ГЛАВА 5
ВРЕМЕННОЕ ПРИСТАНИЩЕ
Над лесом стоял столб чёрного дыма. Это догорал мой старенький многострадальный автомобиль, многие годы служивший мне верой и правдой. Глядя на дым, уходящий в голубое, по-летнему яркое небо, я ощутил некое чувство, похожее на угрызение совести, вызванное, наверное, тем, что я так просто и без колебаний предал его сожжению.
– Какие будут соображения, Андрей Николаевич? – спросил у меня Лёша, тоже поглядывая в сторону дыма.
– Соображения будут простые, – ответил я, – вначале решим наши самые насущные на данный момент проблемы, а затем позаботимся об остальном. Для нас сейчас важнее всего это – крыша над головой и автомобиль, – сказал я, – есть у тебя на сей счет какие–нибудь идеи?
– Машины у меня нет, а на квартиру к себе я возвращаться боюсь. Меня там и так уже чуть было не прирезали. Разве что к бабушке? – предложил он.
– Нет, это совсем не годится! Не хватало нам ещё и Софью Петровну в это дело втягивать. Думаю, что она и без того не в безопасности, да к тому же, не стоит решать нам свои проблемы за счёт пожилой женщины. Паспорт у тебя с собой? – спросил я.
– С собой, – ответил Лёша.
– Ну, вот и хорошо! Считай, полдела уже сделано, – сказал ему я и подмигнул.
Немного «поголосовав» у дороги, мы остановили машину, и я назвал адрес одной из контор, в которой и в самом деле занимались недвижимостью, а не обманом доверчивых провинциалов. Хотя движение и было оживлённым, всё же минут через сорок пять мы прибыли на место, и как оказалось, как раз вовремя – обед в конторе только что закончился и нас встретила весьма и весьма полная молодая женщина–менеджер с осеняющей её лицо довольной улыбкой, которая, как я догадывался, имела отношение не к нашему появлению, а скорее к тому сытному обеду, что мирно переваривал сейчас её желудок.
– Милости просим, милости просим! Проходите, присаживайтесь, – заголосила радостно толстуха так, словно бы вдруг, наконец, увидала долгожданных и любимых родственников, а не наши с Лёшей физиономии. – Чем можем быть вам полезны? Вы хотели бы сдать площадь или снять? – спросила она, вытаскивая из стола кипу бумаг, которую тут же стала раскладывать перед собою в одной лишь ей известной последовательности, а затем, включивши для вящей убедительности компьютер и сбросив с монитора вылезший на экран «Преферанс», воззрилась на нас прозрачными, навыкате, глазами.
– Нам нужна квартира, где–нибудь в тихом районе, так, чтобы там были все удобства, ну, и какая-нибудь мебелишка, – сказал я.
– Очень хорошо! – сказала толстуха, а потом затараторила резким и противным голосом, каким обычно выкликают торговки на южных рынках своих клиентов, расхваливая скороговоркой свой товар. – Так! Район, телефон, этажность, удалённость от метро, тип дома, инфраструктура? – тараторила она, ей вероятно казалось, что ведя с клиентами беседу подобным образом она демонстрирует им так свой высочайший профессионализм.
– Без разницы, – ответил я, – только бы это был не откровенный «бомжатник».
– Есть такая квартира, – сказала она, сделав вид, что на минуту задумалась. – Это как раз то, что вам нужно. В Кузьминках, две комнаты. Хозяйка – старушка, бывшая учительница. Правда, это «хрущёвка», пятый этаж, но очень, очень приличная. Телевизор, мебель, телефон, даже ковры, – сказала она и, посмотрев на меня, часто часто замигала глазками, как бы подчёркивая этим свою необыкновенную искренность.
– Ну что, Лёша, как ты насчёт пятого этажа? Отстреляемся, если что? – спросил я улыбнувшись.
– Отстреляемся! Патронов бы хватило, – отвечал Лёша мне в тон.
– Ох, мужчины! Вы такие шутники, – сказала толстуха. – Ну так что, будете смотреть квартиру или нет?
– Можно и посмотреть, но только у нас одно условие – заселяемся сегодня же, – сказал я.
