то в подземелье металлическую крышку люка, помеченную красной масляной буквой «Ф». Не долго думая, я дёрнул за ржавое кольцо на крышке, и та на удивление легко поддалась, обнаружив под собой уходящую в глубину ржавую лестницу, чьё окончание терялось где–то в темноте. Осторожно, стараясь не запачкаться, я стал спускаться вниз, отметивши про себя, что по этой лестнице, вероятно, ходили чаще, чем о том можно было подумать вначале, так как центральная часть ржавых её ступеней выглядела разве что не отполированной до блеска. Предусмотрительно загнав патрон в патронник своего «ПээМа», я продолжил спуск, с удивлением подумав о том, что спустился уже на девять лестничных маршей и, умножив эту цифру на три метра, пришёл к заключению, что сейчас я должен находиться на глубине около тридцати метров под землей.
«К чему простой трансформаторной будке такой глубокий, неизвестно куда уходящий, подвал?», – подумал я.
Но вот лестница наконец–то закончилась и я оказался в кромешной темноте в каком–то напоминающем бетонный мешок пространстве. Засветив зажигалку, я сумел разобрать в её неверном, мерцающем свете бетонные стены, бетонный пол, на котором стоял и узкую, тяжёлого металла дверь из тех, которыми оснащают входы в бомбоубежища. Рядом с дверью на стене я разглядел кнопку небольшого звонка и не раздумывая позвонил, услыхав, как он задребезжал и затренькал где–то в отдалении.
«Интересно, какого же размера там помещение, если звонок еле слышен?», – подумал я и стал дожидаться хотя бы какого-нибудь ответа.
С минуты полторы из–за двери не доносилось ни звука, так что я уже начал было сомневаться в том, правильно ли истолковал знаки, оставленные Лёшей, подумав, что слово «Ферма» могло быть тут простым совпадением.
Но вот наконец я различил за дверью чьи–то осторожные шаги и Лёшин срывающийся от волнения голос произнёс:
– Это Вы, Андрей Николаевич?
– Я, Лёша, я! Еле тебя отыскал, открывай, не бойся, – ответил я бедному, охваченному страхом молодому человеку.
– А Вы действительно один? – снова спроси Лёша, и голос его предательски дрогнул.
– Конечно же, один. С кем же мне быть, – успокоил я его слыша, как за дверью загрохотали, загремели засовы, а затем и сама дверь тяжело со скрипом отворилась, и я оказался в длинном сводчатом коридоре, слабо освещённом прячущимися в металлические сетки лампочками.
Увидев меня, Лёша, как мне показалось, с облегчением вздохнул, и торопливо оглядев лестничную площадку, произнес:
– Пойдемте скорее, Андрей Николаевич, пойдемте.
– Слушай, а что это за подземелье? Похоже на бомбоубежище, – сказал я.
– Это и есть бомбоубежище, – ответил Лёша, – здесь собирались построить завод «почтовый ящик» под нашу тематику, а один из выходов замаскировали в той трансформаторной будке наверху. Тут под нами ещё целых пять этажей и про них, как это не покажется Вам странным, практически никто не знает.
– Как это никто не знает? Ведь кто– то строил все эти этажи?… – удивился я.
– Ну, знали мы в нашей лаборатории, знал ещё кое–кто из прежнего руководства института, вот, пожалуй, и всё. Из прежней администрации уже никого не осталось, а о том, что касается моих коллег, Вы знаете… – ответил Лёша.
– Это что же, в вашу лабораторию вы каждый день добирались таким вот образом? – спросил я.
– Нет, конечно же. Тут через сто метров, по ту сторону шоссе, стоит наш головной институт и можно было бы пройти через главный вход, но тогда ОНИ узнают, что в лаборатории кто–то есть, а тогда уж мне и вправду конец. Итак, меня вчера тоже, чуть было, не прирезали, – сказал Лёша, и задрав майку показал мне длинный порез на животе, больше похожий на глубокую, залитую зелёнкой царапину. – Ещё один такой же на спине, – сказал он, махнув рукой.
– Кто же это такие – «ОНИ», перебившие всю вашу лабораторию, да и до нас с тобой уже почти что добравшиеся? – спросил я, на что Лёша мне ответил:
– Сейчас придём на место, и я Вам всё расскажу. А так, на бегу, или не поверите, или же не поймёте.
