ГЛАВА 8

ПОЕЗДКА В АКАДЕМГОРОДОК

Промчавшись по полупустым улицам, мы в какие–то двадцать минут добрались до Кузьминок и отпустили машину, не доезжая квартала до того дома, в котором располагалась снятая нами вчера квартира. Слежки за нами не было, лишь отдельные наши сограждане, спешащие в столь ранний час на работу, попадались нам на пути. С предосторожностями, опасаясь подвоха, поднялись мы по лестнице на наш пятый этаж и отомкнув замок проникли в квартиру. По счастью никто не поджидал нас в подъезде, не караулил на лестнице, да и в квартире стояла та особая тишина, что присуща съёмному жилью какое–то время простоявшему без постояльцев. Тишина эта располагала к покою и поэтому меня неудержимо стало клонить ко сну, вероятно сказывалась ещё и почти бессонная, полная напряжения ночь. Но я нашёл в себе силы для того, чтобы «супротив всех правил» и не опасаясь неудовольствия хозяйки сменить личинку замка и лишь затем, не раздеваясь, рухнул в кровать.

Проспал я часа два – без сновидений, так, будто закрыл глаза только на мгновение, а когда открыл их, то оказалось, что мгновения эти непостижимым образом обратились в часы. Лёша тоже спал на стоявшем у противоположной стены диване в обнимку с одним из позаимствованных нами в погибшей мастерской дробовиков. Глядя на него, я подумал о том, как изменился он за время, прошедшее с нашей первой с ним встречи. Это был уже не тот насмерть перепуганный мальчишка, готовый испугаться даже собственной тени, а молодой человек, вполне способный постоять за себя и если понадобится – дать отпор любому противнику.

«Вот и послал Бог напарника! Погоди, ты его ещё и не узнаешь через какую–нибудь пару месяцев», – подумал я и улыбнулся, вспомнив то, как лихо уложил он обоих дэсов там в мастерской, чем, по существу, спас мне жизнь в самый последний момент, когда гибель моя казалась уже и мне самому неотвратимой. После съеденной нами вчера в мастерской яичницы, приготовленной изображавшим Степаныча дэсом, прошло уже двенадцать часов, а я с тех пор не держал во рту ещё и маковой росинки. В холодильнике, еле слышно урчавшем на кухне своим компрессором, конечно же было пусто и поэтому разбудив Лёшу я велел ему ждать меня, а сам поспешил на поливаемую дождём улицу в магазин, который был тут же через дорогу. Закупив всё для немудреного завтрака я, несмотря на дождь, отошёл от дома на приличное расстояние и достав из кармана мобильный телефон набрал номер Каморина. Мне казалось, что настало время поговорить с Сан Санычем начистоту. Я не знал, насколько продвинулся он в расследовании всех шести убийств, среди которых было и моё дело, но у меня уже хватало материала, которым я вполне мог бы с ним поделиться. Тем более что он, как мне казалось, недаром в разговоре с Женькой Сафроновым заговорил о лаборатории «Палеогенетики». Наверняка давая мне таким образом понять то, что ему известно многое по этому делу, может быть и гораздо больше, чем мог я себе вообразить. После недолгих гудков на том конце сняли трубку.

– Каморин у телефона, – глуховатым своим голосом проговорил Сан Саныч.

– Доброе утро, Сан Саныч! Это я тебя беспокою, Коростылёв Андрей, – сказал я. – Мне Сафронов передал твою просьбу связаться с тобой. Вот я и звоню.

– Я не надеялся, что ты мне позвонишь. Хотя думаю, что у тебя уже есть о чём мне рассказать. Сгоревшую твою машину мы нашли в Битцевском лесопарке. Так что скажи мне, Андрей Николаевич, что это там у тебя за пятно на заднем сидении? Это то, что я думаю? – спросил Каморин.

– Я не знаю о чём ты думаешь, Сан Саныч. И давай не будем играть с тобой в «кошки–мышки». Ты говорил Женьке, что у тебя есть какая–то информация для меня по поводу Айрапетяновской лаборатории. Вот это меня и интересует больше всего. А все эти пятна, все эти отпечатки пальцев, которые вы там находите – всё это несерьёзно в той ситуации, в которой мы все оказались. И, честно говоря, мне сегодня ровным счётом наплевать, в чём ты можешь меня подозревать, – сказал я.

– Я могу подозревать тебя только в одном, – ответил Сан Саныч, выслушав моё горячее заявление. – В том, на чьей стороне ты играешь и кто ты на самом деле, Андрей – из дэсов или же из наших?

– Ну, если ты думаешь, что я дэс, то, стало быть, ты на меня и собираешься повесить все эти отрезанные головы, – сказал я, – тогда нам с тобой просто не о чем говорить. Но только имей в виду, что и у меня в отношении тебя тоже могут быть подобные же сомнения и их мне разрешить гораздо труднее, чем тебе.

– Что ж, резонно! Сейчас действительно не знаешь, кому можно безоговорочно доверять. Ты слыхал об отбракованных? – спросил у меня Каморин.

– Не только слыхал, вчера у меня почти что в руках был их хренов бракиратор, – сказал я.

– Скажи, ты часом не знаешь, где сейчас может быть Михайлов Алексей из Айрапетяновской лаборатории? – спросил Каморин.