– Да ради Бога! Тоже мне условие. Сейчас подпишем договор, заплатите задаток и поезжайте с нашим курьером, заселяйтесь себе на здоровье. Я сейчас бабуле позвоню, скажу, чтобы она вас ждала.
– А оплату Вам или «бабуле»? – спросил я у неё.
– Так, мужчина, повторяю! Заплатите задаток мне, сейчас. Если въезжаете в квартиру – оплату за месяц проживания, конечно же за вычетом задатка, передаёте курьеру. Остальные
расчёты с бабулей. Она сама знает, что там дальше, – сказала толстуха, несколько удивлённая моей несообразительностью.
Итак, с квартирой вопрос у нас разрешился довольно просто. Мы поехали в Кузьминки и без проволочек вселились на предложенную нам толстухой площадь. И квартира, и «бабуля» вполне нас устроили. Правда, хозяйку несколько смутило отсутствие у нас вещей, но мы успокоили её, заверив в том, что вещи свои перевезём попозже, расплатились с ней и с курьером, и, получив ключ от входной двери, распрощались с хозяйкой до следующего месяца.
– Так, Лёша, сейчас мы с тобой должны будем сделать несколько неотложных дел. Во–первых: сменить личинку у замка на двери, во–вторых: купить тебе мобильный с каких-нибудь приличным тарифом для того, чтобы ты никогда не подходил бы вот к этому аппарату, – сказал я, для пущей верности выдирая из розетки шнур стоявшего на тумбочке красного с треснувшим корпусом телефона, – и главное, решить нашу проблему с транспортом. Но сначала мне необходимо кое–куда дозвониться, – сказал я, и достав из кармана мобильник, снова позвонил на Петровку Сафронову. На этот раз он, к счастью, оказался на месте.
– Слушай, прости старик! – сказал он. – Вызывали на ковёр. Но по твоему делу я, что мог, разузнал. Оно у Каморина Сан Саныча, ты ведь тоже его неплохо знаешь. Он отличный мужик. Рассказал мне что мог. Говорит, что подобный случай у него за последнюю неделю уже шестой. Все их объединили в одно производство и передали ему. Твои отпечатки там везде, что, в общем то и не удивительно, ведь это твоя квартира. Плохо только то, что их обнаружили и на рукоятке кухонного ножа, которым…, ну это самое…, ты понимаешь, и на одном стакане из–под крови. Каморин говорит, понятно, что их насажали, когда ты без памяти лежал. Дешёвый приёмчик. Но самое интересное, что есть там ещё несколько довольно странных отпечатков, которые кто–то словно бы пытался затереть и уничтожить, а главное, что отпечатки эти вроде бы и не человеческие. Каморин даже спросил меня, не держал ли ты дома большую обезьяну, я, конечно, сказал, что – нет. Но самое интересное с этими отпечатками в том, что они в ограниченном количестве, но попадаются во всех из шести случаев. Что это такое пока непонятно, но будут разбираться, – закончил Женька свой отчёт и сказал: – Сан Саныч, кстати, очень просил тебе передать, чтобы ты нашёл время и позвонил ему. Он говорит, что тебе совершенно нечего опасаться, он знает, что ты ни в чём не виноват, и готов встретиться с тобой, где тебе только будет удобно. Просил также тебе сказать, что он очень интересуется проблемами «палеогенетики», в которых ты, по его мнению, неплохо разбираешься, и может быть, вы сумеете быть друг другу очень полезны. Я, конечно же, не понял, что он имел в виду. Но ты, мне кажется – поймёшь.
– Жень, спасибо тебе огромное! Я теперь твой должник до гробовой доски! – сказал я.
– Да ладно тебе! Как-нибудь пивка попьём и будем квиты, – сказал Женька. – А ты, смотри, не пропадай. Если будет что-нибудь серьёзное, сразу звони.
– Ладно, куда, я денусь? Сразу же позвоню, – ответил я.
«Итак, стало быть, Каморин тоже знает что–то про работы, которые велись в лаборатории Айрапетяна. Иначе зачем ему было упоминать в разговоре с Женькой о «палеогенетике». Может быть, мне и вправду позвонить ему?», – подумал я.