Бункер, в который мы попали через несколько минут, по словам Лёши, находился непосредственно под самой лабораторией и сообщался с ней длинным потайным коридором, вход в который был замаскирован под обычный книжный шкаф. Так что сюда вряд ли мог наведаться кто–либо посторонний, чьё присутствие здесь сочли бы нежелательным. Всё помещение бункера состояло из десяти больших комнат со своим автономным освещением, канализацией и водоснабжением, и здесь, судя по всему, при желании можно было бы продержаться довольно долго. Комнаты эти плотно заставлены были разнообразным оборудованием совершенно мне непонятным и незнакомым, так как здесь, по словам Лёши, в последние несколько лет и проводились все основные исследования по их тематике. Новая администрация института не только не догадывалась о существовании этого бункера, но не была до конца и в курсе тех результатов, которых добился коллектив лаборатории. Её интересовал один лишь «чёрный нал», которым она набивала себе карманы, сдавая в аренду институтские площади. После смены прежнего режима на новый было приостановлено не только строительство завода, в подземелье которого мы сейчас находились, но практически прекращено и финансирование работ и самой лаборатории.
– Они сказали, что мы якобы занимаемся чистой наукой и что до практического применения наших исследований ещё далеко, а у страны существуют иные потребности и приоритеты. Одним словом – козлы! Если бы они только знали то, чего мы достигли. Козлы! Козлы! – зло, блеснув из–за толстых линз глазами, выругался Лёша.
– Ладно, ты обещал мне всё рассказать, когда мы дойдём до места. Сейчас мы, думаю, уже на месте, а я как не понимал ничего из того, что вокруг меня творится, так до сих пор ничего понять и не могу, кроме того, что какие–то «козлы» лишили вас финансирования, – сказал я.
– Да, простите, Андрей Николаевич. Я, конечно же, попытаюсь Вам всё объяснить, хотя и знаю, что Вам будет нелегко принять всё, что я Вам сейчас расскажу, на веру.
– А не надо, чтобы я принимал всё на веру. Ты ведь ученый, Лёша. Вот и сделай так, чтобы я убедился в том, что всё это не блеф и не мистификация. И больше от тебя ничего не требуется, – сказал я.
– Хорошо, я постараюсь, – сказал Лёша и призадумался. – Помните, вчера я говорил Вам о том, что мы все, практически всё население Земли, это просто–напросто поголовье, и что нас разводят здесь, словно скот на ферме?
– Ещё бы не запомнить такого, – сказал я. – Даже если это и бред, Лёша, то уверяю тебя, бред весьма запоминающийся.
– Но эти выводы, к которым мы пришли сравнительно недавно, как раз и явились тем самым побочным продуктом наших исследований, о котором я Вам уже говорил. Это крайне важный результат, хотя бы и потому, что он переворачивает с ног на голову весь привычный для нас – людей, порядок вещей, да и вообще весь миропорядок. Всё летит к чёрту – вся антропология, всё эволюционное учение, многие положения современной генетики и, к сожалению, даже религиозные догмы, хотя тут надо признать, что книга «Бытия» прямо говорит о сотворённости всего живого, а самое главное о сотворённости человека.
– Ну хорошо, и какое всё это имеет отношение к отрезанной голове несчастной женщины, которая, да простит меня Господь, не то что не читала книги «Бытия», она вообще ничего кроме модных журналов никогда не читала.
– Я думаю, что этому есть объяснение, – сказал Лёша, – просто так уж сложилось, что Вы оказались удобной фигурой для того, чтобы повесить на Вас всё, что случилось с моими коллегами. Ведь, к сожалению, в этом деле уже не одна отрезанная голова, – сказал Лёша.
– Лёша, Лёша, о чём ты говоришь? Мы с тобой до вчерашнего дня даже не были знакомы, а ты мне хочешь сказать, что кто–то выбрал меня «козлом отпущения» в том преступлении, которое произошло задолго до первой нашей встречи?
– Андрей Николаевич, к сожалению, это, скорее всего, именно так. Дело в том, что ОНИ видят события не так, как мы. Для них время течёт совсем иначе, нежели чем для нас. И то, что произошло для нас с вами вчера, для них уже давно случилось. Для них заглянуть в будущее то же, что для нас заглянуть, например, в соседнюю комнату, а затем снова вернуться назад, но уже зная о том, что произошло в соседнем помещении, – сказал Лёша.
– Извини меня, Лёша, но, откровенно говоря, всё это, по–моему, какая–то заумь. Потому что отрезанным головам обычно отыскиваются совершенно другие объяснения, – сказал я.