– А на что он вам? – вопросом на вопрос ответил я.

– Стало быть, знаешь! – сделал вывод Каморин. – Видишь ли, дело в том, что нам необходимо найти первыми те самые дневники Айрапетяна, которые разыскивают дэсы. Там, в этих дневниках, насколько мы можем судить, должна содержаться чрезвычайно важная информация, которая может перевернуть всю ситуацию с ног на голову. Недаром ведь и с Георгием Суреновичем, и со всеми его сотрудниками случилась такая беда.

– Ладно, я подумаю о том, что ты мне сейчас сказал и, может быть, помогу вам с дневниками, но у меня к тебе тоже есть два вопроса. Первое – знаешь ли ты о существовании межведомственной комиссии, которая курировала работу лаборатории, если да, то помоги мне связаться с кем–нибудь из её членов; и второе – слышал ли ты о таких – Сметанине и Ильяшенко. Оба они работают в том самом НИИ, к которому относилась лаборатория и по всей вероятности, хотя бы один из них, а именно Сметанин – дэс. Кстати, так считал и Айрапетян.

– Значит так, отвечаю по пунктам – в отношении комиссии можешь считать, что уже с ней связался. Потому что я вхожу в её состав, как один из представителей от МВД. Что же в отношении этих двух типов, которых ты назвал, нам о них тоже известно – и о Сметанине, и об Ильяшенко. Так что можешь на их счёт очень не беспокоиться. Мы ведь тоже что–то умеем, другое дело, что я не все могу обсуждать с тобой по телефону. Для этого нужна личная встреча. Кстати, не знаю в курсе ли ты дела, скорее всего, что нет, потому что об этом знали только мы, члены комиссии. Айрапетян ведь тоже был из отбракованных. Дэсы уже давно отследили его и предложили сотрудничество. Они часто так поступают, когда хотят более плотно контролировать наше здесь развитие. Только вот с Айрапетяном они просчитались. Он каким–то образом сумел их провести, сделал вид, что принял их предложение и даже пробыл там у них какое–то время. Как он рассказывал – года два. Хотя здесь его отсутствия, конечно же, никто не заметил. Это произошло уже давно, когда он ещё только учился в университете. Дэсы забрали его, а потом через два года вернули туда же, в тот же самый момент времени, из которого он был похищен. Вот с тех пор он практически и занялся вплотную проблемой дэсов. В последнюю нашу с ним встречу за два месяца до его гибели он мне говорил, что ему осталось уже совсем немного, и проблема будет решена. Но, видать не судьба! – с сожалением сказал Каморин.

– Я не против личной встречи. Для меня многое ещё остаётся не вполне ясным и конечно же по телефону обо всём не поговоришь. Просто мне нужны гарантии того, что ваше ведомство не повесит на меня дело Айрапетяновской лаборатории. Вам ведь нужно о нём как-нибудь отчитаться, вот и найдёте «мальчика для битья», – сказал я.

– В другое время может быть так бы и поступили, чего греха таить, – ответил Каморин, – но сейчас не время для подобных игр. Ведь не знаю, в курсе ты или нет, но дэсы готовят массовую высадку на планету и нам нужен каждый, кто хотя бы чем–то реально мог бы быть нам полезен. Поэтому могу дать тебе любые гарантии, хотя бы и от имени самого президента.

– Тут прошедшей ночью я много интересного услышал и о наших земных правительствах, и о президентах, и о том, что все они без исключения чуть ли не служат в «Контрразведке» дэсов… – сказал я, но Каморин прервал меня, не дав договорить:

– Мало ли что ты мог услышать. И всё, кстати сказать, может быть. Потому что люди слабы. Тем более, когда впервые узнаешь о существовании Сети, то впечатление такое, что тебя пыльным мешком стукнули по голове. Но с другой стороны, люди бывают и самоотверженны, бывают, благородны и готовы ценой собственных жизней защищать не только своих близких, но представь – и всё человечество. Пусть это может быть и нелепо звучит в наше с тобой время, и пускай на первый взгляд кажется, что смысла в подобной борьбе нет, но слава Богу существуют ещё такие люди, как тот же Айрапетян, который прекрасно осознавал то, на что он идёт. Потому что никто из нас не знал дэсов так, как он. И, тем не менее, он не побоялся поставить свою жизнь на карту ради других, совершенно не знакомых ему людей. Просто ты сам должен понимать, что иногда для достижения некой, огромной важности цели, приходится делать вид, что ты принимаешь правила игры твоего противника. Из–за того, что в данный момент времени нет другого выхода, для того чтобы продолжить борьбу, – сказал Каморин, и его всегда несколько глуховатый и спокойный голос звучал, на сей раз, довольно резко.

– Хорошо, я понял, вам от меня нужны дневники, – сказал я, – раз так, то я постараюсь их достать.

– Мы вообще хотим предложить тебе сотрудничество с комиссией, коли так уж случилось, что ты по воле случая влез во всё это дело «с ногами». Тем более что и на тебя, как я понимаю, объявлена охота. Но ты, судя по последним событиям, из дичи сам решил превратиться в охотника. Сколько, кстати, их там уже на твоём счету? – спросил Каморин.

– Можно считать, что четыре штуки, – ответил я.

– Слушай, а ты не шутишь? – с недоверием спросил Каморин.

– Нет, не шучу. А что, это много или мало? – в свою очередь спросил я.