– Слушай, Лёша, скажи, пожалуйста, а кто, какое ведомство курировало ваши работы, или, может быть, в последнее время это была одна лишь самодеятельность, которую вы вели в бункере? – спросил я у растянувшегося на диване Леши.
– Когда в институте сменилось руководство, то Айрапетян сразу же перевёл всю работу в бункер. Он был просто уверен, что в администрации есть дэсы. Георгий Суренович говорил, что заместитель директора по науке Сметанин – дэс, действительно он премерзкий тип, как и его ближайший дружок, завхоз Ильяшенко. Эти двое совали нос во всё, что ни происходило в институте. Вот поэтому мы и просидели последнюю пару лет в бункере.
– Хорошо, пусть так, но директор института, даже по своему статусу, должен знать обо всём, что происходит в институте. Он получает отчёты обо всех проводящихся в его организации работах, и сам потом отчитывается о них перед вышестоящими инстанциями. Институту ведь необходимо финансирование…
– В годовых отчётах для администрации мы писали всякую ерунду, а информацией в отношении подлинной работы, которой мы занимались, Айрапетян делился очень дозированно. Был какой–то канал, по которому она поступала наверх, но и то, я уверен, там тоже, наверняка, знали не всё. Что же касается директора, то он просто – дурак. Деревенская рожа. Работал руководителем отдела здравоохранения в С–кой области. Десять лет складывал зарплату всех медработников в свой карман, а потом решил заделаться столичным жителем. Ему по-быстрому состряпали какое–то липовое звание, он подмазал кого надо то ли в Академии, то ли в Департаменте по Науке и очутился у нас. Но на самом деле всем в институте заправляла эта парочка – Сметанин и Ильяшенко. Хорошо, что никто из них ничего не знал о бункере. Он даже не обозначен ни на одном из институтских планов. Мы все при приёме на работу давали подписку о неразглашении информации по тематике работ лаборатории, её структуре, и месторасположении, как там было сказано, «резервных объектов», имелся в виду как раз наш бункер. Так что об истинном положении вещей знал крайне ограниченный круг лиц.
– Ну а из прежнего руководства кто–то ведь знал о том, чем на самом деле занималась ваша лаборатория? – спросил я.
– Конечно, прежний директор был в курсе наших работ. С ним Айрапетян работал напрямую, но он погиб в автокатастрофе, при довольно странных обстоятельствах, кстати, тоже два года назад. Думаю, что наши результаты поступали куда–то в ФСБ, но точнее сказать не могу. Об этом наверняка знал только Айрапетян.
– Понимаешь, какое тут дело, – сказал я, – мне только что выдали довольно интересную информацию в отношении всех этих шести убийств. Оказывается, что эти твари нет–нет, а оставляют после себя кое–какие следы. Каждый раз на месте преступления находили несколько странных отпечатков. Так что и они не безупречны, и они допускают ошибки, а стало быть, с ними можно бороться.
– Да никто и не говорит, что они безупречны, просто у них по сравнению с нами имеется целый ряд физиологических преимуществ, но и их можно загнать в угол, хотя они и намного умнее нас, – ответил Лёша.
– И намного умнее? – спросил я.
– Приблизительно настолько, насколько человек умнее обезьяны, – ответил Лёша.
– Ну, тогда это не беда! – усмехнулся я. – Мне столько в жизни попадалось дураков, по сравнению с которыми любая обезьяна выглядела гением, что и не счесть.
– Вы знаете, Андрей Николаевич, мне тоже, – сказал Лёша, и мы с ним рассмеялись, наверное, впервые за последние сутки.
Новую личинку для замка мы приобрели недалеко от метро – в киоске, торговавшем всякими хозяйственными мелочами. Так же легко решился и вопрос с мобильным телефоном, который мы, недолго думая, купили в первом же попавшемся нам салоне сотовой связи.
– Звони скорее Софье Петровне! Она наверняка уже извелась вся там по тебе. Так что не мучай свою бабушку, прояви ответственность и сознательность, свойственные взрослому человеку! – пошутил я, и протянул Лёше его новенький мобильник.
Конечно же я угадал. Софья Петровна была уже сама не своя. Вероятно, во время разговора она плакала в трубку, потому что Лёша виноватым голосом повторял одно и тоже.