– Хорошо, так мы с Вами никогда не продвинемся вперёд, – ответил Лёша, – ведь для того, чтобы Вам стало понятным то, о чём я говорю, мне нужно рассказать Вам всё по порядку.
– Ладно, давай пока что мы с тобой опустим все эти истории про ферму и поголовье и поговорим о том, чем вы всё же занимались в своей лаборатории таким, что кто–то решил перебить вас всех до одного, словно кроликов? Мне ведь действительно необходимо во всём этом разобраться, – сказал я.
– Занимались то мы здесь, как я Вам уже говорил – «генетическим оружием», да только резать всех нас «как кроликов» начали не из–за него, – ответил Лёша, – хотя неудивительно было бы, если и из–за него тоже. Потому что средство, разработанное нами в сотни, если не в тысячи раз дешевле любых других видов оружия массового поражения. На такую страну, как США его потребуется всего около пятидесяти килограммов, для Китая, конечно же, нужна «порция» побольше, но и это тоже не какие–то астрономические цифры – так килограммов сто, от силы – сто двадцать. Причём тут не нужны ракеты, либо какие–то другие сложные средства доставки. Положил его в обычный чемоданчик и поехал себе поездом туда, куда тебе нужно. А через какие–то две недели, или же, в крайнем случае, месяц, с населением «обработанных» территорий начинают происходить странные вещи. Меняется структура их генома, происходит его расщепление и блокирование нужных нам нуклеотидов, и в скором времени человеческий генотип превращается в генотип животного.
– Ну хорошо, а с людьми на этих «обработанных», как ты их назвал, территориях, что же происходит, они что умирают что ли? – спросил я.
– Нет, не умирают, зачем им умирать, ведь это сравнительно гуманное оружие. Эффект, производимый им, рассчитан на то, чтобы служить фактором, способным удержать противника от возможной агрессии, – ответил Лёша.
– Значит, говоришь – «эффект»? И в чём же состоит этот «гуманный» эффект, который способен заставить противника наложить в штаны так, что он даже и помыслить не сможет об агрессии? – спросил я, и мне всё больше начинало казаться, что Лёша попросту морочит мне голову.
– Эффект в том, что подвергшийся трансформации геном провоцирует синтез новых ранее чуждых человеческому организму белков, и за счёт этого возникают так называемые «химерные организмы». Иными словами, человеческая особь постепенно превращается во что–то совсем иное… – говорил Лёша, но я перебил его:
– Ты хочешь сказать, что таким образом человека можно вот так просто превратить в животное?
– Ну, начнём с того, что это совсем не просто, да и сама трансформация тоже процесс непростой и довольно неприятный – повышается до критической температура, новый белок провоцирует отторжение тканей так, что кажется, будто организм рассыпается прямо на глазах. Зрелище, должен Вам заметить, отвратительное, но в конечном итоге всё заканчивается полным перерождением организма, вот почему я и говорю, что это оружие относительно гуманное – оно хотя бы в такой форме, но способно большинству индивидов сохранить жизнь.
– Как я понимаю, вы, собственно, здесь и занимались подобными трансформациями и, коли уж ты говоришь мне, что зрелище это довольно отвратительное, то, стало быть, видел подобные опыты не раз. Так ведь? – спросил я.
– Вас интересует, проводились ли опыты на людях? – спросил Лёша и не дожидаясь ответа, сказал: – Да, проводились. Это были пожизненно осуждённые за всякие гнусные и отвратительные преступления. Все они выступили в качестве добровольцев, им, вероятно, казалось, что может быть, хотя бы таким образом они заслужат отпущения страшных своих грехов.
– Ужас да и только, чем вы тут занимались! Может быть это кто–нибудь из их родни решил вам всем отомстить за подобные издевательства, ты не задумывался об этом? – спросил я у Лёши.
– Такое могло бы случиться, но в данном случае я просто знаю, что это не родственники, – ответил мне он.
– Да, замечательная ситуация! И кто же придумал всё то, о чём я сейчас услышал – про все эти трансформации, про «генетическое оружие»? Кто, если можно так выразиться – главный чокнутый в этом дурдоме? – спросил я.
– Наш научный руководитель – Айрапетян Георгий Суренович. Гениальный учёный! Но и его тоже убили на прошлой неделе.
– Значит, говоришь, Айрапетян, – сказал я, – надо же, а ведь говорят, что все неприятности только от одних евреев. И тоже, говоришь, убили беднягу?