– Дофига! – ответил Сан Саныч. Мы здесь со своим спецподразделением за последние пятнадцать лет сумели добраться только лишь до двоих, да и то были трупы. Это когда под Актюбинском грохнулась их тарелка. А у тебя, можно сказать, такие многообещающие успехи…

– Ну вот возьмите Сметанина и будет вам с вашим спецподразделением третий, да к тому же ещё и живой. Сможет, думаю, много вам интересного порассказать. Ну а коли предлагаете сотрудничество, то ладно. Пускай будет сотрудничество. Проверьте вот по этому адресу в Сокольниках, там вчера ночью НЛО разрушило мастерскую моих приятелей. Под обломками должны ещё оставаться их трупы, но вполне возможно, что там же вы сможете отыскать и бракиратор крови. Или на худой конец какой–то другой прибор, который дэс выдавал за него. Во всяком случае по нему он сумел каким–то образом вызвать НЛО и улизнуть от меня, а не то – быть бы ему пятым, – сказал я.

– Отлично, сейчас же пошлём туда людей, а ты постарайся связаться со мной ближе к вечеру. Надо будет договориться о встрече, я доложу куда следует о том разговоре, что состоялся у нас с тобой и о том, что есть уже какие–то результаты, – сказал Каморин, на чём мы с ним и простились и я отправился кормить Лёшу завтраком.

Быстро соорудив себе немудрёную еду, мы стали обдумывать план последующих действий и к концу завтрака решили сегодня же отправляться в Академгородок, о котором дэсы хотели запретить нам даже думать. Поэтому надо было обзаводиться хотя бы каких-нибудь средством передвижения, так как пользоваться железнодорожным транспортом, по моему мнению, было небезопасно.

На меня, как на подозреваемого по делу Айрапетяновской лаборатории, наверняка уже разосланы были ориентировки и нас очень просто могли либо ссадить с поезда, либо задержать уже на вокзале при посадке. Конечно же, не безопасно в моём положении было и просто выходить на улицу, но тут уж ничего нельзя было поделать, необходимость предпринимать какие–то шаги побуждала меня к этому. Для того чтобы выбраться изо всей этой безумной истории, найти из неё выход, который как я надеялся должен был всё же существовать, мне просто нельзя было ложиться на дно или забиваться по кроличьи в нору – напротив, я обязан был проявлять активность, подспудно понимая, что только таким способом я и смогу сохранить себе жизнь. Вот почему нам просто необходим был хоть какой–нибудь автомобиль и недолго думая мы с Лёшей отправились в автосалон, где, как говорилось в газетной рекламе, можно было сразу же на месте оформить в автоинспекции и «поставить на дорогу» приобретённую у них машину.

Вымокшая под дождём площадка, гордо именовавшая себя салоном и размещавшаяся под открытым небом рядом с одним из автобусных парков, вся заставлена была произведёнными российским «Автопромом» уродцами, которых наши несчастные автолюбители почему–то, а скорее всего от безысходности, называют – «классикой». Чувства человека, долгие годы пользовавшегося автомобилями, произведёнными за пределами родного нашего Отечества, к которым отчего–то прилепилась нелепая кличка – «иномарка», и вынужденного по прихоти судьбы оказаться за рулём российского автомобильного чуда – это наверняка предмет особого исследования, выходящего за рамки моего рассказа, но я уверен, что меня хорошо поймут те, с кем, как и со мной, приключалась подобная беда. Но, как бы там ни было, а побродив по стоянке я решил остановить свой выбор на «Ниве», которую загнав тут же на эстакаду как следует «протянули» и подготовили к эксплуатации, и я отправился оформлять покупку. Сие таинство, равно как и оформление автомобиля в ГАИ происходило в двух деревянных вагончиках, в которых, собственно, и размещалась вся администрация «салона» и заняло сравнительно немного времени. Так что через час мы уже «неслись» по городским улицам на новом нашем неказистом транспортном средстве, которое, тем не менее, довольно послушно было рулю, хотя и не совсем бойко бежало по трассе, но зато пахло изнутри как и пристало новому автомобилю – свежей краской, не успевшим пропылиться ещё пластиком приборного щитка и незасиженными сидениями. Поэтому я решил быть не особенно привередливым, довольствуясь тем, что Бог послал.

«Надо жить по средствам, товарищ Шустов», – пошутил я, с лёгкой досадой думая о том, что успел уже истратить изрядную часть от хранившейся у меня в кейсе суммы. «Нужно будет каких-нибудь образом снять денег со счёта фирмы, а для этого нужно раздобыть мои печать с чековой книжкой… Ладно, раздобуду. Вот вернёмся из Академгородка, и раздобуду», – успокоил себя я с чем мы и покинули пределы поливаемой дождём Москвы.

Немилосердно шумя шинами об асфальтовое покрытие дороги новая «Нива» всё дальше уносила нас с Лёшей от города, в котором с нами в последние дни произошли все эти совершенно невообразимые события. Скоро дождь остался позади и глядя на залитый солнцем немудрёный пейзаж я с трудом мог поверить в реальность недавних ночных кошмаров. Сейчас у меня было такое чувство, что всё случившееся с нами было лишь наваждением, непонятно по какой причине пригрезившимся мне.