– Ладно, ба! Не плачь, ты слышишь, ба! Да всё будет нормально, всё скоро закончится, успокойся, бабуль! – говорил Лёша, и у него у самого наворачивались слёзы на глаза. – Ладно, ладно, я всё понял, не нервничай понапрасну, я тебе скоро снова перезвоню… А ты сходи в церковь, поставь свечку и всё будет хорошо… Точно тебе говорю. Вот увидишь… Хорошо, в Академгородок я обязательно позвоню. Да! Всё, целую тебя, – сказал он на прощание и спрятал трубку.
– Знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем? Заедем в одно местечко, навестим хороших людей. Там, кстати, может быть решим вопрос в отношении колёс, да и вообще тебе интересно будет с ними познакомиться, – сказал я и мы, поймав машину, направились в сторону Сокольников, где в глухом уголке за парком, на одном из Лучевых просеков приютилась неприметная мастерская. На фанерной вывеске, приколоченной к высокому забору, от руки было намалевано косыми буквами – «Ремонт карбюраторов. Электрика». Вот там–то и обретались те самые «хорошие люди», с которыми пообещал я познакомить Лёшу.
Дорогой он рассказал мне, что ему снова звонили из Академгородка и просили срочно с ними связаться.
– Бабушка говорит, что у них там вроде бы произошло что–то из ряду вон выходящее, а они не могут ни до кого из нашей лаборатории дозвониться, – сказал Лёша.
– Что ж, не мудрено, – сказал я и спросил: – Скажи, а у тебя есть телефоны этих твоих Сметанина и Ильяшенко? Я думаю, нам надо будет обязательно с ними встретиться.
– Телефоны этих двух мерзавцев я помню наизусть, – ответил Лёша мрачнея.
– Ну вот и отлично. Скоро мы ими воспользуемся. А ты пока что не вешай носа, «академик», всё утрясется, всё будет нормально, – успокоил я его.
На город уже опускались сумерки, когда подъехали мы, наконец, к крашенным зелёной краской металлическим воротам и на наш долгий, настойчивый гудок, залаял хрипло и забился на цепи огромный кавказец Султан, размером разве что не с небольшого медведя. Кто–то, подойдя на лай собаки к воротам, глянул в квадратный смотровой глазок, и я, выйдя из машины, крикнул:
– Эй! Степаныч, открывай! Что ты точно неродной какой!
– Да я думал это кто чужой, а это свои, – отвечал Степаныч, отворяя ворота и пряча улыбку в седой, окладистой своей бороде, обрамлявшей румяное, точно бы налитое здоровьем лицо.
– Свои, свои! – сказал я, отпуская машину. – Вот привёз к тебе хорошего парня познакомиться. Ты не смотри, что он «ботаник», он ничего – многим может дать прикурить.
– Ну, заходите, коли так. А чего это ты Андрюха сегодня не на своей, сломалась что ли? – спросил Степаныч впуская нас во двор.
– Нет, не сломалась, там кое–что похлеще, потом расскажу. А ты что, сегодня один трудишься? – спросил я.
– Да нет! Пашка сейчас придёт. Послал его в магазин, сам знаешь за чем. А то, видишь ли, закуски навалом, да вся в горле застревает – запить нечем, – усмехнулся Степаныч.
Увидев и узнав меня Султан, до того рвавшийся с цепи, принялся, радостно повизгивая, вилять пушистым своим хвостом, и по щенячьи припадая к земле всем видом давал понять то, как он по мне соскучился, и что я, наверное, мог бы наведываться сюда почаще.
– Ну что, Султашка, узнал своего «крёстного»? Если бы не он, то тебя тут не было. Это он тебя притащил – «заразу», – сказал Степаныч, похлопывая пса по мощной и широкой, как гладильная доска, спине.
Я подошёл к нему поближе и Султан, подскочив на задние лапы, обнял меня передними и принялся вылизывать мне уши и лицо. Весу в нём было, наверное, не меньше восьмидесяти килограммов, так что я едва не повалился наземь от подобных проявлений преданности и любви.
– Ладно. Хорош, хорош! Дай людям в дом пройти, – проворчал Степаныч, оттаскивая от меня радостно вилявшего хвостом пса.