– Представьте себе. И тоже, в точности такая же, как и у Вас дома, картина – отрезанная голова и два стакана из–под крови, так будто бы кто–то выпивал и закусывал, после убийства, – сказал Лёша.
– Меня несколько удивляет одно – то, откуда ты знаешь все эти подробности обо всех произошедших в вашей лаборатории убийствах, – сказал я, пристально глядя на Лёшу.
– Про Айрапетяна знаю от его дочери, она сейчас под следствием, потому что на одном из стаканов якобы обнаружили её отпечатки. Я Вас уверяю, Андрей Николаевич, что у Вас в квартире на стаканах будут отпечатки Ваши – я в этом даже не сомневаюсь. Потому что во всех пяти случаях именно так и происходило. У меня вообще сложилось мнение, что кто–то хочет, чтобы следствие подумало, будто происходящее в нашей лаборатории связано с какими–то кровавыми обрядами. Что тут действует некая секта, связанная с обрядами каннибализма, а несчастные сотрудники нашей лаборатории то ли её члены, то ли жертвы. На роль же главного злодея ОНИ выбрали именно Вас, помяните моё слово, – сказал Лёша и для пущей убедительности кивнул головой.
– Кто это – «ОНИ», и почему именно меня? – спросил я, слегка ухмыльнувшись.
– ОНИ – это ОНИ – наши с вами создатели и хозяева, их ещё называют «пришельцами» и «инопланетянами». Хотя это верно только отчасти. Айрапетян называл их «Десмодами», это название семейства летучих мышей, к которому относятся и наши рукокрылые вампиры. Но и это тоже не точно. Они не имеют к летучим мышам прямого отношения, у них больше общего с насекомыми, хотя и у них есть и крылатые формы. Здесь дело в том, что у НИХ с вампирами сходный способ питания, вот мы для удобства и называли их между собой так, а вернее, для краткости «дэсами». Выбрали же они Вас, Андрей Николаевич, потому что знают про Вас что–то такое, чего пока что Вы и сами о себе не знаете, – сказал Лёша, но тут в подземелье затренькал, задребезжал надтреснутым голоском звонок и Лёша, в мгновение ока побледнев, чуть ли не подскочил со стула, на котором сидел.
– Вы закрывали люк, когда сюда спускались? – спросил он меня.
– Нет, не закрывал, – ответил я, пожав плечами.
– Так! Немедленно собираемся. Десы уже у входа! – сказал Лёша, которого и вправду колотило точно в ознобе.
– Ох ты Господи! Да что это за бред! Какие ещё ОНИ, какие там дэсы, хватит морочить голову мне и себе! – вспылил я, потому что мне, честно говоря, надоела вся эта игра в таинственность.
– Я уверен, что Вы их сейчас увидите и дай то Бог, чтобы это было не последнее, что Вам предстоит увидеть в Вашей жизни! – чуть ли не кричал Лёша, торопливо и судорожно распихивая что–то по карманам пиджака. – Вот, держите эти бумаги, – сказал он, протягивая мне перевязанную стопку общих тетрадей и кипу каких–то распечаток. – Это дневники Айрапетяна и материалы наших исследований. Он единственный из нас, кому удалось побывать на той стороне и вернуться, – сказал Лёша, двигаясь точно в горячке, и мы, не теряя больше ни на что времени, поспешили к выходу.
– У вас есть хотя бы какое–нибудь оружие? – спросил он меня с надеждой.
– Есть, не волнуйся. Пистолет Макарова устроит? – сказал я.
– Тогда взведите курок и держите его наготове, – сказал Лёша, которого всё сильнее била нервная дрожь.
– Так, Лёша, давай–ка прекращай психовать, это совершенно ни к чему. И к тому же в «ПээМе» не нужно взводить курок, – ответил я, начиная сердиться.
– Ладно, я больше не психую, не психую, – словно бы принялся уговаривать себя Лёша, – я лучше возьму с собой вот это, – сказал он, беря в руки увесистый обрезок водопроводной трубы, валявшийся у стены длинного плохо освещённого коридора.
– Отличная вещь, особенно если уметь ею правильно пользоваться, – сказал я шёпотом, потому что мы с Лёшей были уже у тяжёлой железной двери, за которой и находилась лестница, ведущая наверх, к люку.
– Там кто–то есть, – шепнул мне Лёша, – я точно знаю, что там кто–то есть.