– Ты бы хоть что-нибудь рассказал, что ли, – сказал я рассеяно глядящему на проплывающие мимо окрестности Лёше. – Ехать ведь нам с тобой ещё прилично, да и просветить бы меня не мешало по поводу некоторых вопросов. Я тут утром пообщался по телефону с Камориным. Это тот следователь, что ведёт дело вашей лаборатории. Так он мне заявил, что Айрапетян был из отбракованных. Вот почему он сумел побывать там, у дэсов и вернуться назад. Но дело в том, что он оказался порядочным человеком и не стал работать на всю эту шайку. Тут то мне некоторые вещи и становятся непонятными. Первое – каким образом сумел он скрывать от них свои намерения столько времени и почему им не удалось его просканировать с тем, чтобы выяснить истинные его мотивы. Второе – во время последней встречи с Камориным который, кстати, является одним из членов той самой межведомственной комиссии, ваш Георгий Суренович сказал ему, что он якобы уже почти разрешил проблему дэсов и что ему нужно ещё совсем немного времени для того, чтобы избавить всех нас от этой напасти, но больше они с Камориным на эту тему не говорили, а что было потом ты знаешь не хуже меня. Так вот, известно ли тебе что-нибудь в отношении последних его работ и где можно было бы на сей счёт хоть что-нибудь отыскать?

По мере того, как я говорил, Лёша менялся в лице, рассеянное выражение исчезло с него, уступив место выражению несколько обескураженному, ставшему особенно явным и даже взволнованным, когда рассказал я ему об Айрапетяне. Лоб его тут покрылся красными пятнами, а на верхней губе выступили еле заметные капельки пота.

– Первый раз слышу подобное о Георгии Суреновиче. Я совершенно точно знаю, что он не принадлежал к отбракованным, в том смысле, в каком Вам об этом сегодня рассказали. Тут дело в ином. Просто среди современного человечества время от времени появляются особи с несколько иным, нежели у других людей, древним генотипом и дэсмоды по каким–то причинам до поры до времени ничего не могут поделать с такими людьми.

– Ладно, как бы там ни было, но Айрапетян твой был настоящий герой. Надо же – не побоялся в одиночку схлестнуться со всей этой сворой. Но вот только как ему удалось скрывать от них свои мысли, как!… – сказал я и стукнул кулаком по рулю, на что тот отозвался, вякнув каким–то тусклым, невыразительным сигналом.

– Мы обсуждали проблему сканирования несколько раз у нас в лаборатории, но ни к каким исчерпывающим умозаключениям прийти не смогли. Создавалось впечатление, что дэсы были не в состоянии вторгаться в его сознание, если он того не хотел. Помню ещё, что Георгий Суренович говорил что–то в шутку о летучих мышах, о том, что их сигнал гаснет в густых женских волосах, с чем собственно и связано поверье о том, что летучие мыши любят, якобы, прятаться в пышных женских причёсках, в которые залетают сослепу, так как сигнал, не сумев отразиться от них пропадает и летучая мышь думает, что перед ней свободное пространство, в котором для неё нет никаких преград. «Наверное у меня слишком «густые» мысли», – говорил он, но мне кажется, что это была просто шутка.

– Скорее всего, – отозвался я, – так что у тебя, «академик», есть над чем всерьёз подумать. Это, сам понимаешь, чрезвычайно важно. Ведь если мы разгадаем то, как это проделывал Айрапетян, то у дэсов на одно преимущество станет меньше и мы тогда с тобой вздохнём… Как думаешь, вздохнём или нет? – спросил я с улыбкой.

– Хотелось бы надеяться, – сказал Лёша, улыбаясь мне в ответ через силу.

– Ладно, не кисни, – толкнул я его локтем под бок и стараясь как–то приободрить сказал: – Едем наконец–то в твой Академгородок, узнаем, чего им там от тебя надо. К тому же погода отличная – поэтому не вижу причин не радоваться жизни. Думаю там, в лабораториях, сыщется наверняка ещё и пара «прекрасных дам», которые согласятся скрасить одиночество таких достойных, как мы с тобой, «кавалеров». Так что давай, смотри на жизнь веселей.

– Да уж, веселей некуда. А в отношении «прекрасных дам» даже и не знаю, что сказать. Красивых женщин там, конечно же, много. В частности Ольга Владимировна, заведующая той лабораторией, куда мы с Вами сейчас едем – необыкновенно красивая женщина. Для меня она немного старовата, а для Вас будет в самый раз, – сказал Лёша и почему–то вздохнул.

– Не вздыхай, не вздыхай! Скажи лучше, сколько лет этой «старухе», замужем она или нет и имеются ли у неё дети? – спросил я.

– Да тридцать с каким–то хвостиком. Детей, насколько знаю, нет, – сказал Лёша и в свою очередь спросил. – А Вы что, Андрей Николаевич, жениться, что ли, надумали, если спрашиваете о её замужестве и детях?

– Нет, жениться я, конечно же, ни на ком не собираюсь, тем более на совершенно неизвестной мне Ольге Владимировне. Но ты, как человек молодой и, судя по всему, не вполне опытный в подобных вопросах, можешь не знать того простого факта, что женщина, обременённая заботами о семье, а в особенности о ребёнке, как правило, никудышная любовница. Я имею в виду, конечно же, не её женские качества и достоинства такие, как скажем – внешность и темперамент, а то, что она всегда будет куда–то торопиться, всё время думать не о том, что нужно тебе и в результате вместо удовольствия и радости, которые ты ожидаешь от встречи с ней, ты не получишь ничего кроме головной боли и раздражения, – с назиданием произнес я.