– Ну, проходите, чего стали, – сказал он, пропуская нас в двери длинного каменного барака, где у него была и мастерская, и кабинет, и много ещё всякого интересного.
– Да, забыл, господа, вас друг дружке представить, это вот – Лёша, молодой, но уже подающий надежды учёный, а это – Виктор Степаныч. Он, Лёша, совсем не дедушка Мороз на пенсии, как можно было бы подумать, глядя на него, а бывший командир нашей полковой разведки. Нынче вот, сплёл свою паутину здесь в Сокольниках. Прикидывается простым добропорядочным гражданином, чьи интересы якобы далее вышедших из строя карбюраторов не распространяются. Но стоит мне только назвать ему полностью твои имя и фамилию, то он тут же выложит о тебе такое, чего ты и сам, оказывается, не знаешь.
– Да ежели его зовут Лёшей, да приехал он вместе с тобою, да ты к тому же без машины, вроде как в бегах, а про тебя я уже всё знаю, потому что уже сегодня с утра мне всё, что надо «разведка донесла», то это, как я смекаю, не кто иной, как Михайлов Алексей Михайлович, из Айрапетяновской лаборатории, – сказал, усмехнувшись Степаныч.
– Значит, слыхал уже, что со мной приключилось? – спросил я, присаживаясь к покрытому цветастой клеёнкой столу.
– Слыхал, – ответил Степаныч, – не знаю пока ещё кто это, но явно, что не ты.
– А я, вот представь себе, знаю даже кто это, но доказать пока что не могу, да и тебе если расскажу, то и ты мне вряд ли поверишь, – сказал я.
– Ну почему, я мужичок сметливый, да и ты меня покуда что ещё не обманывал, – усмехнулся Степаныч.
– А ты что там стал, сынок? – сказал Степаныч, обращаясь к замявшемуся у порога Лёше. – Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. Небось в последние то дни несладко пришлось…
– Это он, Степаныч, не может пока что ещё в себя прийти, после твоих фокусов, – сказал я и добавил, обращаясь к Леше: – Вот так вот, «академик». А ты говоришь, что кто–то там превосходит нас своими способностями, и что у нас якобы не достаёт каких–то физиологических механизмов. Вот, погляди на Степаныча, ну чем не телепат. И в отношении левитации ты сейчас тоже убедишься… Вот придёт Паша, его внучек – ростом за два метра, а кулаки – словно чайники. Так у каждого, кого Паша касается своим кулачком, тут же появляется способность к левитации, эдак метра два свободного полёта обеспечено, – сказал я, стараясь развеселить Лёшу.
– Завидую Вам, Андрей Николаевич, я и без того страдаю отсутствием чувства юмора, а сейчас, заставь меня даже под дулом пистолета, не сумею пошутить, – грустно улыбнулся Лёша.
– Ну, сынок, под дулом пистолета обычно бывает не до шуток. Вы знаете что, пока посидите спокойно и ничего не трогайте, а я вас сейчас покормлю. Тем более, что скоро уже и Пашка придёт, – сказал заботливый Степаныч.
– Вот это будет весьма кстати, – ответил я, – потому что нам даже пообедать как следует не дали. Выдрали, можно сказать, кусок шашлыка прямо изо рта.
– Шашлыков не обещаю, а сыты будете, – сказал Степаныч, и пройдя в комнатёнку, служившую ему кухней, застучал какими–то банками и склянками, заскрипел дверцами кухонных шкафчиков, бормоча что–то при этом в свою седую бороду. А потом в кухне что–то зашипело, зашкворчало и нас достигли волны аромата, который присущ только яичнице, изжаренной с добрым шматком настоящего деревенского сала.
– Степаныч, чую – готовишь деликатесы! – крикнул я в направлении кухни.
– А то! – отозвался Степаныч, чья седая голова мелькнула в проёме двери. – Диетическая, можно сказать, пища. Для тех, кто боится похудеть!
Не знаю от чего, может причиной тому была усталость, и нервная, и физическая, что накопилась за время произошедших с нами событий, но только Лёша как–то прямо на глазах расклеился, раскис, в этой пусть и простоватой, но спокойной и уютной атмосфере. Уткнув лицо в ладони, он засопел, зашмыгал носом и явно держась из последних сил старался не разрыдаться.