И действительно, словно бы в подтверждение его слов из–за двери послышались вдруг дробные, щёлкающие звуки, напоминающие голоса перекликающихся галок, а затем их сменили шуршание, шорохи и скрежет так, словно бы по металлической поверхности двери кто–то неизвестный, принялся водить грубой, наждачной бумагой.
–Это дэс. Сканирует помещение, – шепнул Лёша, – слышите щелчки? Это у них в башке эхолокатор, как у летучих мышей, или дельфинов. Могут видеть и сквозь стены, и в темноте.
– Значит, он сейчас видит нас? – тоже шёпотом спросил я.
– Надеюсь, что нет. Дверь и стены очень толстые. Да, кстати, если будете стрелять, то цельтесь лучше в голову. У них там центральный нервный узел. Если сразу не сдохнет, то уж двигаться не сможет наверняка.
– А ещё куда можно стрелять? Есть у них ещё какие–нибудь уязвимые места? – спросил я, всё ещё не веря в происходящее.
– Есть ещё два нервных узла – один в груди, а другой в районе крестца. Считайте, что у них три мозга. Тот, что в голове, управляет вегетативной нервной системой, всеми движениями и эхолокацией. Второй, в грудном отделе, это эмоциональный центр, а третий в крестце – там у них сознание, мышление, память…, – сказал Лёша.
– Значит, думают они задницей. Стало быть, у нас есть преимущество, – решил пошутить я.
– Хотелось бы надеяться, – вздохнул Лёша.
– Боишься? – спроси я у Лёши.
– Боюсь! – ответил он. И вправду у него зуб на зуб не попадал.
– Ладно, теперь уж бояться поздно. Теперь будем думать, как вылезать из этой ситуации, – попробовал успокоить его я.
– А если не выйдет?.. – дрожа прошептал Лёша.
– Если всё сделаем правильно – выйдет. Ты только делай всё по моей команде. Дверь здесь открывается вовнутрь, поэтому, когда будешь приоткрывать дверь, станешь так, чтобы очутиться между ней и стеной – она тебя прикроет в первые секунды. И не забывай про свою трубу, если сможешь, то дай тому, кто сунется по башке – дело будет, – сказал я, вытаскивая из–за пояса пистолет и занимая позицию на полу, метрах в пяти от двери.
Переложив в боковой карман куртки две запасные обоймы так, чтобы они обе были под рукой, я шёпотом скомандовал:
– Начали! – и Лёша дрожащими руками принялся отворять засовы.
– Только Вы не удивляйтесь ничему, а просто сразу же стреляйте, – прошептал Лёша и понемногу начал приоткрывать тяжёлую дверь, не забывая моих наставлений, и пытаясь укрыться за её металлической поверхностью.
И тут я увидел, как в образовавшуюся узкую щель просунулась чья–то когтистая лапа, покрытая зеленовато–серой, морщинистой кожей, пытаясь расширить образовавшийся проём. Судя по всему тот, кто находился сейчас в тамбуре за дверью, должен был обладать недюжинной силой, потому–что тяжёлая дверь широко распахнулась под его напором и в скудно освещённый коридор ворвалось существо, словно бы явившееся сюда из дурных сновидений, или с картинок в бульварных журналах, на которых изображают ужасных «зелёных человечков». Существо это ростом около полутора метров, всё сплошь покрытое уже упомянутой мною зеленовато–серой кожей, вереща и пощёлкивая, уставилось на меня своими огромными чёрными глазами в которых, словно бы мерцая, вспыхивали красные огоньки и я ощутил, как тело моё начало сводить точно судорогой, а в голове, взявшись будто бы ниоткуда, пронеслись его мысли и чувства, адресованные мне и полные нескрываемого, уничтожающего меня презрения, от которого у меня даже защемило сердце.
Не дожидаясь того, пока всё тело моё оцепенеет от судорог и конвульсий, вызываемых его стрекотанием, я вскинул пистолет и выстрелил несколько раз кряду ему в голову. На бетонные стены коридора словно бы плеснули тягучей бурой жидкостью. Один из его чёрных пылающих ко мне ненавистью и презрением глаз лопнул с отвратительным, чмокающим звуком, и, дёрнув изрешечённой пулями головой, существо, сделав по направлению ко мне пару неверных шагов, обмякло и повалилось на пыльный, бетонный пол. Поднявшись, я подошёл поближе – удостовериться в том, что оно мертво, и чуть было не лишился дара речи. Передо мной, в луже чёрной крови лежал труп моей красавицы Вероники.