– Что ж, буду иметь в виду, – сказал Лёша.

– Имей, имей. У меня тоже кое–чему можно поучиться. Это хотя и не «генетическое оружие», но тоже штука довольно интересная – «взаимоотношение полов», так сказать. Между прочим, насколько могу судить, далеко не последнее отношение имеет к генам и генетике, – пошутил я.

– Можно сказать – самое непосредственное, – ответил Лёша и снова уставился в окно.

– Однако, «академик», мы с тобой несколько отвлеклись от темы, – сказал я, – ты мне так и не ответил ничего по поводу последних работ Айрапетяна – знаешь ли ты что-нибудь о них и если – да, то где они могут находиться? – снова спросил я у него.

– Все бумаги, какие только возможно было найти в лаборатории, мы тогда с Вами забрали с собой, так что там наверняка должно быть то, что Вас интересует. Хотя ведь и та тематика, что разрабатывается там, в Академгородке тоже может иметь непосредственное отношение к последнему этапу работ, которые намечал Айрапетян.

– Вот-вот! Ты бы и рассказал мне поподробнее об этом этапе. Мне так кажется, что дэсы засуетились именно из–за него. Именно там «собака и зарыта», я в этом просто не сомневаюсь.

– Очень может быть, – ответил Лёша, – тем более, что мы вплотную приблизились к возможности расщепления генома дэсмодов. Для этого, конечно, необходим был опытный материал и довольно продолжительные исследования самого их генома, но мы решили и этот вопрос.

– Постой, постой. Что значит: «опытный материал»? Это значит, что вам необходимы были сами дэсы для исследований? – с недоверием спросил я.

– Да, сами дэсы, – ответил Лёша.

– Интересно, где же это вы их брали? Они что, такие дурни, что соглашались на подобные эксперименты? – спросил я.

– Нет, конечно же, они не «дурни», как Вы изволили выразиться. И мы прекрасно это понимали, вот поэтому–то и пришлось нам создавать их дубликаты лабораторным путём, – ответил Лёша.

– Клонировать, что ли? – опять с недоверием спросил я.

– Нет, не клонировать. Обычное клонирование подразумевает создание генетического двойника уже существующего организма. Для этого берётся клеточное ядро соматической клетки, а у нас такового просто не было… – сказал Лёша, но я прервал его:

– Какой-какой клетки? Что это ещё за «соматическая»?…

– Соматическая клетка, это клетка, относящаяся к тканям тела организма, – пояснил Лёша.

– Ага, а вы, стало быть, попросту «создали дубликаты лабораторным путём», потому что у вас не было этой самой клетки, – сказал я. – Это, конечно же, намного проще, как я понимаю! – сказал я, напуская на лицо серьёзное выражение, на самом деле, конечно же, ничего не понимая.

– Издеваетесь, Андрей Николаевич? – сказал Лёша и усмехнулся. – Нам для этого пришлось воссоздать генотип самих дэсов. И поверьте мне – это не просто. Это более чем сложно! Я до сих пор поверить не могу в то, что такое вообще возможно, хотя и сам участвовал во всей этой работе. Но, тем не менее, нам удалось это осуществить и результаты оказались поразительными.

– Вот эти ваши «поразительные результаты» и переполошили дэсов, – сказал я. – Ничем иным я не могу объяснить всего произошедшего. Вероятнее всего они почувствовали какую–то серьёзную опасность, которая реально стала угрожать их спокойному пребывания здесь на планете. Так что ты постарайся рассказать мне всё поподробнее, «академик», – сказал я.

– Тут всё дело в этой митохондриальной ДНК… Чёрт, как бы Вам, Андрей Николаевич, всё это объяснить, так чтобы было понятно, – сказал Лёша и в задумчивости потёр лоб. – Помните, тогда в Сокольниках, когда дэс, изображавший Пашку назвал меня «ботаником», я говорил о том, что многие выдающиеся научные достижения возникают на основе, казалось бы простых, общеизвестных фактов и гениальность учёного как раз и состоит в том, что он в состоянии подметить те несоответствия или же совпадения, которые до него попросту ускользали от взглядов его предшественников. Вот то же самое произошло и Георгием Суреновичем, когда был он ещё совсем молодым, только что закончившим институт специалистом. Это было как раз в те годы, когда генетика в нашей стране находилась как бы вне закона, а самих генетиков преследовали и сажали в лагеря…

– Помню ещё из школьной программы что–то такое, про академика Лысенко и его всепобеждающее биологическое учение, – сказал я.

– Совершенно верно. Это именно то, о чём я говорю. Тогда именно и началось то, что переменило всю жизнь Айрапетяна, а сейчас заставляет нас с Вами носиться с места на место, спасая свои шкуры от каких–то монстров, о которых, не будь Айрапетяна, человечество может быть никогда толком ничего так бы и не узнало, – ответил Лёша.