– Стало быть так, Алексей Михайлович! Ты мне это дело кончай! Давай договоримся, что не будем себя понапрасну терзать, так как нервы нам с тобой ещё пригодятся. Иначе, Лёша, и вправду можно сойти с ума! – сказал я, кладя ему руку на плечо.
– Иногда, Андрей Николаевич, мне кажется, что я и так давно уже сошёл с ума. У меня такое чувство, будто всё внутри меня перевернулось, что я это вроде бы уже и не я. И часто кажется, что стоит сделать ещё хотя бы один шаг, как вдруг случится что–то страшное, то ли земля разверзнется под ногами, то ли разорвёт меня на части. Ведь всё это время я живу только одним ожиданием, что и мне тоже вот–вот отрежут голову, – сказал Лёша, и на глазах его блеснули слёзы.
– Пойми, тебе сейчас надо будет немного потерпеть. У нас с тобой просто нет другого выхода. Если мы не станем жить, расходуя силы сообразно каждому конкретному моменту времени, то тогда нам действительно не хватит наших сил. Вот тогда–то мы и вправду проиграем! Тебе сейчас хорошо, ты в безопасности у друзей. На плите жарится прекрасная закуска. Чего тебе ещё… – говорил я.
– Да, а сейчас ещё и Пашка придёт из магазина! – вмешался Степаныч, который слышал, старый пройдоха, всё, о чём мы тут говорили. – Попьёшь водочки, расслабишься, и всё у нас с тобой будет хорошо. Даже не сомневайся, сынок. Плюнь ты на всяких там уродов. Запомни такое правило: «На каждого подлеца – довольно два яйца!». Понял? Это основное правило жизни для настоящего мужика.
– Здорово! – усмехнулся Лёша. – Надо бы действительно запомнить, если хочу я стать настоящим мужиком.
– Ну вот видишь, ты уже улыбаешься, стало быть, не всё потерянно, – сказал Степаныч, но тут из магазина вернулся Пашка и в комнате как будто впрямь стало меньше места.
– Привет Пашка! Всё растёшь? – спросил я у смущённо улыбающегося гиганта.
– Растёт, растёт, – ответил за него Степаныч, – ему бы ещё ума только набраться, совсем хорошо было бы.
– Здрасьте, дядя Андрей, а где Ваша «Ауди», Вы чего, остались без «тачки»? – спросил он озабоченно.
– Да так, сломалось кое–что, – ответил я.
– Ну вот привезли бы к нам, мы бы её с дедом в миг бы починили. Да, деда? – сказал Пашка, глянувши на Степаныча, словно бы ища поддержки.
– Вот я и говорю – мозгов совсем нет! В голове одни машины. Книжку вообще никакую не заставишь почитать, – проворчал Степаныч тепло, посмотрев на богатыря внука.
– Да ладно, деда. Чего тебе ещё надо? В институте я отучился, диплом почти что с отличием получил. А тебе всё мало, – усмехнулся Пашка.
– Институт он, видите ли, закончил, слышишь, Андрюха, – с деланным возмущением сказал Степаныч. – Он, видите ли, закончил институт! А спроси–ка его – какой? Автодорожный! Потому что в голове, как я уже сказал – одни машины!
– Ну, это у меня дурная наследственность, – сказал Пашка, разводя руками, – тут все претензии только к тебе.
– Кстати, Андрюха, тебе ведь сейчас нужна будет путная «тачка»… – начал с подходцем Степаныч.
– И ты хочешь сказать, что у тебя на заднем дворе что–то именно такое «путное» и стоит, то, что ты покуда ещё никому не успел всучить? – сказал я с усмешкой, которая вероятно немного задела Степаныча.
– Да, стоит! Дай Бог, чтобы у всех так стояло! – задиристо проговорил он. – О нём, можно сказать, проявляют заботу, а он ещё изгаляется. Не хочешь – не надо! Можешь кататься на чём угодно, хоть на трёхколесном велосипеде, я больше и слова не скажу.