– Ничего, ничего, Лёша, всё будет нормально. Ты только потерпи, ведь пока что у нас с тобой нет другого выхода. Но я уверен, уж поверь моему опыту, что мы можем выиграть в этой игре. Я всё больше и больше убеждаюсь в том, что у нас не такие уж плохие шансы. Если мы поймём с тобой, что задумывал Айрапетян, то вполне вероятно, что всей этой тайной власти дэсмодов над человечеством придёт конец, – сказал я и добавил, – извини, я тебя перебил.

– Ничего страшного, – ответил Лёша и продолжил рассказывать то, что должно было, по его мнению, помочь мне понять нечто важное, касающееся какой–то там «митохондриальной ДНК».

– Одним словом, Георгий Суренович, как он сам мне рассказывал, остался без работы, потому что лабораторию, в которую он только что попал по распределению расформировали буквально через неделю после его зачисления. И это, как он считал, и помогло избежать ему ареста, а самое главное, его не заставляли писать никаких доносов и давать клеветнических показаний на руководство лаборатории, так как он сразу же заявил, что ничего не знает. Хотя, я уверен, что знай он даже что-нибудь из того, что могло бы интересовать следствие, он и в том случае ничего бы им не рассказал, не такой это был человек – Царство ему небесное. Поэтому его почти сразу же и отпустили, правда на прощание избили как следует для того, чтобы, как сказал следователь, у него мозги стали бы на место, и он понял, наконец, чем пристало заниматься молодому человеку, на обучение которого советское государство истратило кучу денег. И вот, без работы, с разбитой физиономией он шёл куда глаза глядят. Дошёл до Садового кольца, так как всё это происходило уже в его бытность в Москве, и тут к остановке троллейбуса, мимо которой он как раз проходил, подкатил новенький синий троллейбус, который Айрапетян запомнил на всю жизнь. Он сиял на солнце своими окошками и вообще у него был какой–то «праздничный влекущий», по словам Георгия Суреновича, вид, так что он сразу же и не отдавая себе отчёта в том, куда направляется, сел в троллейбус и тот повёз его по кольцу. Как бы там ни было, но скоро Айрапетян оказался неподалеку от зоопарка и выйдя из троллейбуса побрёл к нему. Купив билет на последние оказавшиеся у него в кармане гроши, он стал слоняться по зоопарку и ноги его словно бы сами собой принесли к обезьяннику. Он рассказывал, что именно в это время в обезьяннике проходила экскурсия, не будь которой, вероятнее всего ничего бы и не случилось. Молодой Айрапетян походил бы между клеток, поглазел бы на мартышек, а потом отправился бы восвояси. Но, как говорил Георгий Суренович – то была Судьба. По обезьяннику в тот час водили делегацию китайских коммунистов. Китай то ли уже только что стал коммунистическим, то ли вот–вот должен был им стать, но не это главное во всём том, что произошло далее. В составе китайской делегации присутствовало несколько женщин, наверное, это были жены тех самых коммунистов, а может быть и китайские коммунисты женского пола, кто знает? Но у одной из них на руках был ребёнок, совсем маленький, не более шести месяцев от роду, страдающий, как показалось Георгию Суреновичу синдромом Дауна. И тут, когда экскурсанты подошли к одной из клеток, в которой содержалась семья орангутангов, молодого Айрапетяна словно бы громом поразило. Дело в том, что у самки орангутанга тоже был детёныш. Она держала его на руках, прижимая к волосатой груди и сходство между двумя малышами, находившимися по разные стороны решётки на руках у своих мамаш, с безразличием оглядывавших друг друга, было просто поразительным. Георгий Суренович говорил, что в ту минуту всё его тело затрясло от сверкнувшей у него в голове догадки, словно бы от электрического разряда, прошившего его от макушки до самых пят. Он, ещё не вполне осознавая, что всё это означает, ощутил то, что всеми зовётся «озарением». Он рассказывал, как в мозгу у него будто бы сами собой закружили неизвестно откуда взявшиеся мысли о том, что ареал распространения рыжих и желтокожих орангутангов, обитающих в юго–восточной Азии странным образом совпадает с теми территориями, на которых происходило формирование жёлтой расы, что на планете всего три человеческие расы и всего три вида высших человекообразных обезьян. И центр формирования чёрной, негроидной расы находящийся в Африке, тоже налагается на ареал распространения чёрной и чернокожей гориллы. Что раньше шимпанзе, среди которых есть несколько белокожих подвидов, в большом количестве заселяли регионы Средиземноморья, то есть те территории, на которых происходило формирование белой расы, которую, кстати, ещё иногда называют Средиземноморской. Три расы и три вида человекообразных обезьян, которых вместе с человеком относят к приматам – совпадение, показавшееся ему более чем странным…

– Постой, постой, Лёша, ты что же, намекаешь на то, что чёрная раса напрямую произошла от гориллы, жёлтая от орангутанга, а мы, стало быть – от шимпанзе? Но ты ведь сам недавно говорил, когда «читал лекцию» там, в Сокольниках, что естественного отбора не существует, что он не в силах что–то там преодолеть, что Дарвин если и не дурак, то всё же весьма недалекий человек, а Эволюцию придумали дарвинисты, для того чтобы писать диссертации и получать деньги за здорово живешь.

– В отношении дарвинистов так оно и есть, и всё то, что на самом деле касается возникновения человеческих рас, никакого отношения к эволюции и дарвинистам не имеет. Там, Андрей Николаевич, поверьте мне, всё так «притянуто за уши», что вот–вот затрещит по швам и развалится на части, – ответил Лёша.

– Хорошо, объясни, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что три расы напрямую, минуя эволюцию и естественный отбор, произошли от трёх же видов высших обезьян? – спросил я.

Во–первых, мне было и интересно, и к тому же я надеялся, что может быть тут кроется ключ к разгадке.

– Попробую объяснить! Дело в том, что, как считал Айрапетян, генотипы трёх видов человекообразных обезьян послужили субстратом, на основе которого и создан был дэсами человеческий генотип. Понимаете, во всех человеческих геномах, вне зависимости от их расовой принадлежности, присутствует так называемый «геном Евы», митохондриальная ДНК, принадлежавшая некому существу женского рода, ставшему прародительницей человечества, – сказал Лёша.

– Так, стоп, не спеши. Как это может быть? Значит, ты утверждаешь, что Ева существовала? – опешил я.

– Да не я это утверждаю. Это американцы уже довольно давно провели исследования, благодаря которому выяснили, что в генотипах всех, когда–либо живших на нашей планете людей присутствует этот геном, делающий всех нас словно бы родственниками по женской линии, – ответил мне Лёша, – да вот только, как оказалось, то была очень своеобразная «Ева», – со вздохом произнес Лёша.

– Я уже догадываюсь, кто это был и тут, как мне кажется, семи пядей во лбу не надо. Это, конечно же, была самка дэсмода. Я прав? – спросил я.

– Правы, Андрей Николаевич! К сожалению, правы… – ответил Лёша.

– Следовательно, получается, что мы, это в какой–то степени и ОНИ, если в нас присутствует этот геном? Только я не могу понять, для чего это им было нужно? – ничего не понимая, сказал я.

– Тому могло быть несколько причин. Подходящая планета с хорошо развитой биосферой. Есть местные виды, те же самые человекообразные обезьяны, которых можно использовать, если, как говорится – «приложить руки». Существует необходимость в белке, причём белке совместимом с их организмами, тем более что их гигантская колония становится всё больше и больше, а значит и пищи всё время не хватает. Вот они и «сконструировали» нас с вами. Белок в результате этой блестящей «инженерной» операции стал полностью пригоден для них, чего, собственно, они и добивались, поголовье растёт и приумножается. Перспективы самые благоприятные, хозяйство процветает, а тут, откуда ни возьмись, появляется какой–то Айрапетян со всей нашей компанией и начинает копаться в тех вопросах, на которые ими наложено строжайшее табу. Конечно же, ничего другого кроме того, что произошло и не могло произойти, – сказал Лёша.

– Но таким образом, Лёша, получается, что они совершили своеобразную интервенцию на нашу планету, вторглись в биосферу и сосут из нас, в прямом смысле этого слова, соки, – сказал я.

– Да, но, видите ли, они поступают очень разумно. Выбирают на планетах, которые таким образом хотят колонизировать, только те виды, у которых есть некая биологическая перспектива, а затем, подвергнув их генной трансформации, начинают паразитировать на них. А эти несчастные существа не зная того, создают то, что называется цивилизацией, осваивают ресурсы планеты и всё только ради одной поставленной дэсмодами цели – роста поголовья до нужного им числа. Затем, как я уже говорил Вам, они блокируют поголовье между только им известными временными промежутками на рубеже какой–то только им известной даты и целый вид оказывается в своеобразном временном коллапсе, словно бы законсервированным во времени. Собственно говоря, всё это уже произошло в том будущем, из которого они к нам прибывают и откуда, к примеру, появился тот самый «сетевой техник», которому всё же удалось от нас улизнуть, – сказал Лёша.

– Так, ладно, давай мы всё же вернёмся к «геному Евы». Сам понимаешь, мне нужно узнать обо всём этом как можно больше подробностей для того, чтобы понять, как нам действовать дальше. Я точно тебе говорю, что нутром чую, есть у нас шанс разобраться со всем этим безобразием, – сказал я. – Значит так, насколько я понял, вы сумели каким–то образом использовать этот «геномом Евы» и в Академгородке нас с тобой ждёт большой сюрприз?

– Сюрприз, безусловно, ждёт, только не знаю плохой или хороший. А с «геномом Евы» дело обстоит следующим образом. Конечно же мы понимали, что это лишь некий базис, на основе которого можно пытаться воссоздать генотип дэсмода, что там заблокированы какие–то гены, сообщающие дэсам все их многочисленные способности, потому что в нас эти способности практически не проявлены никоим образом и что эта ДНК является лишь фрагментом какой–то, во много раз более сложной, генетической структуры. И всё же мы решили попробовать разобраться в этом вопросе, – сказал Лёша и немного помолчав добавил: – И я надеюсь, мы с Вами скоро увидим, насколько нам это удалось.

– Я тоже хотел бы на это надеяться. Только скажи мне, пожалуйста, что мы сможем увидеть там, в случае если наши с тобой надежды не беспочвенны? – спросил я.

– Я думаю, что хотя бы одного малыша дэса. Когда, в конце концов, мы поняли, что с большей долей вероятности воссоздали их геном, то решено было создать на его основе самого дэсмода. Собственно, это будет генетическая копия той самой «Евы», праматери современного человечества. Так что нас с Вами, Андрей Николаевич, в скором времени, возможно, ждёт необыкновенная встреча, – сказал Лёша.