– Ладно тебе обижаться, – сказал я примирительно, – ну что там у тебя ещё за сокровище?
– Ну, так вот, – начал он, чуть ли не заговорщицким тоном. – Помнишь того банкира, которого отравили каким–то порошком? После него осталась «Волга». Досталась она его водиле…
– Ох, Господи, я-то думал, что у тебя там какой–нибудь «Феррари» или «Ламборджини», – сказал я, махнув рукой.
– Ты меня сперва послушай, послушай, а потом будешь руками махать. Помнишь Серёгу обнинского, что работал в «почтовом ящике»? – спросил он у меня.
– Ну, помню, – ответил я.
– Так вот, Серёга собственными руками всю эту якобы «Волгу» по винтику для того банкира и собрал. А сколько он и чего туда напихал из того, что сумел спереть из своего института, то лишь ему, да одному Богу известно. Я думаю, что у неё электроника покруче, чем у «Шаттла». К тому же, она вся бронированная, стёкла пуленепробиваемые–«хамелеон»: нажал кнопочку они тёмные, отключил – они снова светлые. Движок от семёрки BMW, форсированный, в полном снаряжении даёт двести восемьдесят. Подвеска мерседесовская. Пассивная безопасность как у «Вольво». Коробка «Типтроник» – хочешь катаешься в автоматическом режиме, хочешь в обычном. Меняющийся клиренс – по грязи идёт, как танк. Дисплеев только целых три – бортовой компьютер, радар, космогайд и ещё всякие прибамбасы. Так что смотри, это, конечно, не твоя «Ауди», но тоже кое–что, – сказал Степаныч раскладывая яичницу по тарелкам.
– Хорошо, пошли поглядим, – согласился я с доводами Степаныча.
– Сперва поедим, выпьем по рюмочке, чтобы кому плохо, тому бы полегчало, а кому хорошо, тому ещё лучше бы стало! Вот тогда и пойдём, поглядим, – отвечал Степаныч, разливая водку по стаканам.
На заднем дворе в сарае, куда мы прошли после окончания «трапезы», стояла тридцать первая «Волга» какого–то необыкновенного, нежно–оливкового цвета, придававшего ей праздничный, нарядный вид. Степаныч, усевшись за руль, включил зажигание и под покрытым оливковым металликом капотом ожил и басовито запел мотор, одно лишь солидное гудение которого сразу же вызывало к нему уважение.
– Какой голосина, а, слышишь, какой голосина? – с восторгом проговорил Степаныч, и переключив коробку на «драйв», выкатил машину из сарая, и та, чиркнув по гравию на литых магниевых дисках колёсами, стала посреди двора. Я залез вовнутрь и уселся рядом со Степанычем на обтянутое обстроченной кожей сидение. Салон сиял великолепием – дерево, кожа и хром, и даже баранка руля была выточена из виргинского каштана. Приборный щиток украшали три цветных дисплея, и каждая мелочь в салоне, каждая, казалось бы, самая малозначительная кнопка, либо рукоятка, были изготовлены заново с особым тщанием и отличались каким–то добротным шиком.
– Ну, что скажешь? – спросил Степаныч торжествуя.
– Что ж, всё по-взрослому, – ответил я, – а как она на ходу?
– Зверь! Мало кому уступит не трассе. Да ты сам посуди – до сотни за семь с половиной секунд. Да ещё и в броне. Где ты такое видывал? – сказал Степаныч.
– И что за неё спрашивают? – поинтересовался я. – Проще, небось, купить «Мерседес»?
– Да просят сущие копейки – пять штук «зелёных». Водиле на ней ездить дорого. Считает, что жрёт она слишком много, держать ему её негде, вот он и решил избавиться. Я тебе по старой дружбе скажу – бери и даже не задумывайся. Потому что всегда сможешь сбросить её как минимум вдвое дороже. Ведь сам понимаешь – стопроцентный эксклюзив.
– Ну а как с оформлением? Мне ведь некогда возиться с бумажками, а «колёса» нужны сегодня, – спросил я.
– Чего ты волнуешься. Она и будет у тебя сегодня. Ты же меня знаешь, – сказал Степаныч, и протянув мне ключи, добавил: – Пошли, сейчас будут тебе твои документы.