– Да, как говорится – «круг замкнулся». Сошлись конец и начало. Слушай, «академик», а ты не думаешь, что это событие и может послужить дэсам основанием для того, чтобы заблокировать нас во времени. Повод для них самый подходящий. Сам подумай, если после создания копии «Евы» у них могут возникнуть неприятности, то может быть им проще всего будет закончить всю эту их возню на нашей планете таким вот образом? – спросил я у Леши, на что он, насупившись, помолчал немного и сказал:

– Всё может быть. Конечно же, и этого нельзя сбрасывать со счёта. Но мне почему–то кажется, что этого не произойдёт. Посудите сами, Андрей Николаевич – для дэсов, как они сами нам недавно рассказали, проблематично устранение даже одного отдельного человека по той простой причине, что они не знают, как его смерть может повлиять на процессы, имеющие для них особое значение. Помните, «сетевой техник» говорил, что для принятия решения по ремонту Сети либо устранению кого–либо из «поголовья» необходимо заключение их «Службы контроля» и лишь когда те, «слазив в будущее», приходят к выводу что подобное «изъятие особи» не нанесёт большого вреда их деятельности – выдаётся нужное разрешение. Потому что жизнь каждого отдельного человека, да и вообще любого живого существа, это процесс, вплетённый в общее движение Вселенной. Так что только представьте себе, что может произойти, если они одним махом прервут развитие огромного биологического вида – такого, как наш. Последствия для дэсов могут быть самые катастрофические. Мало того, что они уже однажды вторгались в формирование земной биосферы, когда создавали наш вид. Хотя тогда воздействие их на биосферу было минимальным – точечным. Создавались отдельные поселения человеческих существ, которые вначале не оказывали заметного влияния на окружающую среду. А сейчас посмотрите, каковы последствия нашего пребывания на планете и согласитесь, что если они и не самые для планеты благоприятные, то всё же нельзя не признавать того, что человечество превратилось в «глобальный фактор», пускай и не самого лучшего свойства. Но, тем не менее, изъятие такого фактора повлечёт изменения в глобальном же масштабе и мне кажется они, безусловно, должны будут коснуться и дэсмодов, хотя им скорее всего и наплевать на то, что может случиться с Землёй, но совершенно не безразлична собственная судьба. Так что нет – не думаю, что они попытаются заблокировать нас в ближайшее время. Надеюсь, что у нас с Вами есть ещё в запасе пара лет для того, чтобы попробовать что–либо предпринять, – сказал Лёша.

– Ну вот, ещё одна лекция. Одно слово – «академик», – усмехнулся я и спросил: – Слушай, я вот тут не понимаю ещё одну вещь. Если мы с тобой результат деятельности дэсмодов, то откуда–то всё же должна была взяться биосфера на нашей планете, ведь не на пустом же месте создавали они тут свою «Ферму». Им для этого необходим был какой–то уже существовавший биологический вид, в данном случае высшие обезьяны. Ответь мне на такой вопрос – если биосфера существовала ещё до появления дэсмодов на Земле и эволюция тут совершенно ни при чём и всё это не было создано Природой, то, стало быть, тут без Господа Бога не обошлось, так что ли?

– Во–первых, я не вижу принципиальной разницы в том, как называть творческую силу, созидающую наш мир, да и вообще всю Вселенную. Кто–то называет её Богом, а эволюционисты взяли и назвали её Природой. Но если их спросить о том, что это такое эта их «Природа», то уверяю Вас, что ничего вразумительного мы от них не услышим. Потому что они и сами не знают ответа, а если и пытаются рассуждать на эту тему, то ничего кроме пошлых обыденностей сказать не могут. Я не стану сейчас даже пытаться ответить на этот ваш вопрос. Просто скажу то, что те законы, по которым развивается жизнь на Земле не имеют почти ничего общего с тем, что вдалбливали и продолжают вдалбливать нам в головы по сей день. Кстати, неплохо было бы разобраться, почему такое происходит и кто стоит за этим навязанным всему человечеству заблуждением, – сказал Лёша.

– Думаешь, без дэсов не обошлось? – усмехнувшись, спросил я.

– Уверен! – без обиняков ответил Лёша. – Им на руку, чтобы мы верили в постепенное развитие всего живого на Земле и наше здесь появление считали бы результатом естественного хода событий. Тогда для них снимаются многие вопросы, которые в ином случае пришлось бы решать им. А так всё спокойно! Существует легенда, в неё верят, она постепенно превращается в догму, а каждый, кто смеет возражать против неё, тут же предаётся осмеянию. Его объявляют либо «еретиком» от науки, либо сумасшедшим. Чего ещё дэсам желать? За них всё делают другие. Причём даже не понимая того, чему служат, считают, что служат истине, и готовы чуть ли не глотку перегрызть тому, кто не придерживается их взглядов.

– Может быть они все «отбракованные»? – в шутку предположил я.

– Мозги у них отбракованные! – зло произнёс Лёша и снова стал глядеть в окно, тем более что впереди показались залитые солнцем окраины Академгородка и совсем скоро, свернув с шоссе, я уже петлял между городских кварталов пытаясь, следуя указаниям Лёши, разыскать нужный нам корпус нужного института, в котором и располагалась лаборатория, где ждала нашего появления новая «Ева».

на главную